Текст книги "Британский лев на Босфоре"

Автор книги: Владилен Виноградов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Царские сановники сбились с ног, пытаясь сколотить хоть какое-то подобие коллективного демарша в защиту греков, но повсюду наталкивались на отказ. Каслри дал понять, что «британский кабинет хотел бы видеть Оттоманскую Порту одержавшей верх», и таким «простейшим способом устранить осложнения, возникшие на Востоке». Разрыв дипломатических отношений с Турцией, на который царь пошел летом 1821 г., не произвел ни малейшего впечатления в западных столицах. После отъезда Строганова из Стамбула лорд Стрэнгфорд беспрепятственно занял первое место в дипломатическом корпусе османской столицы.

В марте 1823 г. на собрании в лондонской таверне «Корона и якорь» был образован Греческий комитет. В него вошли видные представители либеральной знати (герцоги Глостер, Бедфорд, лорды Дж. Рассел, Гамильтон) и самые знаменитые тогдашние британцы – Джордж Гордон Байрон, Джереми Бентам, Дэвид Рикардо. Комитет выразил свое восхищение «величественным зрелищем нации (греческой. – Авт.), пробуждающейся к свету и свободе» и посетовал на то, что проявляющиеся к ней в Англии сочувствие и симпатии «принесли столь мало активных и благодетельных результатов».

Сталкиваясь на страницах нашей брошюры с проблемой – британская общественность и Балканы, – мы не раз будем вынуждены констатировать: много сочувствия и мало результатов. Энергия слов не воплощалась в энергию действий. Отсутствовали те многочисленные факторы, которые придавали в России силу и действенность движению солидарности с народами Балканского полуострова: сознание этнического родства, языковой близости, религиозной общности, многовековые исторические связи, использование греков, сербов, болгар на государственной службе, их роль в торговле, значительное югославянское и греческое население в нашей стране. Естественное и справедливое возмущение британской общественности формами и методами османского правления растворялось в речах и резолюциях. По отношению к греческому восстанию оно нашло выражение в сборе денежных средств и отъезде некоторых лиц, делавших это на свой страх и риск, на поля сражений в Элладу. Джордж Гордон Байрон, властитель умов и сердец молодежи, встретил смерть в осажденной турками греческой твердыне Мисолунги. Кроме него в Греции сражалось еще 80 выходцев с Британских островов.

Не все они были бескорыстными радетелями свободы. Здесь оказались подданные его величества, прибывшие отнюдь не по альтруистическим соображениям: генерал Р. Черч и адмирал Кохрейн. Первый в 1827 г. был назначен генералиссимусом всех вооруженных сил Эллады, второй встал во главе флота повстанцев. В Петербурге с растерянностью и беспокойством наблюдали, как крепли на полуострове позиции соперников, Англии и Франции, пока российская дипломатия занималась поисками химерических комбинаций с целью коллективного вмешательства в греко-турецкую войну.

Филэллинское движение не достигло размаха, способного повлиять на курс британского кабинета. Правительство умело играло на крайне преувеличенных в Британии представлениях насчет экспансионистского потенциала– царизма. При всех обострениях обстановки на свет божий извлекался жупел «русской угрозы», поднимался крик насчет «опасности», будто бы нависшей над Индией. Русофобство превратилось в немаловажный фактор, развязывавший кабинету руки в его антирусской, а по сути дела и антибалканской политике. Австрийский посол П. Эстерхази сообщал своему правительству относительно умонастроений в Британской столице: «Публика здесь, конечно, рассматривает ее в либеральном плане, но не желает, чтобы свобода Греции была достигнута за счет русского преобладания в Средиземном море».

В парламенте раздавались и первые, еще робкие голоса тех, кто помышлял о крутой переориентации в ближневосточных и балканских делах. Граф Гровенор полагал: «если все нации объединят усилия для создания независимой Греции, она превратится в барьер, о который разобьется гигантская сила России». Лорды Эрскин (виг) и Абердин (тори) представили правительству записку, советуя поддержать Грецию и сделать ее потом оплотом против русского влияния в Средиземноморье.

Но пока что власть предержащие пропускали эти призывы мимо ушей: посягать на «старого друга» Османскую империю (выражение герцога Веллингтона), добросовестно выполнявшую роль стража британских интересов в Проливах, рушить прочные позиции в Стамбуле, ставить под угрозу значительные коммерческие интересы в обширных владениях султана, – ради чего? ради рождения маленького, неизбежно слабого на первых порах греческого государства, жители которого связаны с Россией традиционными узами симпатии? Да идти при этом на риск русско-турецкого конфликта, – ибо одни греки с Портой не справятся, – с его непредсказуемыми последствиями? Все это было совершенно неприемлемо для Уайт-холла. Что касается соображений гуманности, прогресса и цивилизации, то ими уснащались парламентские речи и выступления перед избирателями; в практической политике они отметались прочь: «…Я не хочу даже обращать внимания на моральный долг, связанный с туманными идеями гуманизма», – так выражался Каслри в депеше послу в Петербурге Бэдж-готу, – и ради этого «способствовать прогрессирующим в Греции повстанческим действиям», подвергать опасности сложившуюся в Европе политическую систему.

Таковы были предсмертные заветы Каслри. В последние годы жизни множились признаки его душевной болезни, учащались приступы мании подозрительности и безотчетного страха. Несколько раз его близким удавалось пресечь его покушения на самоубийство. У министра отобрали пистолеты и бритвы. Но уследить за впавшим в безумие человеком им все же не удалось: 12 августа 1822 г., оставшись без присмотра в своем загородном доме, Роберт Каслри зарезался перочинным ножом…

Джордж Каннинг

и курс на гибкое статус-кво

Встал вопрос о преемнике. Многое говорило в пользу Джорджа Каннинга: опыт в делах внешней политики (кроме руководства Форин Оффис он побывал на посту посланника в Лиссабоне); парламентский авторитет; красноречие; связи с торгово-промышленными кругами (представительство интересов торговой столицы страны, Ливерпуля, в палате общин); давнее, с университетских времен, знакомство и близость с премьер-министром лордом Ливерпулом, – все это повышало его шансы. Но существовали обстоятельства иного свойства: неприязнь тогдашних «твердолобых» в собственной партии тори (а к их числу принадлежал и «железный герцог» Артур Веллингтон), подозрительность и враждебность короля Георга IV.

Последнее объяснялось обстоятельствами не только политического, но и личного свойства. Георг IV вошел в историю как «пьяница, обжора, двоеженец и растратчик народных денег». Это – характеристика видного писателя Ричарда Олдингтона. Несколько смягчала вину Георга, в глазах среднего британца, его страсть к крикету и скачкам.

В личной жизни Георгу не повезло. Смолоду он тайно женился на девице Фицгерберт. Отец пришел в ужас, узнав о подобном мезальянсе. И принц вторично обвенчался, на этот раз с одной из «страхолюдных княжен» (выражение самого жениха), которыми изобиловала Германия. В день бракосочетания жених напился до такой степени, что братьям пришлось держать его под руки у алтаря – иначе он рухнул бы к ногам пастора. Вскоре после рождения дочери супруги расстались; Каролина уехала на континент, и оба пустились во все тяжкие…

Прошло больше двадцати лет. Каролина весело проводила время. Но с воцарением Георга IV она вспомнила, что стала законной королевой, и отправилась в путь, намереваясь короноваться в Вестминстере.

Георг объявил потрясенным министрам, что намерен возбудить бракоразводный процесс – как полагалось для особы его ранга – в парламенте.

Большей приманки для жаждавшей власти либеральной оппозиции и быть не могло. Некоторые министры, в их числе Каннинг, занимавший скромный пост, вышли в отставку, не желая быть причастными к скандалу. И, под «непрекращающееся кошачье завывание клеветнических листков, сопровождаемое ужасающе-вульгарными карикатурами» (Р. Олдингтон), процесс начался. Открылись факты, которые невозможно было оправдать. Кабинет Ливер-пула, пытавшийся защитить короля, зашатался. Его большинство в палате общин сократилось в угрожающей степени. Правительство покинуло монарха в беде; дело прекратили; единственно, чего удалось добиться – так это выдворения строптивой Каролины назад на континент.

Георг не забыл и не простил нелояльного, как ему представлялось, поведения Каннинга в тяжелый для него час. Его неприязнь к парламентской системе после судебного испытания превратилась в отвращение. Случалось, он делал иностранным дипломатам признания, кощунственные в устах конституционного монарха: «Я скорее стал бы чистильщиком сапог, чем членом этого отвратительного парламента». Доротея (Дарья) Христофоровна Ливен, супруга российского посла (и сестра будущего шефа жандармов А. X. Бенкендорфа), дама, хорошо осведомленная не только в лондонских светских, но и в политических делах, хозяйка влиятельного салона, непременный участник кружка, именовавшегося «королевской камарильей», приводит следующий отзыв Георга о Каннинге: «Это мерзавец, которого я ненавижу все больше с каждым днем».

Резкость суждений, к которой прибегал Каннинг, характеризуя как лидеров оппозиции вигой, так и безликих членов собственной партии, притом не только в речах, но и, что особенно обижало, в эпиграммах, отнюдь не способствовала его популярности среди коллег. Говорили, что с каждым значительным выступлением в палате общин число его врагов увеличивается. И все же Каннинг одолел соперников; ему были вручены печати министерства иностранных дел. К руководству делами пришел опытный и широко мыслящий политик, который, в отличие от Каслри, не участвовал в мирном урегулировании 1814–1815 гг. и не питал склонности к совещаниям с континентальными союзниками (а таковыми формально числились Австрия, Россия и Пруссия).

Ситуация в самой Великобритании, расстановка сил в господствующем классе властно требовали активной имперской политики. Россия, Пруссия, да и вся Германия не для того сражались с наполеоновской Францией, чтобы превращаться в рынок для британской промышленной продукции. Державы Европы одна за другой огораживали себя высокой таможенной стеной и под ее защитой в той или иной мере шло развитие национальной индустрии. Пробиваться на их рынки стало труднее. Военный бум сменился в Великобритании чем-то вроде стагнации; 1825 годом датируют первый в истории мировой промышленный кризис. Трудности переживало и сельское хозяйство; в условиях объявленной Наполеоном континентальной блокады выращиваемое британскими фермерами зерно шло нарасхват, и цены стояли высокие. Теперь над сельским хозяйством нависла туча континентальной конкуренции. Английский историк Дж. Марриот описывает послевоенную Англию в мрачных тонах: «Дикая скачка цен угрожала разорением и промышленности, и сельскому хозяйству… Состоятельные фермеры, не говоря уже об их батраках, превращались в пауперов на содержании приходов; кредит терпел крушение; банки повсеместно переживали тяжелые времена. Не лучше обстояли дела в промышленности. Экспорт падал, тысячи работников, особенно в угольной и металлургической отраслях, были вышвырнуты с производства. Нужда рождала беспорядки».

В августе 1819 г. громадный митинг рабочих, требовавших всеобщего избирательного права, на поле Св. Петра близ Манчестера, был разогнан кавалеристами, зарубившими множество людей. В Великобритании в 30-е годы зародилось первое организованное движение пролетариата – чартистское. В высших кругах тревожились. Р. Каслри свидетельствовал в одном их своих циркуляров: «Энергия государства должна быть направлена целиком на объединение здравомыслящих людей в защиту существующих институтов, на подавление предательских настроений и недовольства, со всей определенностью проявляющегося и распространяющегося в низших классах».

Рознь царила и «наверху». Промышленная буржуазия, сказочно окрепшая и обогатившаяся за ^двадцать с лишним военных лет, пребывала на задворках государственных дел. Страной по традиции управляли лэндлорды, опираясь на архаическую систему выборов. Промышленники рвались к власти и думали достичь этого, перекроив карту избирательных округов, приведя ее в соответствие с жизненными реалиями. Ни один здравый ум не мог объяснить, почему Манчестер, индустриальный брат торгового Ливерпуля, не имел парламентского представительства.

Тори, – Каннинг в том числе, – как выразители интересов крупных землевладельцев, противились реформе. Но чтобы погасить недовольство, они должны были в максимальной степени учитывать экономические интересы промышленников, захватывая для них все новые и новые рынки. Каннинг, в течение нескольких лет представлявший в палате общин Ливерпуль, основательно познакомился с настроениями «торговых классов» и умело служил им, заняв свой высокий пост.

Новый руководитель внешней политики Великобритании скоро прослыл в Европе нарушителем спокойствия и потрясателем основ. Игнорируя протесты континентальных монархов, он повел дело к признанию самостоятельности восставших против испанской короны латиноамериканских колоний, обеспечив в них значительные преимущества британскому капиталу.

Радужные перспективы открывались перед Великобританией и в Греции. Самоудаление российской дипломатии из Османских владений сыграло наруку Лондону. Именно Форин оффис воспользовался ситуацией «ни мира, ни войны», создавшейся после отъезда из Стамбула Г. А. Строганова вместе с персоналом миссии. К. В. Нессельроде не раз подчеркивал, что в Греции нет ни русских агентов, ни волонтеров, в доказательство стремления Петербурга действовать только сообща. Никто не оценил принесенных жертв. Покинутые греки обратились к Каннингу. В Англию прибыли делегаты временного правительства И. Орландос и А. Луриотис с просьбой о займе. Финансовым кругам Сити ситуация представлялась рискованной, – как никак, «бунтовщики», и в случае подавления восстания – с кого спросить деньги? Все же банкирский дом Лонгем, О'Брайен и Ко взялся за размещение займа в 800 тыс. фунтов стерлингов. В Греции это было воспринято как ободряющий сигнал.

25 марта 1823 г. Каннинг объявил о признании греков воюющей стороной. Сам он объяснил свой шаг соображениями практического свойства: вооруженные суда повстанцев хозяйничали в Эгейском море; их капитаны, не искушенные в тонкостях международного морского права, задерживали не только турецкие, но и прочие, в том числе британские суда. «Турки не способны обеспечить безопасность британской торговли, – так объяснял свой шаг перед дворами Каннинг. – Следовательно, мы должны были рассматривать греков либо как пиратов, либо как воюющую сторону». Понятно, что расправляться с борцами за свободу как с морскими разбойниками, не годилось, и вот последовало признание, – таков был смысл объяснений руководителя внешнеполитического ведомства.

Конечно же, значение акции Каннинга выходило далеко за рамки простой защиты коммерции. Каннинг нанес новый удар по принципам Священного союза. «Мы слывем ныне за якобинский клуб в Европе», – эти слова герцога Веллингтона выражали настроение тори старой закалки. Георг IV, прикованный подагрой к постели, пригласил к себе российского посла X. А. Ливена и излил ему душу: «…К сожалению, после потери своего старого и верного друга Каслри, его кабинет идет прочь от союза монархов, который он считает «самым надежным залогом европейского спокойствия». Каннинга король назвал «индивидумом, ведущим политику Англии по ложному пути» и поведал послу о своих попытках выжить строптивого министра с его поста.

Зачитать лично тронную речь, содержавшую заявление о признании латиноамериканских республик было свыше сил Георга. Он схитрил, объявив, что потерял искусственную челюсть; негоже-де парламенту слушать шепелявое бормотанье с высоты трона…

Ливен и сам предавался печальным раздумьям насчет «популярности, которую мистер Каннинг сумел завоевать»; его отставка вызовет падение всего кабинета. В основе же – латиноамериканская политика: «Увлекаемые страстью к наживе, охваченные беспокойством по поводу размещения громадных капиталов, которыми они располагают, все классы населения, от последнего торговца до представителя высшей аристократии, толпой устремились на это широкое поприще…»

Что касается греков, то радужные надежды, появившиеся после признания их воюющей стороной, были скоро развеяны.

Лично, по-человечески, душой, Каннинг, вполне вероятно, симпатизировал Элладе. Эти настроения можно обнаружить в его поэтических опытах. Нс беремся судить о совершенстве его стихов, – это дело литераторов, – но рифмовать строки он умел. А широта культурных интересов и активная политическая деятельность давали множество сюжетов и лирических, и публицистических. Печататься как поэт, автор политической сатиры, он начал еще в конце XVIII века в «Антиякобинце», и само название журнала показывает, что Каннинг впряг своего Пегаса в колесницу контрреволюции. В молодости Каннинг был не чужд охватившему Европу интересу к древней Элладе и ее классическому наследству. Пролил он поэтическую слезу и по поводу страданий современных ему греков под османским игом.

Но как политик Каннинг был начисто лишен малейших признаков сентиментальности, и на соблазнительные предложения греков отвечал довольно холодно. Секретарь временного греческого правительства Панайотис Родиос направил ему письмо, содержавшее многозначительные для Уайт-холла намеки: свободная Греция будет содействовать британским интересам. «Торговля – это душа прогресса, а где, как не в правой руке Европы, каковой является Греция, эта торговля будет процветать?» Британия обретет здесь «барьер» «против расширения громадной европейской державы» (понимай – России), надежную точку опоры для сохранения баланса сил на континенте. Выражалась надежда «на помощь и покровительство филантропической (!) английской нации».

Каннинг принял к сведению обещания и комплименты, однако заявил, что во имя дружбы с Элладой не намерен портить отношения с Турцией. Менять основы традиционного проосманского курса на Ближнем Востоке и Балканах он не собирался, да ему и не позволили бы это осуществить, возникни у него подобное желание Воспрянувших духом греков он осадил довольно бесцеремонно, заявив им: «Нельзя ожидать, чтобы британское правительство, связанное с Портой отношениями дружбы и векового сотрудничества, которые Порта не нарушала, ввязалась в неспровоцированные враждебные действия против нее в чужом споре».

Но внести кое-какие перемены в греко-турецкие отношения, чтобы прекратить мешавший морской торговле, будораживший Европу конфликт, чреватый русско-турецкой войной с ее непредсказуемыми последствиями, было крайне желательно. В письме к членам временного греческого правительства от 1 декабря 1824 г. Каннинг дал им понять, что не отвергнет их просьбы о посредничестве, буде она поступит, и занялся поисками комбинации, приемлемой для Турции (а потому очень умеренной). Только злая нужда могла побудить греков согласиться на столь далеко идущие уступки. Их собрание еще в 1821 г. провозгласило независимость конечной целью революции. В начале 1824 г. Александр I и К. В. Нессельроде направили державам «Записку об умиротворении Греции», предусматривавшую образование трех автономных княжеств под эгидой Порты.

Греки отвергли этот компромиссный план, заявив, что их нация достойна независимости.

Но затем для восставших наступила полоса неудач. Их лагерь был ослаблен длительными междоусобицами. Шла ожесточенная борьба между группировками за власть (крупные землевладельцы, с одной стороны, торговая буржуазия и судовладельцы – с другой). Личное соперничество вождей подливало масло в пламень раздоров. И когда султан призвал к себе на помощь своего могущественного вассала, пашу Египта Мухаммеда Али, наступила самая тяжелая и трагическая пора в ходе восстания, длившегося уже пятый год.

В феврале 1825 г. две обученные и вооруженные французами египетские дивизии высадились под Медоном. Командовал ими сын Мухаммеда Али Ибрагим, способный полководец. Египтяне и турки заняли остров Сфактерию, взяли штурмом крепость и порт Наварин; правда, марш на Навплию не удался, но все, что лежало на пути войск, превратилось в руины; «Ибрагим паша… прошел по Морее, предав ее огню, проливая потоки крови. Он жег и разрушал города и села, вырезал обитателей, превращал женщин и детей в рабов…»

В критической ситуации греки стали искать покровителей. В условиях самоустранения российской дипломатии их взоры обратились к Лондону. Осенью 1825 г. греческое правительство Направило в британскую столицу «Акт подчинения», прося корону и кабинет уладить конфликт и установить над страной британский протекторат. Именно тогда и произошла описанная выше беседа Каннинга с греческими уполномоченными, Луриотисом и Орландосом, не оставившая у последних сомнения: Греция на условиях ссоры с Портой Лондону не нужна. Он посоветовал своим собеседникам заняться поисками путей примирения с Турцией. Луриотис и Орландос в тревоге ответили, что греки решились добиться независимости или умереть. Тогда им следует рассчитывать только на себя, – заявил министр.

Чтобы у повстанцев не оставалось иллюзий, была опубликована королевская прокламация о нейтралитете в происходившей на Балканском полуострове войне. Обращение греков в нем обходилось молчанием – кабинет свидетельствовал свою лояльность в отношении Блистательной Порты.

Еще один зондаж насчет возможного прекращения конфликта на Балканах при устранении России и единоличном британском посредничестве был произведен поздней осенью 1825 г., в ходе путешествия Чарлза Стрэтфорд-Каннинга, двоюродного брата министра и его доверенного лица, в Стамбул, куда он был назначен послом. «Бессмысленно полагать, что Грецию можно вернуть к прежним отношениям с Портой», – инструктировал его Каннинг. Подыскать приемлемую для Британии комбинацию и надлежало дипломату.

Поездка Стратфорда растянулась на месяцы – ибо он начал осуществлять свою миссию задолго до прибытия к месту назначения. В Женеве он навестил Иоанна Каподистрию, все еще числившегося российским статс-секретарем, но отстраненного от дел по причине слишком пылкого сочувствия делу греков. В беседе с ним англичанин стал развивать мысли, якобы собственные: «Греция еще не доросла до того, чтобы существовать как свободный и независимый народ; лишь хорошее воспитание может возвысить ее до подобного состояния». А до этого грекам было бы не худо «поставить себя, подобно Ионическим островам, под исключительный протекторат Великобритании».

Каково было слушать эти рассуждения горячему греческому патриоту, уроженцу острова Корфу и противнику британского господства! Каподистрия ответил, сдерживая негодование: «Греция вправе ожидать большей и лучшей судьбы, нежели колониальное существование, на которое обречены Ионические острова».

В Неаполе Стрэтфорд погрузился на корабль, но снова прервал путешествие у острова Идра. Здесь на борту парусника он встретился с тремя греческими министрами. Когда собеседники упомянули о независимости своей страны как условии примирения с Портой, Стрэтфорд прервал их, сказав, что с подобным предложением обращаться в Стамбул бесполезно. Но разговор на этом не оборвался, и, хотя греки воздержались от формальных обязательств, у дипломата сложилось впечатление, что продолжающаяся борьба и истощение сил побудят их пойти на уступки и согласиться на автономию.

С этим багажом и подробной инструкцией Каннинга Стрэтфорд прибыл в турецкую столицу. Он должен был напомнить Порте, «какие усилия и граничащую с принуждением настойчивость» пришлось употребить Сент Джеймскому кабинету, чтобы «удержать русское правительство и народ… в покое и предотвратить объявление войны… в защиту нации, исповедующей с ними одну религию». Лондон и впредь будет прилагать максимум стараний, чтобы пресечь «воинственные наклонности» русской общественности, однако возможности его не беспредельны. В заключение послу надлежало предложить Порте посредничество своего правительства в улаживании конфликта с греками.

Но до заключительной части инструкции Стратфорд в беседе с реис-эффенди не добрался. Турецкий сановник обвинил его во вмешательстве во внутренние дела империи «коя, волею всевышнего, является свободной и независимой», в стремлении встать между законным монархом и его взбунтовавшимися подданными. Иного решения, кроме полного подчинения опустошенной Эллады, турки не воспринимали.

Надежды Каннинга на то, что удастся ликвидировать конфликт, устранив Россию, рассыпались, столкнувшись с упрямством Порты. Да и российская дипломатия проявляла явное стремление сбросить с себя оковы европейского сотрудничества. Тут уже возникала перспектива иного решения, а именно – в треугольнике Россия – Османская империя – Греция и без «услуг» Великобритании, что внушало Лондону крайние опасения.

Постепенно в Петербурге раскусили тактику Каннинга: глава Форин оффис поначалу с одобрением встречал очередное русское предложение; затем он погружался в раздумья, в ходе которых, – а размышлял он месяцами – у него возникали сомнения, удастся ли уговорить Порту согласиться на предлагаемые меры (принуждение он отвергал с порога).

В 1824 г. появились опасные, с точки зрения Лондона, признаки раздражения Петербурга, высказанные пока еще в очень осторожной форме: послу в Вене Татищеву было предписано доверительно заявить, что лично он, Дмитрий Павлович Татищев, полагает, что Россия может и сама завершить дело, в котором не пожелали с ней сотрудничать союзники. Австрийскому канцлеру Меттерниху было сказано, что его поведение облегчает «отступничество, которое замышляет глава лондонского кабинета». В канун нового 1825 года глава внешнеполитического ведомства К. В. Нессельроде, по предписанию царя, предложил Ливену прекратить всякие переговоры, и даже частные беседы, на греческие сюжеты. Затем последовало подобное же указание представителям в Вене и Берлине. Российская дипломатия явно выходила на путь единоличных решений и самостоятельных действий. «Управлявший Россией с почтовой коляски», по выражению П. А. Вяземского, Александр I, перед последним в своей жизни путешествием, оборвавшимся в Таганроге, распорядился устроить нечто вроде опроса мнений среди ведущих дипломатов: как выйти из тупика на Балканах?

Ответы, положенные на стол нового самодержца, Николая I, были на редкость единодушны. К. О. Поццо ди Борго писал из Парижа: «Ни Европа, ни турки, ни греки не обращают на нас ни малейшего внимания». Выход один – война; вмешательства держав опасаться не следует; даже Меттерних ограничился «изворотливостью» и «интригами». Г. А. Строганов, оставшийся не у дел посланник в Стамбуле, полагал: «Вмешательство держав в спор между Россией и Портой вылилось в непрекращающиеся лживые заверения, за которые пришлось расплачиваться кровью тысяч христиан… Православных христиан толкают в пропасть исключительно из ненависти к России». Последняя же стала «хранительницей принципов, которые, по-видимому, обязательны лишь для нее, должны применяться только за ее счет и в ущерб ее правам». Это был уже прямой выпад против установлений Священного союза… X. А. Ливен высказывался в пользу военных действий; он полагал, что антирусского блока держав опасаться не следует. Его депеша от 18(30) октября 1825 г. заключалась многозначительной фразой: «Англия уже ищет нас».

Каннинг осознал, что в своей игре он подошел к опасной черте, что дальнейшие попытки отстранить Россию от участия в решении греческого вопроса и новые препятствия в урегулировании балканских дел могут привести к тому, что отстраненной окажется сама Великобритания. Надо было возобновлять контакты, но уже с целью поиска компромиссов.

Министр почувствовал тягу к беседам в салоне княгини Дарьи Христофоровны Ливен: «Мистер Каннинг начал вести со мной сладкие речи. Он воображает, что завоюет мое сердце в пять дней», – сообщала эта дама от дипломатии в письме Меттерниху.

Вскоре ее супруг запросил санкции на обмен мнениями в официальной форме, и получил согласие. Каннинг удалился на отдых в небольшой приморский городок Сифорд. Чета Ливенов в то же самое время почувствовала желание отвлечься от светских раутов и поселилась в Брайтоне. Под шум морского прибоя протекали беседы…

Министр просил сохранять их в строжайшей тайне: Пруссия, по его словам, весом на Востоке не пользуется и, стало быть, нечего думать об ее позиции; Австрия столь враждебна грекам, что всякое ее вмешательство будет им на пагубу; французский кабинет Каннинг характеризовал как «низкий и злокозненный». Британским твердолобым про-туркам и подавно не следовало знать о готовящемся сближении с Россией. Поэтому Каннинг намерен был информировать о ходе переговоров лишь премьер-министра графа Ливерпула, герцога Веллингтона и, в самой общей форме – короля. Даже посол в Петербурге лорд Перси Стрэнфорд был отстранен от них, ибо, по нелестной характеристике своего шефа, отличался «весьма сомнительной правдивостью».

Ливен, запамятовав, что совсем недавно вместе с королем перемывал косточки Каннингу, намекнул на то, что излишне держать Георга в курсе дел по причине его всем известной болтливости. Каннинг в мягкой форме возразил: конституция есть конституция…

Стороны шли на сближение, хоть и преследовали разные цели. Каннинг стремился не допустить единоличных действий России на Балканах, связать ей руки и достигнуть приемлемого для Порты и вынужденного для присмиревших греков компромисса. В доверительной беседе (не с Ливеном конечно) он излагал свои замыслы так: «Я надеюсь спасти греков без войны, запугивая турок именем России».

Петербургу нужно было продемонстрировать свою добрую волю к согласию, дабы нейтрализовать могущественную Великобританию в весьма вероятном русско-турецком конфликте. Его изоляция на внешнеполитической арене прекращалась.

Весной 1826 г. представился удобный случай для продолжения переговоров на самом высшем уровне: по случаю коронации Николая I в Петербург съехались высокопоставленные иностранцы, хором славившие нового самодержца, залившего кровью декабристов подножье трона. Король Георг IV при вручении Ливеном новых верительных грамот, выразил «глубокое восхищение» Николаем, который «заслужил признательность всех зарубежных суверенов, оказав громадную услугу всем тронам». Не преминул отправить поздравление и Каннинг, усмотревший в действиях царя «величие, мудрость и умеренность».