Текст книги "Гость из будущего. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Влад Порошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11

Что могут делать в полночь в лесу актёры: Олег Видов, Лев Прыгунов, Савелий Крамаров, Владимир Высоцкий, Андрей Миронов, а так же режиссёры: Василий Шукшин и Ян Нахамчук, по прозвищу Феллини, если это не съёмки кино и не групповое умопомешательство? И правильный ответ: ничего. Однако, как бы это не выглядело дико, в эту ночь вся названная мной «киношная банда» сидела в кустах недалеко от пляжа города Зеленогорска, при этом сидела тихо и не «чирикала». Потому что в засаде нужно либо молчать в тряпочку, либо голосом изображать кукушку, если был такой уговор между соратниками.

– Наверное, сегодня не придут, – первым не выдержал игру в молчанку Миронов.

– Ты ещё покричи, – прошипел Шукшин. – Придут, никуда не денутся. Я сердцем чую. У меня чуйка.

«Пинкертоны недоделанные», – усмехнулся я про себя и ещё раз поразился тому – как тесен мир. Оказывается те нехорошие люди, которые чуть не надругались над Людой Марченко, которые чуть не задушили Льва Прыгунова, потом чуть-чуть не сломали мне ребро, а на следующий день побили и ограбили Василия Шукшина и Владимира Высоцкого, это были одни и те же люди. Одна и та же компания туристов, что приехала сюда, дабы побухать, побуянить и над кем-нибудь поизмываться. Странно, что они после первого инцидента никуда не перекочевали. Значит совсем безмозглые и отмороженные.

– Тихо там, – буркнул я. – Если через пять минут их здесь не будет, то они либо смылись, либо куражатся в другом месте. Следовательно, пойдём дальше вдоль всего зеленогорского пляжа.

– Странно, что они всегда пьют в одном месте, – пророкотал Высоцкий.

– Как раз логично, – не согласился Прыгунов. – Во-первых, в одиннадцать всё уже закрыто. Во-вторых, если они тут снимают комнату, то стараются перед хозяевами выглядеть прилично и держать фасон.

– Чтобы те милицию не позвали, – поддакнул Видов.

– Сидеть надоело, – заворчал Крамаров. – У нас сейчас на даче танцы. А мы тут за здорово живешь комаров кормим.

– Всё с тобой понятно, Сава, – прошептал Шукшин. – Не терпится с Валькой Титовой покрутить, ха-ха. Только она сегодня с мужем, не всё коту масленица.

– Чья бы корова мычала, – обиделся Савелий. – И потом у нас с Валей товарищеские отношения. Просто сидеть надоело.

– Да тихо, вы, – прошипел я. – Видите, мёртвые с косами стоят и тишина?

Вся компания как по команде, разом вытянув шеи, попыталась рассмотреть берег моря. И я уже хотел было захохотать, как вдруг послышались пьяные голоса. Причём в несколько мужских тембров вплеталось пару женских.

«То, что пьяные – это очень хорошо, – подумал я. – Тем проще пройдёт карательный рейд и последующая экзекуция. Только недооценивать противника и расслабляться никак нельзя. Эти „туристы“ опытные и прожжённые бойцы, а мои солдатики все как на подбор – боксёры-любители». В моих висках тут же застучало, кулаки непроизвольно сжались, и адреналин моментально выбросился в кровь. Тем временем компания «ползучих гадов», которую мы поджидали, стала рассаживаться на большое бревно и разводить костёр. И до нас стали долетать отдельные обрывки разговоров. Женщины возмущались тем, что это не летний домик на берегу моря и что они так не договаривались. А мужики, гогоча, уверяли, что сейчас ещё немного накатят под шашлычок и пойдут в обещанный домик.

– Верёвки с собой? – прошептал я.

– Да, обе, две штуки, – взволнованно ответил Андрей Миронов.

– Почему две, когда их пятеро? – заворчал Василий Шукшин, кивнув головой в сторону компании мерзавцев.

– Сколько нашёл, столько и взял, – обиделся будущий кумир миллионов советских женщин.

– Фотоаппарат к бою готов? – спросил я.

– Готов, только он без плёнки, – усмехнулся Миронов.

– Фотоаппарат-то нам зачем? – хохотнул Крамаров.

– Всё логично, Савка, – прошептал Высоцкий. – Сейчас мы этим гадам надаём шелобанов. Вернём свои деньги. А сфоткаем их так, для понта, чтобы эти мерзотные хари здесь больше не маячили.

– Слушай мою команду, – пробурчал я, начиная разминать кисти рук. – Сейчас выхожу я и иду к морю, шатаясь словно пьяный. Эти черти ко мне цепляются, просят закурить, потом позвонить, потом потребуют денег. И как только я их начину мутузить, выскакиваете из засады. Дальше работаем по обстоятельствам.

– А фотоаппарат? – прошептал Андрей Миронов.

– Фотоаппарат держи при себе, и в драку не лезь, – рыкнул я.

– Что-то я не понял, а зачем они попросят позвонить? – удивился Олег Видов.

– Позвонить? – зло усмехнулся я, уже морально готовый к драке. – Это значит позвонить мелочью, которая случайно завалялась в карманах. Тишина на площадке, камера, мотор, экшен, – сказал я скорее сам себе и одним большим прыжком выскочил из кустов на открытое пространство галечно-песочного пляжа.

Мозг, который перешёл в боевой режим, моментально стал оценивать самые мелкие детали той местности, где предстояло проучить врага. И я мысленно перекрестился, убедившись, что больших валунов поблизости нет. Что касается освещения, то жёлтый серп луны ярким пятном выделялся на фоне бледно-синего неба, и мои глаза, привыкшие к сумраку, различали окружающую обстановку довольно чётко. Дополнительный свет падал и от костра, который успели развести наши недруги. А вот море доселе спокойное вдруг не на шутку разбуянилось, и его метровые волны с громким шумом стали накатывать на берег. Это означало, что крики предстоящей баталии вряд ли будут услышаны. И я, медленно шатаясь, побрёл мимо сидящей на бревне компании к морю.

– Глянь, Сизый, ха-ха, бродягу, б…ть, какого-то сюда занесло! – хохотнул один из наших старых знакомых хулиганов. – Ты кто, чудило⁈

– Мальчики, а я хочу мяса! – пискнула какая-то девица.

– Будет тебе сейчас и мясо, и ещё кое-чё интересное! – загоготал другой мужской голос.

– Эй, я тебе вопрос задал⁈ – крикнул мне в спину тот, у кого сильнее всех чесались кулаки.

А я всё так же приближался к кромке моря, не обращая ни на кого внимания. Мне нужно было, чтобы шайка наших бандюганов растянулась на несколько метров. Так как лупить мерзавцев по одиночке гораздо сподручнее, чем всех разом. Наконец, за моей спиной послышались торопливые шаги.

«Началась движуха», – улыбнулся я и остановился на месте. И как только моего плеча коснулась рука самого нетрепливого злодея, резко развернулся и пробил хлёстко и точно в челюсть. Резкий звук удара кулаком в лицо на общем шуме морских волн прозвучал не столь впечатляюще. Зато гопник очень потешно и эффектно грохнулся на задницу. Поэтому к нему на выручку тут же бросились ещё двое бандюганов, которые всё ещё считали себя весёлыми охотниками, а не затравленной жертвой.

– Ты чё, сука! – рявкнул, сидящий на попе гопник.

– Извини, братан, – пьяно пробормотал я и глупо улыбнулся.

– Да я тебя сейчас! – заревел он, но вставая с песка, мгновенно получил смачный удар ногой в «репу».

«Один готов», – улыбнулся я и резко ушёл с линии атаки второго подбежавшего ко мне драчуна. И тот, размахивая руками, словно мельницами, пронёсся мимо, за что-то запнулся и нырнул головой в набежавшую из Финского залива волну. А вот третий гопник атаковал более профессионально. Он выбросил в меня боксёрскую двоечку, нырнул вниз и провёл, хорошо поставленный, левый хук. Лишь чудом мне удалось уклониться, и его кулак зацепил подбородок только по касательной.

– Ха! – резко крикнул я и неожиданно для гопника пробил правой ногой точно в живот, угодив тому пяткой в солнечное сплетение.

Бандюган в доли секунды сложился пополам и захрипел. А его товарищ, искупавшись в море, всё ещё не понимая, что «дело табак и пора делать ноги», бросился на меня, выставив руки вперёд, чтобы ухватить за рубаху. «Раньше нужно было идти в захват», – зло улыбнулся я и выбросил навстречу красивый уро-маваши-гери, удар левой ногой в область головы. И в это раз моя пятка влетела точно в «бороду». После чего противник, немедленно почувствовав недомогание, упал в «обморок».

– Третий готов, – сказал я вслух, посмотрев, как идут дела на «втором фронте».

А там к тому времени моя киношная банда одного, самого пьяного, уже успела скрутить и связать. Его караулили Андрей Миронов и Сава Крамаров. А вот второго здорового и прыткого «гада» взять моим коллегам никак не удавалось. Более того, когда я подбежал на помощь, Владимир Высоцкий стирал с лица кровь, Олег Видов сидел на одном колене и, держась за бок, хватал ртом воздух. И только Василий Шукшин и Лёва Прыгунов продолжали атаковать здоровяка. Они по очереди выбрасывались на него то справа, то слева, а тот длинными и размашистыми ударами отгонял их обратно на дистанцию.

«А ведь это он чуть Лёвку не задушил», – подумал я и, разбежавшись как перед пробитием штрафного футбольного удара, прыгнул двумя ногами вперёд. И через мгновенье обе мои пятки воткнулись в широкую богатырскую грудь самого крупного гопника. Здоровяк охнул и грохнулся на спину, а я растянулся на песке.

– Лежать, сука! – заорал Шукшин, подбежав с правого бока. – Дёрнешься, запинаем, б…ть, насмерть! Печень и почки отобьём, на х…й!

– Андрюха, давай фотографируй этого козла, – прошипел Прыгунов, пока я с чувством выполненного долга поднимался на ноги.

– Чё вы к нам привязались? – словно загнанный волк осклабился поверженный гопник.

– А ты как хотел, ушлёпок? – прорычал я. – Третий день здесь куражитесь и думаете, всё будет шито-крыто? Сколько верёвочке не виться, а концу быть.

– Ааа, – захихикал здоровяк, – так это ты три дня назад Сизому нос сломал? Здорово ногами машешь, нечего сказать. Без тебя бы эти гаврики не справились, – зло зыркнул он на моих коллег по киношному цеху. – Говорил я, что нужно было ехать на Черное море.

– Индюк тоже много говорил, да в суп взял и угодил, – прорычал Василий Шукшин.

* * *

В обратную дорогу к даче хирурга Углова за нами увязались эти две, освобождённые из лап хулиганов дамы. Они в полутьме узнали в Андрее Миронове актёра из кинокомедии «Три плюс два» и, послав компанию гопников куда подальше, поспешили следом. Лично у меня вновь заболел левый бок, и часть дороги вдоль побережья я угрюмо помалкивал. Зато мои коллеги без устали тараторили, рассказывая друг другу, кто кого и куда приложил. Мне этот момент чем-то напомнил детство, когда после разборок с хулиганами из соседнего района громче всех хвастались именно те, кто меньше всего дрался.

– Слушай, Феллини, – заговорил со мной Шукшин, – а ты в курсе, что сегодня ещё раз показали твой фильм? Вы-то до последнего репетировали на даче и на полдник не пошли. А Пырьев, Герасимов и Бондарчук попросили у организаторов устроить ещё один закрытый показ. Удивлён?

В другой ситуации я возможно не только бы удивился, но и устроил бы скандал. Но после поединка с гопниками на душе было такое опустошение, что сейчас мне было безразлично.

– Если честно, то до звезды, – буркнул я.

– А я признаюсь, посмотрел не без интереса, – улыбнулся Василий Макарович. – И теперь понимаю, откуда в детективе такие постановочные боевые сцены. И у меня, кстати, появилась идея снять фильм про вора, который решил поврать со своей воровской жизнью.

– Калина красная, – кивнул я головой.

– Что?

– Я говорю, что фильм надо назвать «Калина красная», – я остановился, посмотрел на морские волны и произнёс, – вижу словно наяву. Начало такое: хор бывших рецидивистов поёт на сцене тюремного клуба песню «Вечерний звон». Затем наш бывший рецидивист выходит на волю и обнимается с берёзками.

– А дальше? – задумчиво пробормотал Шукшин, тоже уставившись на море.

– Далее он приезжает в деревню к женщине, с которой вёл переписку, пока чалился на нарах. И самое главное, – загадочно шепнул я, – нужно снять такую панораму: купол разрушенного храма, ствол берёзы и наш герой обнимет эту берёзоньку и плачет.

– Почему плачет-то? – Василий Макарович почесал затылок.

– Жалеет свои бесцельно прожитые годы, – буркнул я, и вся разношёрстная компания с интересом подошла к нам. – Наш бывший вор рецидивист мог бы стать комбайнёром! Мог бы плавить металл! Рубить уголёк! А не мелочь по карманам тырить.

– Это вы про новую фильму? – заинтересовался Высоцкий.

– Почему сразу мелочь? – обиделся Шукшин.

– Потому что серьёзные люди делают серьёзные дела, которые возможны либо в Москве, либо в Ленинграде, либо в Грузинской эСэСэР, – протараторил я.

– Правильно, грузины – очень богатые люди, – поддержала меня одна из спасённых нами женщин.

– Да причём здесь грузины! – распсиховался Василий Макарович.

– Не причём, – отмахнулся я. – Однако основа сюжета и логика киноповествования основывается на мотивации главных героев и героев второго плана! – выкрикнул я. – Не может вор-рецидивист, увидев берёзки, расплакаться, распустить сопли и поменять свою жизнь!

– О чем они? – пробормотал Миронов.

– Кино новое сочиняют, – улыбнулся Прыгунов.

– Весь вопрос в том, кто в нём будет играть? – хмыкнул Видов.

– Ну, хорошо! – прорычал Шукшин. – И что ты конкретно предлагаешь без соплей⁈

– Предположим так, – прошипел я, уставившись на Финский залив, словно по нему плавают свободные сценарные идеи. – Воровская банда взяла большую заводскую кассу и спасается бегством от сотрудников правоохранительных органов. И главарь банды, понимая, что всем не уйти, решает одного из своих пацанов сдать ментам, того самого нашего невезучего парня. Однако бедолаге удаётся в последний момент ускользнуть от преследователей и запрыгнуть в мимо проходящий товарный состав, который идёт куда-то на Урал. Затем весь больной и раненый главный герой приползает в маленькую деревушку, отстоящую далеко от больших городов, где местные жители его буквально вытаскивают с того света. А потом наш парень, словно родившийся заново человек, осознаёт, что в душе осталось место для чего-то доброго и хорошего, и влюбляется в одну милую селянку.

– Как интересно, – пискнула одна из женщин.

– Очень интересно! – раздражённо буркнул Василий Шукшин.

– И вдруг в один прекрасный день в деревню входят беглые зеки, – продолжил я. – А в деревушке кроме участкового, что проживает в соседнем селе, нет никакой власти. И тогда наш бывший вор-рецидивист поднимается на защиту людей, которые его вылечили и поставили на ноги. Он сам своими силами одного за другим убивает и калечит бандитов, но в финальной схватке с главарём получает смертельное ранение и умирает на руках любимой женщины, как герой. А на финальных титрах тело главного героя хоронит вся деревня под белыми берёзами.

– Хи, хи, хи, – вдруг захныкала одна из женщин. – Жалко вашего парня, – пролепетала она. – А может быть не надо его убивать, пусть живёт счастливо.

– Разберёмся, – прорычал Шукшин. – Ладно, я подумаю. Пошли, а то нас уже заждались.

* * *

На следующий день, в среду, во второй половине зарядил унылый моросящий дождь. Многочисленные участники кинофестиваля опять разъехались по разным творческим встречам, поэтому и посёлок, и дача хирурга Углова заметно опустели. Мне удалось выпросить в «Доме творчества» пишущую машинку и, наконец-то уединившись на веранде, приступить к сценарию второй части «Тайн следствия».

Кроме меня в доме остался и Владимир Высоцкий. Его почему-то тоже не приписали ни к одной из десяти творческих бригад. И теперь он бренчал на гитаре, оглашая дом печальными аккордами, и сочинял песню на тему: «Почему аборигены съели Кука?». И если я работал тихо-мирно и никому не мешал, то Владимир Семёнович каждые десять минут спускался из мансарды и повествовал о непростых отношениях между дикими аборигенами и известным мореплавателем специально для меня.

– Послушай, Феллини, новый припев написался, – сказал он, заглянув на веранду.

– Издеваешься? – прорычал я.

– Так в последний раз, – улыбнулся детской наивной улыбкой будущий кумир миллионов и, ударив по струнам семиструнной гитары, запел:

Но почему аборигены съели Кука?

За что – неясно, за что – неясно.

Мне представляется совсем простая штука.

Но про неё петь неловко, а напрасно.

– Как? Ха-ха-ха! – загоготал он.

– Вы-соц-кий! – рявкнул я. – Не издевайся, прошу тебя как интеллигентного человека в последний и крайний раз. Какая тебе штука представляется?

– Ясно какая, – захихикал поэт, – «мужской корень женьшень». А что? У аборигенов так заведено. Если ты съел ноги своего врага, то будешь быстро бегать. Проглотишь мозг, начнёшь соображать, как Эйнштейн.

– И если съешь ты хрен без соли и без лука, то будет сильным твёрдым длинным, как у Кука! – пропел я, раздражённо выкрикнув имя прославленного морехода. – Так⁈ Умоляю, дай поработать!

– Да, работай, кто ж тебе мешает? – пробурчал Высоцкий и, отставив гитару, подошёл к моей пишущей машинке и взглянул на буквы, которые я с большим трудом напечатал одним пальцем. – Не густо, – усмехнулся он, увидев всего три предложения.

«Попишешь тут», – зло подумал я, так как кроме хулиганского музицирования, мысли нет-нет да и возвращались к теме моего отравления. Я даже схему нарисовал: кто, где находился, когда в мой лимонад плеснули приворотного зелья. И около стола находились: сестры Вертинские, Фатеева, Кустинская, Валентина Титова, Люда Марченко и Валя Малявина. Я-то грешным делом сразу подумал на нашу гримёршу Лидию Сергеевну. Однако она сидела около Гены Шпаликова и слушала, как тот поёт. Получалась очень запутанная комбинация. Это только кажется, что тема деревенской магии со своими порчами, сглазами и приворотами – ерундовая. На самом деле в артистической среде, где народ впечатлительный, эмоциональный и суеверный, подобное случается на регулярной основе.

Допустим, смотришь на известного артиста, статного и красивого мужчину, на которого вешаются поклонницы. И вдруг, как по волшебству, рядом с ним оказывается неприметная и порой даже несимпатичная женщина. Однако такое «семейное счастье» бывает горьким и скоротечным, ибо артист начинает пить как не в себя, стремительно теряет здоровье, работу, попадает в разные неприятные передряги и кончает жизнь трагически в течение трёх-пяти лет. Я покосился на Высоцкого и вспомнил, что у него тоже в последние три года жизни появится юная поклонница.

– А здоровскую ты историю вчера Васе Шукшину рассказал, – хохотнул он. – Кстати, он уже и название придумал для фильма – «Один в поле».

– Какой «Один в поле»? – опешил я. – Я вчера просто пошутил.

– Ты пошутил, а он сценарную заявку с самого утра строчит, – пророкотал Владимир Семёнович. – Стрельба, погони, драки, а какие диалоги можно шикарные написать: о жизни, о любви, о перерождении. О том, что у каждого человека всегда есть второй шанс, чтобы свою судьбу переиначить. Эх, я бы сыграл такого отчаянного парня. Надо будет с Васей это дело обмыть и обмозговать, ха-ха.

– Снимайте, что хотите, только дайте человеку поработать, – буркнул я и уставился на начало своего нового сценария.

Как вдруг на крыльцо дачи ворвалась наша администратор Фрижета Гургеновна. Она несколько раз тяжело вздохнула, пытаясь восстановить, сбившееся от бега, дыхание и выпалила:

– Феллини, бросай всё! Там в кинохранилище твой фильм сожгли!

Глава 12

Кинохранилище в «Доме творчества» представляло собой комнату с множеством деревянных полок, где покоились железные коробки с киноплёнкой. Оно мало чем отличалось от библиотеки, только вместо корешков разноформатных бумажных книг, на нас смотрели однотипные металлические оболочки хорошо воспламеняемых плёночных кинофильмов. И хоть на окнах хранилища имелись решётки, а дверь запиралась на основательные замок, на плиточном полу валялись четыре почерневшие от пламени коробки, в которых от моего кино остался только презренный пепел.

Фрижета Гургеновна, дабы успокоить меня, аккуратно гладила по плечу, а за спиной сурово сопел Владимир Семёнович Высоцкий. И сама эта дикая ситуация, что какой-то идиот и недоумок, желая отомстить, дошёл до порчи государственного имущества, требовала какой-то моей реакции. Поэтому выждав три секунды, я закричал, словно мне шарахнули по пальцу молотком:

– Суки! Сволочи! Ненавижу!

– Ничего-ничего, – зашептала Фрижета, – негативы на киностудии сохранились, снова всё смонтируешь. Время-то ещё есть.

– Это, дорогая Гургеновна, преступление перед человечеством, это похуже выстрела в товарища Ленина и в товарища Пушкина, – прошипел я, закрыв лицо руками. – Время, конечно ещё осталось, и по второму разу фильм смонтировать проще, чем в первый раз. Но мне нужен список всех сотрудников киностудии, кто работает на фестивале. Я их просто обязан опросить, потому что в каждом деле есть человек, который что-нибудь да знает.

– Зачем тебе, Феллини, этим пачкаться? – пророкотал Высоцкий. – Пиши заявление в милицию, пусть она и разбирается.

– Не надо в милицию, – пролепетала наша администратор, которая первая попадала под подозрение.

– Всё верно, – кивнул я, убрав руки от покрасневших глаз. – Обвинят невиновную Фрижету Гургеновну, ничего не докажут, но испортят репутацию и всю будущую карьеру. Поэтому поступим следующим образом: мы сейчас идём в буфет пить успокоительный кофейный напиток. А ты, дорогая Гургеновна, всё это замети и выброси. А кто спросит: «где мой детектив?», скажешь: «Феллини увёз на киностудию». Я подтвержу. Ничего, разберёмся, – улыбнулся я и подмигнул своим ошарашенным коллегам.

«Чуть не прокололся, ёкарный бабай, – проворчал я про себя, когда с Высоцким пошагал в буфет. – Чуть не заржал в голос, увидев пепел от киноплёнки. Да у меня этих копий три штуки. Как чувствовал, что нужно напечатать монтажную версию про запас. Спасибо, ангел дорогой, что вовремя надоумил. И вот теперь я этого неведомого злопыхателя возьму голыми руками и так припугну, что он на всю жизнь запомнит. А ещё лучше, если я его завербую. Коли на меня стали точить зуб наши мэтры Козинцев и Хейфиц, то непременно настанет тот час, когда им понадобятся шестёрки-исполнители мелких и неприятных поручений. К тому времени слух о том, кто сжёг плёнку, разрастётся нелепыми подробностями и расползётся по всему „Ленфильму“. И тогда у меня появится свой человек в неприятельском лагере».

– Что-то ты, Феллини, не выглядишь расстроенным и убитым? – ухмыльнулся Владимир Высоцкий, когда мы в практически пустой столовой сели пить кофе с бутербродами. – Другой на твоём месте давно бы волосы на голове рвал, а ты сидишь и улыбаешься. Как это понимать?

– А так и понимай, что уныние, Владимир Семёнович, – это смертный грех, – произнёс я, тут же сделав серьёзное лицо. – А ещё иногда на поверку всё кажется не таким, как есть на самом деле. Да что я тебе рассказываю, вчера в полночь наши разбойники тоже полагали, что они – охотники, а потом оказалось, что они – жертвы.

– То есть ты от этого происшествия остался ещё и в выигрыше? – удивился он.

– Да уж точно не в накладе, – буркнул я, но прежде чем улыбнуться, посмотрел по сторонам. – Лиходея я вычислю, Фружета Гургеновна – главный редактор Первого творческого объединения теперь во многом мне будет идти навстречу. И наконец, – прошептал я, – только между нами, сгорела одна из копий. Мы же отснялись быстро, плёнки осталось более чем достаточно. Вот я и напечатал копии.

– Ну, ты, Феллини, удивил, – проплетал Высоцкий. – А кричал, что это преступление против человечества, что это выстрел в Ленина и в Пушкина. Хотя чему я удивлюсь.

– Кстати, я от своих слов не отказываюсь, – ухмыльнулся я. – Ленин умер не от выстрела, а от возможного отравления и последующего инсульта. Да и Пушкин, скорее всего, после дуэли остался живее всех живых. Хоронили его тайно, отпевали в закрытом гробу, и тело великого поэта потом так и не нашли. А нет тела – нет дела. У нашего дорого Александра Сергеевича были серьёзные причины, чтобы исчезнуть и из России, и из истории: высокопоставленные враги, гигантские долги и предполагаемая неверность супруги.

– Куда исчезнуть? – уставился на меня будущий кумир миллионов.

– Учитывая, что для Александра Сергеевича родным языком являлся французский, то он мог спокойно переехать во Францию. И начать всё с чистого листа.

– Бред, – усмехнулся Высоцкий. – Ну, допустим, ему друзья помогли, допустим, в 19-ом веке подделать документы было проще простого. Но куда ты денешь натуру? Пушкин – это же глыба!

– Тише-тише, – зашептал я, – зачем так волноваться? С натурой ты попал в самую точку. Пушкин имел примесь африканских кровей, обладал необычайной работоспособностью, заводил десятки любовных романов на стороне и, живя на широкую ногу, находился в долгах, как в шелках. Точно таким же был и француз с африканскими корнями Александр Дюма: несколько десятков любовниц, невероятная творческая плодовитость и постоянные огромные долги. А ещё он, не зная русского, каким-то образом перевёл несколько произведений Пушкина на французский язык, а в одном из первых романов «Учитель фехтования» описал нравы, царящие в Санкт-Петербурге и будущих декабристов. Кстати, после смерти императора Николая Первого, Дюма посетил Россию и прокатился по Пушкинским местам. И это факт.

– Бред и теория заговора, – прорычал Владимир Высоцкий, допив остывший кофе. – Ты ещё скажи, что в «Графе Монте-Кристо» главный герой Эдмонд Дантес назван в честь Жоржа Дантеса? И вообще-то, по воспоминаниям современников Дюма был очень высокого роста, а Пушкин, извини, ниже меня – штыбзик.

– Учитывая, что Дантеса осудили за преступление, которое он не совершал, то совпадение неслучайно, – буркнул я, встав из-а стола. – А что касается роста Александра Дюма, то есть его реальные фотографии с балериной Адой Менкен. Рост балерины – 155–157, и наш Дюма выше её всего на каких-то 10 см. И хватит лясы точить, пошли работать, а то в моём сценарии конь не валялся.

– И ты во всё это веришь? – Владимир Семёнович схватил меня за рукав рубашки.

– Я верю фактам, – проворчал я. – Останков поэта нет, внешнее сходство имеет место быть, характер и письменные почерки совпадают. А как оно было на самом деле знает только Творец небесный и секретные архивы России 19-го века, которые пока никто раскрывать не спешит. Хорошо, допустим, что Пушкин после дуэли погиб. Тогда почему родная жена не была на похоронах и приехала на могилу дорого и любимого мужа только спустя два года?

– Либо не любила, либо знала, что гроб пустой, – задумчиво кивнул Высоцкий. – Подожди, а кто Ленина отравил?

– Давай я тебе лучше про замечательную сказку «Конёк-Горбунок» расскажу, которую Ершов написал совместно с Александром Сергеевичем, – протараторил я уже в коридоре «Дома творчества» и тут же прочитал небольшой отрывок:

У старинушки три сына:

Старший умный был детина,

Средний сын и так и сяк,

Младший вовсе был дурак.

– Вопрос, – хохотнул я, – как звали старинушку и его сыновей?

– Никак не звали, это сказка, – прорычал недовольный Владимир Высоцкий. – И не увиливай от ответа.

– А я и не увиливаю, – пробурчал я уже на крыльце, вдохнув свежего наполненного приятной влагой воздуха посёлка Комарова. – Старинушка – это старик Державин, старший и средний сыновья – это друзья Пушкина: Иван Пущин и Антон Дельвиг. А младший дурак – это сам Александр Сергеевич.

– Это почему же Пушкин – дурак? – с таким видом зарычал будущий кумир миллионов, что ещё немного, и он бросился бы в драку.

– Потому что не надо было поднимать золотое перо жар птицы, – улыбнулся я, примирительно подняв две руки вверх. – Так как нет ничего хуже, чем участь придворного поэта, который вынужден выполнять разные царские хотелки. Я же говорю, сказка с большим смыслом. А что касается Ленина, то ты вроде уже взрослый мужчина и сам должен находить ответы на простейшие вопросы.

– Ладно, пойдём работать, – мгновенно успокоился Владимир Высоцкий.

* * *

Тем же поздним вечером традиционные посиделки на даче начались с хвастливого рассказа Савелия Крамарова о том, как он выступил перед передовиками производства, которых в кинотеатре «Ленинград» собралось более тысячи человек.

– Приехали мы значит вовремя, тютелька в тютельку, народу тьма, – тараторил Сава, пока остальные пили чай, кофе и разливное молодое вино, подаренное кем-то из зрителей. – Сначала Кеша Смоктуновский прочитал что-то из «Гамлета», затем Владимир Павлович Басов рассказал, как надо снимать кино, потом вышел Сергей Фёдорович Бондарчук и коротенечко минут так на пятнадцать-двадцать поведал о «Войне и мире». Я смотрю, люди хоть и хлопают, но кое-где кое-кто уже стал клевать носом. Ещё чуть-чуть и в зале раздастся храп. Ха-ха.

– И тут на сцену выходишь ты, надежда всего нашего советского кинематографа, – буркнул я, чем вызвал смех среди всей компании дачников и немногочисленных гостей.

Кстати, сегодня к нам на огонёк заглянуло всего три человека: Василий Шукшин, Михаил Казаков и Наталья Фатеева. Остальных отпугнули – либо разыгравшийся на улице дождь, либо накопившаяся за несколько дней усталость. А ещё от нас уехал домой в Москву Никита Михалков, который поругался с Анастасией Вертинской. И причиной раздора стал актёр театра и кино товарищ Казаков. Он слишком активно принялся ухаживать за нашей юной Ассоль, а юный Никита не придумал ничего лучше, чем гордо хлопнуть дверью.

– Да! И тут выхожу я! – загоготал Крамаров. – Здравствуйте, говорю, товарищи передовики, скажите: «много вам попили крови разные проходимцы-бюрократы?». Они хором: «да!». Тогда представьте выступление такого бюрократа перед членами нашего правительства. И как дал я этот монолог, все от смеха буквально попадали. Пол трясётся, сцена вибрирует. Товарищ Фурцева показывает мне кулак и требует, чтобы я, значит, закруглялся. Ну, а мне чё, жалко? Я откланялся, искупался в овациях и вышел за кулисы, водички попить. И вдруг слышу через пару секунд, весь зал скандирует: «Крамаров! Крамаров!». Пришлось по второму разу монолог прочитать. Ха-ха-ха!

– Да, Савка, – крякнул Высоцкий, – довыступался ты надолго.

– Вот увидишь, тебя завтра из всех творческих бригад вычеркнут, – поддакнул Лев Прыгунов.

– Сава, дорогой ты мой человек, никого не слушай, – дядя Йося Шурухт погладил Крамарова по голове и подлил ему горячего чая. – 7-го в субботу фестиваль заканчивается, а 8-го в воскресенье мы все с вами летим в Петрозаводск на творческую встречу-концерт.

– И я с вами лечу? – испугался Андрей Миронов.

– Нет, Андрюша, это распространяется только на тех, кто снимался в детективе, – успокоила своего коллегу Наталья Фатеева.

– Ты, Андрюша, летишь в Нарьян-Мар, – буркнул Прыгунов, и вся компания согнулась пополам от гомерического хохота.

– Очень смешно, – пролепетал Миронов и сам же захохотал.

– И что это будет за концерт? – вдруг как бы невзначай поинтересовался Михаил Казаков, мемуары которого мне доводилось читать, и в них он честно признавался, что являлся внештатным сотрудником КГБ.

– Не знаю как другие киностудии, но наш «Ленфильм» в этой пятилетке взял на себя повышенные обязательства в деле пропаганды советского кино и советской культуры, – ответил я. – Как вы считаете, товарищ Козаков, нужно приобщать народ к прекрасному или нет?