Текст книги "Гость из будущего. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Влад Порошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Мне доводилось слышать, что Екатерина Алексеевна любила крепкие выражения. И хоть словосочетание «твою за ногу» относилось к литературным ругательствам, мне отчего-то стало неприятно. А вот остальных товарищей, сидевших за столом, крепкое словцо министра культуры позабавило. Но громче всех заржал директор нашей киностудии Илья Киселёв, которому по должности полагалась пресмыкаться перед начальством. Почему в стране победившего социализма лизоблюдство было в таком же почёте, как и при проклятом царизме? Лично я ответов не имел.

– Мне пить нельзя, у меня алкогольная непереносимость, – буркнул я. – Могу впасть в забытьё и в неосознанном состоянии посадить наш трёхпалубный красавец-теплоход на мель.

– Не надо на мель, – хохотнула Фурцева и передала коньяк Илье Николаевичу. – Хреновый из тебя получится режиссёр, ха-ха.

– Если вообще получится, – добавил Сергей Герасимов, который сняв трилогию «Тихий Дон», навсегда вошёл в элиту советских кинорежиссёров, и его мнение резануло меня больнее всего.

– Ну, хоть в чём-то мы опередили Голливуд, хе-хе-хе, – немного зло и раздражённо захохотал я. – Определяем режиссёров по количеству выпитого алкоголя. Молодцы! – я намерено громко рявкнул, чтобы было слышно за всеми соседними столиками. – Американцы-то тупые смотрят на мировые кассовые сборы и своей кинопродукцией захватывают всю планету! А потом через кино диктуют свои ценности, создавая благоприятный имидж державы номер один! Мы же гордимся выпитым коньяком, браво министру культуры и Сергею Герасимову! – я захлопал в ладоши и в этот момент оркестр перестал играть песню «Как провожают пароходы» и весь зал уставился в нашу сторону.

– Ты чего мелишь⁈ – заревел на меня Илья Киселёв. – Извините, Екатерина Алексеевна, выпил парень лишнего, то есть лишнего покурил.

– Не надо, Илья Николаевич, я не курю, – протараторил я, войдя в раж. – Назовите мне хоть одно наше советское кино, которое с помпой прошло там в Штатах? Которое взяло не приз и не почётную грамоту, а собрало кассу и вошло в десятку самых успешных киноработ в год премьеры?

– Прекрати скандалить, – прошипел на меня Сергей Бондарчук.

– Ничего, пусть говорит, – усмехнулась Екатерина Фурцева.

– Вы думаете, что самое дорогое кино в мире, «Война и мир», сделает прорыв? – уставился я на Бондарчука. – Проведите тестовый показ для работников американского посольства в Москве, и я даю руку на отсечение, что некоторые из них уснут на первой же серии.

– Ты бы конечно снял лучше? – осклабился Сергей Бондарчук.

«А я оказывается большой „молодец“, за пять минут поссорился с двумя сильнейшими влиятельными советскими кинорежиссёрами и самим министром культуры», – пронеслось в моей голове, поэтому, взяв себя в руки, я резко сменил тон.

– Не знаю, но экранизировать Льва Толстого близко к тесту – это самоубийство, это заведомый провал, – произнёс я уже тихо. – Наш зритель на такое кино пойдёт, потому что это наша история. А если ещё и школьников подвезти в добровольно-принудительном порядке, то часть финансовых потерь удастся отбить. А вот американцы с европейцами будут выходить из кинозалов и плеваться.

– И почему же? – прошипела Фурцева.

– Потому что существует железное правило 11-ти минут, не зацепили за это время внимание зрителя, считайте, что вы его потеряли. Извините, что помешал вашей трапезе, – я еле заметно кивнул головой и широкими быстрыми шагами покинул ресторан теплохода.

Единственная мысль, что билась в моей голове – это как бы не поссориться с кем-нибудь ещё. Поэтому, выскочив на палубу, я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Тем временем наш теплоход «Надежда Крупская» медленно проползал мимо цехов завода «Севкабель», который «благодарные потомки» переделают в выставочный центр. И осознание того, что мы сейчас бегаем, суетимся, гробим нервы, создавая свои «нетленные фильмы», а дети и внуки, глянув их одним глазком, потом скажут, что это какая-то жуткая мура, вызвало у меня смех.

«Проще надо быть, проще», – подумал я, как вдруг слева от меня открылась дверь, и на палубу вышел режиссёр Владимир Басов, которого сопровождала молоденькая красивая как манекенщица актриса Валентина Титова и ещё какой-то важный 35-летний мужчина. Надо полагать, что компания намеревалась покурить на свежем воздухе. Но тут Басов увидел мою одинокую фигуру, и улыбка мгновенно слетела с его губ. В эту самую минуту он мне напомнил шефа гангстеров Стампа из «Приключения Электроника», у которого внезапно испортилось настроение.

– Валечка, ты посмотри на этого прохвоста! – громко рявкнул он. – Лёшенька, это тот самый мерзавец, который испортил премьеру моему фильму.

– Володя-Володя, не надо, – запричитала Валентина Титова, прихватив своего буйного супруга за локоток.

– Спокойно, – ещё сильнее распылился Владимир Басов. – В кои-то веки пришёл с друзьями на показ своей «Тишины», а тут в самом начале сеанса короткометражка этого прохвоста, – режиссёр ткнул в меня пальцем.

– «Так не бывает» с Крамаровым, – поддакнул его спутник Алексей.

– Вот именно! – рыкунл Басов. – Народ смотрит эту короткометражку, ржёт как ненормальный. А потом начинается моё кино, и тут в зале раздаётся свист и крики, чтоб Крамарова показали во второй раз! И ведь пока по второму разу эту ерунду не прокрутили, народ не успокоился.

«Что ж вы все на меня сегодня взъелись?» – подумал я, быстро соображая, куда бы сбежать, спрятаться и дождаться того момента, когда все наклюкаются и успокоятся. Но тут на палубу вышла моя красавица Нонна, и путь к отступлению оказался закрыт. Перед своей дамой сердца я просто не имел права «ударить в грязь лицом».

– Чего молчишь? – криво усмехнулся Владимир Басов. – Нечем крыть? А?

«Сейчас как проведу двоечку в челюсть и одним махом закрою все вопросы», – сначала подумалось мне, но затем в голову пришла идея получше.

– Ха-ха-ха! – громко загоготал я, из-за чего разом вздрогнули актрисы Нонна Новосядлова и Валентина Титова. – Ну, граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы, кто хочет сегодня поработать⁈ Песчаный карьер два человека! Огласите весь список, пожалуйста, – последнюю фразу я произнёс надтреснутым и пропитым голосом. – Огласите весь список претензий лично ко мне, товарищ Басов. Я снял какую-то ерунду – это раз, народ в кинозале подговорил – это два. А что у нас на третье?

– Да, Володя, а что у нас на третье? – захихикала Титова, стрельнув на меня своими красивыми глазищами.

– Ничего, – пророкотал Басов, выдавив на лице улыбку. – Кстати, откуда тебе известен мой текст из новой комедии Гайдая?

– Мой хороший друг, дядя Лёша Смирнов, рассказал, – соврал я и, взяв под руку Нонну, повёл её в кругосветное путешествие по палубе теплохода.

Глава 3

На недельку до седьмого

Я уеду в Комарово.

Сам себя найду в пучине,

Если часом затону…

Песню «На недельку в Комарово» я горланил на сцене ресторана теплохода «Надежда Крупская» уже в третий раз. Перетёр в тексте второе число на седьмое, на тот день, когда заканчивается наш кинофестиваль и, как говориться, готов песенный «бюльбюльдюрбюрюм». Хотя этот шлягер прекрасный поэт Михаил Танич и композитор Игорь Николаев должны были сочинить не раньше 80-х годов. Но пришлось немного «ускорить» время появления «Комарово», иначе перессорился бы сегодня со всеми режиссёрами Советского союза и ещё много с кем.

А под коньячок, под хорошую закуску и под зажигательный эстрадный мотив, не прошло и двух часов, как я уже помирился с Сергеем Герасимовым, с Сергеем Бондарчуком и с Владимиром Басовым, а ещё выпил на мировую газировочки с композитором Аркадием Островским. Кстати, именно из-за товарища Островского мне сейчас и пришлось импровизировать с гитарой в руках перед гостями Ленинградского кинофестиваля. Ведь Эдуард Хиль взял ему и ляпнул, что из моей головы песни сыплются как из рога изобилия. Вот и пришлось соответствовать чужим фантазиям, а в моём конкретном случае врать и выкручиваться.

На недельку до седьмого я уеду в Комарово

На воскресной электричке к вам на краешек земли.

Водолазы ищут клады, только кладов мне не надо.

Я за то, чтоб в синем море не тонули корабли, – пропел я и выкрикнул:

– Все вместе!

На недельку до седьмого я уеду в Комарово!

Я за то, чтоб в синем море не тонули корабли! – закончили за меня хором гости кинофестиваля и снова искупали в овациях.

Однако пока я налаживал отношения с одними мэтрами советского кино, успел сильно поругаться с режиссёром Иваном Пырьевым. 62-летний Пырьев был не последним человеком в нашем отечественном кинематографе. Он являлся одни из основателей «Мосфильма» и имел за плечами такие картины как «Трактористы», «Свинарка и пастух» и «Кубанские казаки». Кстати, после сталинской агитки про кубанских казаков только ленивый не шептался, что режиссёр Пырьев – это оплот дурного вкуса.

Но когда «отец народов почил в Бозе» вдруг выяснилось, что Иван Александрович Пырьев умеет шикарно экранизировать литературную классику. В конце пятидесятых годов по произведениям Фёдора Достоевского он снял «Идиота» и «Белые ночи», которые навсегда вошли в золотой фонд советского кино. Но отдельной благодарности от потомков основатель «Мосфильма» заслужил тем, что помог и поддержал в трудную минуту Григория Чухрая, Эльдара Рязанова и Леонида Гайдая. Помнится Гайдая после комедии «Жених с того света», чуть самого не отправили на тот свет. И Пырьев его буквально спас, не дав чиновникам отлучить от режиссёрской профессии навсегда.

Поэтому ссориться с Иваном Александровичем мне хотелось меньше всего на свете. Другими словами – случилось то, что случилось. Когда я первый раз сбацал «Комарова», растрогав Герасимова и Бондарчука, и присел за свой столик, чтобы выпить чашечку горячего кофе, то ко мне на колени вдруг плюхнулась немного перебравшая алкоголя актриса Людмила Марченко. Как назло в этот момент Нонна отошла в уборную попудрить носик, а остальные мои спутники перебрались на танцпол, и странная неловкая ситуация приобрела несколько двусмысленный характер.

– Почему ты меня не снимаешь в своём кино? – пролепетала, заплетающимся языком, актриса, про которую ползли такие слухи, что даже слушать их не хотелось. – Я тоже могу быть ошень смешной, ха-ха.

– А я могу быть очень злым, когда так бесцеремонно усаживаются на мои ноги, – протараторил я и тут «как по заказу» у столика появился Иван Пырьев.

– Что вы себе позволяете, молодой прохвост? – рыкнул он на меня поставленным режиссёрским голосом. – Сняли какую-то киношную мерзость, и теперь возомнили, что вам всё можно? Да я вас в порошок сотру!

– Между прочим, некоторые порошки бывают взрывоопасны, – буркнул я. – И потом давайте сначала разберёмся, прежде чем делать какие-то выводы.

– Да не виноватый он, Ваня, я сама пришла, – захохотала актриса Марченко и, встав с моих коленок, как ни в чём не бывало пошла танцевать.

– Я так этого не оставлю, щенок, – прошипел основатель «Мосфильма» прежде чем оставить меня с моим кофе наедине.

Пикантности этому моменту добавляло то, что режиссёр Пырьев в данный момент был женат на другой молодой актрисе – Лионелле Скирде-Пырьевой. Она сейчас беззаботно кружилась в танце с Олегом Стриженовым, актёром который покорил миллионы женских сердец после главной роли в фильме «Овод». А Людмила Марченко была замужем за каким-то геологом, который в эти дни бороздил необъятные просторы Сибири или Урала. Но пару лет назад, до появления на горизонте Лионеллы и какого-то геолога, между Пырьевым и Марченко случился короткий и бурный роман. И, по всей видимости, прежние чувства старого режиссёра к молодой актрисе всё ещё были сильны.

Кроме того в эту запутанную историю как-то вплетался и Олег Стриженов, который после фильма «Белые ночи» сначала увлёкся своей сценической партнёршей Людой Марченко, а чуть позже киношная судьба его свела и с Лионеллой Скирдой. Но крайним в этом непонятном «карамболе» остался я, который сидел, никого не трогал и пил кофе.

– Ты почему сидишь, Феллини? – подошёл ко мне нестройной походкой Владимир Басов, держа в руках стопку коньяка. – Давай ещё раз «Комарово». На недельку до седьмого, я уеду тата-тата.

– А давай! – зло рявкнул я. – Свистать всех наверх!

* * *

– Хороший ты парень, Феллини, – доверительно сообщил мне композитор Аркадий Островский, когда спустя три часа наш весёлый теплоход обогнул остров Котлин, на котором раскинулся город Кронштадт, и повернул на северо-восток в сторону посёлка Комарова.

К этому времени разгул гостей кинофестиваля дошло до своей кульминационной точки. Кто хотел напиться, уже напился и был перенесён в каюты, а кто хотел подраться – успел скинуть пиджак и помахать кулаками. А один особо прыткий товарищ, представлявший «Грузию-фильм», запрыгнул на стол, выкрикнул слово «асса» и смело кувыркнулся вниз. В результате чего сломался один стул, но сам джигит так и не пострадал. Поэтому певец Эдуард Хиль вывел меня и Аркадия Островского на палубу, где было не так шумно и весело, и предложил прямо здесь написать ещё что-нибудь.

– Хороший ты парень, – задумчиво повторил Островский и тут же, всплеснув руками, выпалил, – но я никак не могу взять в толк, откуда в твоей песне стихи Кости Ваншенкина⁈

– Чего только, Аркаша, в жизни не бывает, – протараторил Хиль. – Давайте уже сосредоточимся на искусстве. Предлагаю начать с припева.

– А я предлагаю начать с договора, – улыбнулся я, вытащив из внутреннего кармана пиджака записную книжку.

– Чегооо? – опешив, хором спросили Аркадий Островский и Эдуард Хиль.

– Сейчас мы подпишем такую бумагу, по которой я становлюсь соавтором музыки, Эдуард первым её исполнителем, а вы, Аркадий Ильич, обязуетесь эту музыкальную композицию отдать в мой новый художественный фильм и больше никому, – я облизнул кончик химического карандаша и начал очень быстро строчить простенький договор на развороте записной книжки.

Кстати, к такому карандашу в этом для меня прошлом времени я буквально прикипел. Во-первых, из-за добавленного красителя в графит он писал словно шариковая ручка. Во-вторых, если шариковая ручка в кармане могла потечь, то карандаш был абсолютно безопасен. И в-третьих, слова, написанные им, невозможно было ни подправить, ни стереть.

– Тогда нарисуй ещё одно соглашение, – упёрся композитор Островский, после того как я и Хиль поставили свои подписи. – По новой бумаге мой друг Костя Ваншенкин становится соавтором текста твоей песни «Как провожают пароходы». Справедливое требование?

«Требование более чем справедливое, тем более товарищ Ваншенкин и есть настоящий автор песни, – подумал я и, сощурив глаза, чтобы рассмотреть качающийся на горизонте балтийский берег, стал в прямом смысле слова тянуть время. – Но если я сейчас дам слабину, то признаю, что являюсь элементарным вором и плагиатором, потому что непременно поползут нехорошие слухи. А этого я позволить себе не могу и точка».

– Так дело не пойдёт, – теперь упёрся я. – Когда ваш друг Константин только сочинял свой стих, Эдуард эту песню уже пел на гастролях.

– Да, я её уже пел, – с грустью в голосе буркнул Хиль.

– Значит, не договорились, – пробормотал Островский.

– Значит, эту мелодию, которая сейчас крутится в моей голове, доведёт до ума другой композитор, – сказал я, сунув листок с договором во внутренний карман пиджака. – Значит, кое-кто другой прославится на весь мир.

– Да, у нас в Ленинграде композиторов пруд пруди, – поддакнул Эдуард Хиль, незаметно для Аркадия Островского подмигнув мне. – А мировая известность и слава на дороге не валяются, ха-ха.

– Либо валяются, но не пойми где и очень, и очень недолго, – добавил я.

Островский несколько раз тяжело вздохнул, потом тоже посмотрел вдаль, где уже виднелись сосны на морском берегу, и наконец, выпалил:

– Хрен с вами! Давай мычи, чего ты там сочинил?

– Тогда поставьте свою фамильную закорючку вот сюда, – я прижал листок с договором к металлическому корпусу теплохода, а карандаш передал товарищу композитору. – Тема композиции звучит примерно так: «Я очень рад, ведь я, наконец, возвращаюсь домой».

– Любопытно, – крякнул Аркадий Островский, поставив подпись.

Но как только я набрал в легкие воздуха, как на палубу выбежала моя любимая актриса Нонна Новосядлова. В свете корабельного освещения на фоне оранжевого зарева заката Нонна была необычайно хороша. Её огромные глаза горели негодованием, а русые до плеч волосы трепал легкий морской ветерок.

– Между прочим, пока ты тут прохлаждаешься, ко мне несколько раз подкатывали какие-то неприятные мужики, – обиженно протянула она.

– Да, нас тут мужиков полно, а такие красавицы, как Нонночка, все на пересчёт, – хохотнул Эдуард Хиль.

– Спокойно, дорогая, я завтра им всем пересчитаю рёбра, чтоб не распускали грабли, – буркнул я и накинул на плечи девушки свой пиджак, так как к десяти часам вечера стало по-осеннему прохладно.

– И заслуженным деятелям искусств? – хихикнула Нонна.

– Этих вызову на поэтическую дуэль, – ответил я и запел, стараясь подражать доброму мистеру Трололо:

Ааааа Я-я-яааа

Я-я-яааа Яаа, я-я

О-о-о-ооооо О-я-яааа

Я-я-яааа Яаа, я-я.

Е-е-е-е-е, е-е-е, е-е-е, о-хо-хо-хо-хо

Е-е-е-е-е, е-е-е, е-е-е, о-хо-хо-хо-хооооо

Ааа, о-о-ооо, ооо-ла-ла

– Ху, – выдохнул я. – Вот примерно такая мелодия. Чуть лёгкие не порвал.

– Замечательный мотив, – промурлыкала моя любимая актриса и прижалась ко мне всем телом, прячась от неприятного пронизывающего морского ветерка.

– Любопытно, – по слогам произнёс Аркадий Островский, который, по всей видимости, уже мысленно включился в работу.

– Да, в этом что-то есть. А кто напишет текст песни? – спросили Эдуард Хиль, покосившись в мою сторону.

– В том-то весь и фокус, что здесь текст не нужен! – возбуждённо вскрикнул товарищ композитор. – Это, Эдик, будет вокализ, композиция, которая понятна на любом языке и в любой точке мира! Гениально!

– Верно, вокализ, – кивнул я, чмокнув Нонну в милую щечку.

– А я признаться не ожидал от тебя, Феллини, такой творческой прыти, – пролепетал композитор Островский, внимательно всматриваясь в мои «честные» глаза в поисках кого-то подвоха. И этот подвох, конечно, имел место быть. Однако его корни были настолько фантастичны, что расскажи я всем всю правду, то меня бы просто сочли за сумасшедшего.

– Потому что внешность бывает обманчива, это раз. – Я резко перевёл тему разговора. – Не сотвори себе кумира, это два. И ваши ожидания – это ваши проблемы, три.

– И пойдёмте уже в тепло – это четыре, – закончила мой спич актриса Нонна Новосядлова, потянув меня в ресторан теплохода «Надежда Крупская».

* * *

А примерно в половине двенадцатого ночи наша весёлая плавающая посудина пришвартовалась к причалу Репино-Комарово. Плавающий деревянный домик специально установили между двух соседних посёлков, чтоб было дёшево, сердито и никому из соседей не обидно. К этому моменту двое товарищей, которые подрались, уже успели помириться, несколько представителей творческой элиты, которые чуть-чуть перебрали алкоголя, уже немного протрезвели, а героический сотрудник «Грузии-фильма» всё-таки заработал растяжение голеностопа.

Этот «горячий» товарищ для собравшихся на теплоходе красивых девушек решил показать трюк со стулом. Это когда с разбега одной ногой запрыгивают на сиденье, второй становятся на спинку и, опрокидывая стул на пол, приземляются на две ноги в целости и сохранности. И разбег джигиту из солнечной Грузии удался на славу. А вот потом не то поехала нога, не то поехала ножка стула, не то качнулся теплоход, в общем, приземлиться на две ноги в целости и сохранности не удалось. Грузное тело нашего грузинского коллеги проделало в воздухе что-то наподобие ленты Мёбиуса и врач, дежуривший поблизости, равнодушно констатировал растяжение связок. При этом многострадальный стул, отлетев далеко в сторону, не пострадал.

Тем временем на берегу гостей Ленинградского кинофестиваля организаторы пришли встретить с хлебом и солью. Кстати, эту организацию поручили возглавить нашему новому главному редактору Первого объединения «Ленфильма» Фрижете Гургеновне, 35-летней уроженке Пятигорска, невысокой и немного склонной к полноте женщине. И она, прекрасна зная правила восточного гостеприимства, предусмотрительно принесла на пристань теплые пледы. Кроме того к пляжу подогнали пассажирский автобус марки ЗИЛ-158, который с учётом посадочных и стоячих мест вмещал около шестидесяти человек. И первым гостем фестиваля, которого прямиком понесли в автобус, стал тот самый героический сотрудник «Грузии-фильма».

– Дайте дорогу товарищу из солнечной Грузии! – кричал я, поддерживая за руки вместе с Олегом Видовым тучное тело грузинского коллеги.

– Отцепись от меня, Феллини! Не позорь перед людьми! – голосил, прыгая на одной здоровой ноге, наш героический джигит, чем вызывал у других гостей взрывы хохота. – Я тебя умоляю, отцепись! Сейчас нога заживет, я так побегу, не догонишь. Мамой клянусь!

– Клади на песок, – скомандовал я Видову, чтобы немного перевести дух, ибо сто килограмм живого человеческого веса – это не фунт изюма. – Тамаз, дорогой, когда я приеду к тебе в Тбилиси и сломаю ногу, ты меня до автобуса понесёшь? – спросил я у грузинского гостя, который недовольно засопел, оказавшись в неловком положении.

– Не сомневайся, дорогой, понесу, – буркнул он.

– Вот и ты не сомневайся, – рыкнул я и скомандовал Олегу Видову, – взяли! – после чего мы подняли джигита под руки и продолжили наш тернистый путь к автобусу. – Дайте дорогу «Грузии-фильм»! – покрикивал я на остальных гостей. – А через стул мы попробуем прыгнуть завтра, когда нога заживёт, договорились? – спросил я нашего героического гостя.

– Вторую ногу сломаю, но прыгну, даже не сомневайся, – тихо пробурчал он, когда его первым занесли в автобус.

– Весело начинается фестиваль, нечего сказать, – выдохнул Олег Видов, как только мы снова оказались на пляже.

– Для всесоюзного собрания кинематографистов всего одна повреждённая нога – это можно сказать почти что ничего, мелочи жизни, – усмехнулся я. – Вот если бы кто-нибудь прыгнул с теплохода в воды Финского залива, чтоб охладиться, и не вынырнул, вот тогда бы повеселились.

– Феллини, там товарищу Басову ещё нужно помочь с теплохода сойти, – подбежал к нам взволнованная организаторша Фрижета Гургеновна.

Кстати, эта самоотверженная женщина отработает на «Ленфильме» вплоть до лихих 90-х годов. Она застанет и рассвет киностудии, и её полный развал и окончательный закат. А за поддержку кинокартины Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин» Фрижету почти на два года отстранят от должности главного редактора.

– Сделаем, товарищ Гургеновна, – козырнул я, – Олег, за мной. Ты учти, чем больше мы режиссёров с этого плавающего ресторана перенесём на берег, тем чаще тебя будут снимать.

– Если потом только вспомнят, – обиженно проворчал Видов, и покосился на своего приятеля Льва Прыгунова, который от грубой мужской физической работы уклонился.

Он в данный момент мило общался с красавицей актрисой Ариадной Шенгелая, наверное, освежая в памяти совместную работу в фильме «Увольнение на берег», или ещё что-то более интересное.

– Вспомнят-вспомнят, – задумчиво пробормотал я. – Вон смотри, режиссёр всех наших советских сказок Александр Лукич Птушко пошатывается, – я указал на невысокого пожилого мужчину в больших квадратных очках, которого после водной прогулки тоже немного «укачало». – Помоги ему пройти в автобус и скажи, дескать, ты очень сожалеешь, что твою любимую сказку о царе Салтане так до сих пор никто и не экранизировал.

– Честно говоря, мне эта сказка как-то не очень, – скривился Олег Видов.

– Давай-давай, не рассуждай! – я подтолкнул Видова в направлении товарища Птушко, создателя таких знаковых кинокартин, как «Илья Муромец», «Каменный цветок», «Садко» и «Алые паруса». – Шагом марш, царевич Гвидон!

Тем временем на пляж высыпали почти все гости кинофестиваля, которые со стороны напоминали чем-то современный цыганский табор, который шумно галдел, смеялся, и то тут, то там старался петь популярные советские песни. Кстати, от причала до «Дома творчества театральных деятелей» дорога занимала максимум 15 минут, поэтому часть гостей решила проделать его пешком, чтобы немного развеяться и подышать свежим морским воздухом. Я же, прежде чем ринуться на теплоход, вызволять Владимира Басова, подбежал к своей компании.

– Девчонки: Нонна, Настя, Марианна, – затараторил я, – сейчас садитесь в автобус, доезжаете до «Дома творчества» и там вас встретит дядя Йося Шурухт. Он должен был решить вопрос с нашим расселением и дальнейшим питанием.

– А я? – забеспокоился Лев Прыгунов.

– И ты, Лёва, с нами, куда ж тебя девать? – хмыкнул я.

– А можно и я с вами? Мне тоже пока жить негде, – заканючил Никита Михалков.

«Михалков, твою ж дивизию, что ж тебе папа не помог заселиться? – заворчал я про себя, тяжело вздохнув. – И что мне прикажешь с тобой делать? А ведь если я тебя сейчас турну куда подальше, то в 90-е на Московском кинофестивале хрен мне что обломится. Отольются кошке мышкины слёзки. Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка».

– И тебя тоже заселим, – произнёс я, при этом забрав тяжёлые сумки у наших прекрасных актрис и всучив их Прыгунову и Михалкову, которые приехали налегке. – Всем в автобус! Лев, ты за старшего!

– А ты куда? – ухватила меня за руку Нонна.

– Я тут пока ещё поработают, ничего без меня организовать не могут, – буркнул я, чмокнув свою ненаглядную красавицу в щёку.

А спустя тридцать секунд я уже был на палубе теплохода «Надежда Крупская». К этому времени почти всё корабельное освещение было погашено, поэтому мне потребовалось почти три минуты, чтобы отыскать нашего прославленного актёра и режиссёра. Я ведь сначала сунулся в каюты, которые уже кто-то закрыл, и лишь потом догадался забежать в ресторан. Владимир Басов сидел за столом в позе человека, впавшего в некое глубокомысленное раздумье, подперев голову одной рукой. Надо отдать должное его законная супруга, актриса Титова, мужа в трудной ситуации не бросила. Она, внешне невозмутима пила остывший кофе, и смотрела куда-то вдаль.

– Товарищ, Басов, ну как же так? – всплеснул я руками. – У вас такая жена красавица, а вы не в ногах?

– Спокойно, Феллини, только спокойствие, – пророкотал Владимир Павлович. – На недельку до седьмого я уеду в Комарово, – пропел он и тут же добавил, – кстати, а поехали в Комарово.

– Уже приехали, стыдоба, – шикнула Валентина Титова.

– Приплыли, товарищ Басов, – хохотнул я, а затем приподнял тело режиссёра со стула и одну руку его закинул себе на плечо, словно мне предстояло с поля боя вывести раненного товарища. – А теперь пошли, – скомандовал я, и мы вместе пошаркали на выход. – Раз, два, левой, правой, на бок не заваливаемся. Я не Геркулес, не удержу. Сохраняем равновесие, силу духа, самообладание и вперёд в светлое киношное будущее!

– Только спокойствие, – пробурчал Владимир Басов.

– Какая стыдоба. И зачем я только сюда согласилась переться? – прошептала за моей спиной его законная супруга.

«За тем же что и все актрисы, и актёры, – ответил я мысленно ей. – Засветиться, примелькаться и познакомиться в неформальной обстановке с другим режиссёрами и сценаристами, а иначе и на пробы не позовут и в кино не снимут. Актёрское ремесло – занятие нервное, неблагодарное и здесь немногим улыбается удача. И самое неприятное, что твоя актёрская судьба полностью зависит от чужого оценочного суждения, которое часто бывает несправедливо. А сколько талантов сгинуло в небытие, не встретив своего режиссёра – просто не сосчитать».