Текст книги "Яд Павильона Глициний (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Яд Павильона Глициний

Глава 1

Глава 1

Пельмени, конечно же, остыли, наши двое из ларца, одинаковы с лица, Сора и Идзуми – сбились с ног, приводя павильон в порядок и совершенно упустили из виду необходимость поддерживать огонь в маленькой жаровне, чтобы не дать гёдза с начинкой из свинины, капусты, зеленого лука, имбиря и чеснока – остыть.

Но это не их вина, Павильон Весенней Луны пусть и не такой огромный как Павильон Сосен и Цитр Госпожи Кагуя, но навести в нем порядок только вдвоем и после того, как какое-то время своим обязанностями манкировали – трудновато. Когда я велела «отскрести тут все вокруг», я прекрасно понимала, что Сора и Идзуми не справятся. Соно-химэ держала при себе самый минимум из слуг, и даже с ними старалась меньше контактировать. А что оставалась этим двоим? Объем работы, который на них свалился – явно превышал их возможности, а взять в павильон новых слуг они не могли, это не их полномочия. Не думаю, что Сора и Идзуми лентяйки сами по себе, это у них выученная беспомощность сработала, они и сами рады были бы в чистеньком павильоне, где соблюдается порядок служить, но в условиях, когда как ты ни работай – толку нет, никто не заметит и не похвалит – какой смысл стараться?

Так что менять шило на мыло, а Сору с Идзуми на новеньких я не собираюсь, мало того, что эти двое при ней давно и понимают, что с ними будет, если они после Павильона в прачечную попадут, так еще и проблема длинных языков и больших ушей всех служанок. За время службы они тут наслушались, а бабке не ходи. Выгнать их в общую популяцию – они там порасскажут такого что волосы дыбом встанут. И не потому даже что сплетницы по натуре или злословить им нравится, а потому что, потеряв свой статус личных служанок им придется внизу себя отстаивать, а слухи в этом обществе – это валюта. Вот и придется им придумывать все новые и новые небылицы, все более закрученные истории и в конце концов пойдут слухи про то, что мы с Соно-химэ тут младенцев жарим и едим, а на их косточках сатурналии устраиваем и черного козла в жертву приносим чтобы Императора сгубить.

Конечно, это будут преувеличения и гиперболы от двух девушек, что внезапно упали на дно социального бульона, но… и правда тоже там будет. И потом, я прекрасно понимаю, что людям легче всего верится именно в выдумки, правда никому особенно не интересна. Так что выпускать этих девиц из павильона принцессы Соно – только через шелковый шнур палача, а на такое я пока не готова пойти. Несмотря на то, что конкретные жизни конкретных служанок в эту эпоху значат не больше, чем воробей чихнул – все равно не готова. Если могу этого избежать…а я могу.

– Сора, Идзуми. – говорю я, глядя на склонившихся передо мной в догэдза служанок. За какие-то неполные полдня эти двое поняли, что власть в Павильоне Весенней Луны изменилась и теперь транслятором воли принцессы служу я. А еще они поняли, что спуску им больше не будет и вольница кончилась. Потому они и носились по всем павильону, оттирая и отмывая застарелую грязь и пыль отовсюду, даже про еду забыли. А сейчас – лежат на полу, потея и понимая, что все равно не успели убраться вовремя.

– Прошу простить нас, недостойных, Сан-сама! – синхронно выкрикиваю они, вжимая лбы в циновки.

– Поднимите головы. Сядьте как положено. – говорю я и двое – осторожно переглядываются. Поднимают головы. Садятся. Но все еще не с выпрямленной спиной, а слегка наклонившись вперед, показывая, что не могут выпрямится и признают мое главенство.

Честно говоря, у меня полным-полно дел, в своих покоях отдыхает Соно-химэ, которая едва только порог переступила – сразу начала носом клевать, у нее от социальных интеракций усталость мгновенно наступает, так что я помогла ей разоблачиться, обтерла теплыми влажными полотенцами, напоила чаем со сладостями и уложила спать. От остывших гёдза химэ отказалась, хотя ей надо больше белка потреблять и зелени, а она одни сладости хомячит, неудивительно что такая бледная и худенькая.

Она спит, а мне нужно готовиться – самой поесть и в соседний павильон метнутся – у Ичи совета испросить, вечером будет Созерцание Луны в присутствии самой Рэнки, правящей Императрицы. Так много вопросов сразу – например, а что с поясом рода Такэда делать? Надеть? Представляю как глаз дергаться у Господина Такэда будет… а не надеть – обидеть Госпожу Кагуя, и надо же такому случится, что в этот же день мероприятие у Императрицы будет. Неет, чтобы играть на уровне Госпожи Кагуя – это нужно десяток лет при дворе прожить чтобы хотя бы намеки понимать и кроме того – обладать ее ресурсами.

Так что у меня куча дел, а с этими двумя нужно разобраться прямо сейчас…

– Сегодня вы молодцы. – огорошиваю их я. – Постарались. Дом слишком большой и вдвоем вам трудно, а потому…

– Только не выгоняйте нас, Сан-сама! – снова падает в догэдза Сора.

– Мы исправимся! Не будем спать и есть пока все не уберем! – вторит ей Идзуми, в свою очередь падая ничком и вжимая лоб в циновку.

– Ой-вэй. – вздыхаю я. – Да все в порядке, расслабьтесь уже. Никого я выгонять не собираюсь. Мне нужно было знать – способны ли вы исправиться. Я вижу, что вы – старались, этого для меня достаточно. Продолжайте стараться и, между нами, все будет хорошо. Дом действительно слишком велик для вас двоих и…

– Пощадите, Сан-сама!

– Только не прогоняйте!

– Да помолчите вы уже! – не выдерживаю я. – Никто никого не выгонит. Завтра я наберу нам новых служанок, а вы станете – старшими, понятно?

Эти двое замирают внизу и – переглядываются. Наконец одна из них – Сора, – поднимает голову.

– Вы… вы возьмете новых служанок?

– Мы станем старшими? – моргает Идзуми.

– Именно. Исполняйте свои обязанности добросовестно, не таскайте сплетни наружу, заботьтесь о Госпоже Соно и все будет хорошо. – я не проговариваю что будет если не следовать эти указаниями, но угроза явно повисает в воздухе – судя по тому, как они переглянулись и побледнели. Вот и хорошо. Мы друг друга поняли, а раскидываться всеми этими «да я с вас шкуру спущу» – моветон. Надо будет спустить – спущу. Молча.

Отпустив этих двоих в свободное плавание «устранять недостатки» я осмотрела себя в бронзовое зеркальце, взяла с собой коробок с гостинцами, вздохнула и поплыла наружу. Да, в моем статусе тут полагается именно плыть – наряд не должен колыхаться, ткань не должна приподниматься, показывая, где тут коленка, все должно быть чинным и неподвижным, как будто ты и не человек вовсе, а скульптура такая, шахматная фигура что плывет над дорожкой, вымощенной гладким камнем… а под несколькими слоями нарядов – мелко-мелко семенят ножки. Чем-то это похоже на то, как плавают по поверхности пруда утки – на поверхности воды все величаво и грациозно, а под поверхностью – быстро-быстро работают лапки. Раздражает все время семенить, но ничего не поделать… плыву дальше, через улицу, в Павильон Хризантем, к своей прежней хозяйке, Госпоже Фудзино и моим подругам по плащу и кинжалу, Ичи, Ни и Ханами.

Я знаю где в Павильоне Хризантем черный вход, я знаю куда надо нажать и где повернуть чтобы пройти внутрь без стука, но теперь я тут – гостья, а врываться без предупреждения невежливо… и небезопасно для здоровья, особенно если Ханами сейчас дома.

– О! Сан-сан! – выглядывает озорная мордочка Ни в щель. – Сейчас! – дверная панель отодвигается, и девушка склоняется в поклоне. – Чем обязаны столь высокому визиту, Госпожа Сан, Старшая Фрейлина Принцессы Весенней Луны?

– Ой, да ладно тебе. – говорю я, снимая свои гэта у порога и входя в дом. – Никто нас не видит, можешь бросить все свои поклоны и церемонии. Мамочка дома?

– Скоро твой титул будет длиннее тебя самой, Сан-сан. – прыскает в рукав. Ни, выпрямляясь. – Мамочка у Госпожи Кагуя, чаи пьют, Ханами конечно же с ней. Дома только я, Ичи и…

– Ага. Явилась. – в коридоре появляется Ичи и оглядывает меня с головы до ног. – Хороша, нечего сказать. Мамочка попросила меня с тобой поговорить, Сан-сан. Ты как камень, брошенный в пруд с лягушками – от тебя волны по всему дворцу идут. Кто тебя просил этот пояс принимать, дурочка деревенская?

– У меня был выбор? – вопросом на вопрос отвечаю я и скольжу по полированным доскам вперед. – Надо было его в лицо Госпоже Кагуя бросить? Сколько бы я потом прожила? День? Два?

– Аматэрасу. – закатывает глаза Ичи. Позади нее вырастает девушка в темном кимоно, и я понимаю, что не знаю ее. Выше меня, худощавая, с непроницаемыми темными глазами, руки спрятаны в рукавах. На вид – сама покорность, но в ее глазах есть что-то, что заставляет меня насторожиться и даже отступить на шаг назад.

– Си, мы будем во внутреннем дворике. – говорит Ичи. – Принеси нам туда чаю. Разговор будет… долгий.

Си, думаю я, взглянув на девушку по-новому. «Си» – значит «Четвертая». Я была «Третьей», она – «Четвертая». Быстро же мне тут замену нашли.

Новенькая исчезает, а я смотрю ей вслед с каким-то смешанным чувством. Быть личной служанкой Госпожи Фудзино, ее волей и кулаком, ее кинжалом в рукаве и ядом в пергаментном конвертике – не было пределом моих мечтаний. Конечно же не я хотела оставаться шпионом и агентом влияния Мамочки до конца своих дней. Но и видеть, как тебя заменили в тот же день как ты ступила за порог… как будто между мной и Мамочкой было что-то особенное. Старая карга умела выстраивать отношения так, что ты в это верила.

Под белым таби новенькой – скрипнула доска и я невольно усмехнулась.

– Никто не умеет ходить как ты. – говорит Ичи, заметив мою усмешку. – Только ты умела ходить по этим половицам бесшумно. Разве что Ханами еще… Откроешь секрет?

– Достаточно обрести просветление и отбросить мирские мысли, Ичи-сан. – говорю я, следуя за ней.

– Ха. Так я и поверила. Ты и просветление. Знаешь какие про тебя слухи во дворце ходят, грешница?

– Знаю. – вздыхаю я. – Сама распускала.

Во внутреннем дворике Павильона Хризантем прохладно, тут повсюду тень от раскидистых деревьев, вечереет. Скоро на столицу и на Императорский Дворец упадут сумерки и вот тогда-то, при свете луны и фонарей Госпожа Соно вместе со мной – двинемся в беседку Цветов Лотоса, дабы созерцать ночное светило в компании Императрицы Рэнки.

– … если бы я владела искусством стихосложения, я бы сейчас поэму сложила. – уверяет меня Ичи, ерзая на мягкой подушке. – Например поэму о «Сан-сан, которая везде воду мутит».

– Она права, знаешь ли, Сан-сан. – кивает Ни, которая расположилась рядом. – Ты с этим поясом воды намутила. Надо было шаг назад сделать и поклониться – когда на тебя служанки стали его надевать. Сказать, что дескать недостойна такой чести и вообще в догэдза упасть, вот. Найти взглядом господина Такэду и на него указать, вот он, наследник рода, а вещь-то родовая! И тогда у Кагуя и выбора не было бы! Пришлось бы реликвию ему отдать, а ты бы в глазах рода Такэда выросла!

– … – моргаю я. Так у меня все-таки был шанс отказаться от подарка? В момент его вручения – опознать ловушку и выкрутиться? Черт.

– Не мели чепухи, Ни. – возражает ей Ичи. – Ты там не была, не видела. Служанки Кагуя все сделали быстро, а она сама сказала «просто пояс». Его несли на подушке, а сверху он был закрыт шелковым покрывалом. У нее и времени-то не было, на ней прежде, чем она охнуть успела пояс застегнули.

– Ну… можно было в обморок упасть. – чешет подбородок Ни. – Сделать вид что подурнело и упасть.

– Наша Сан – и притвориться? – насмешливо прищуривает глаза Ичи. – Ты точно о ней говоришь, Ни?

– Точно… – вздыхает Ни и поворачивается ко мне. – Всегда забываю, что ты у нас играть умеешь как уголек в жаровне. Или камушек на берегу. Совсем не умеешь, такая ты простая Сан-сан. Съедят тебя во дворце, а еще фрейлина стала… как есть съедят.

– Но, но, но! – подбочениваюсь я. – Я умею играть! Вот сейчас – играю роль вашей подруги, голоногие девчонки! И вы – верите в это! Так что не надо мне тут…

– Ни капельки не верим. – улыбается Ни. – играешь ты отвратительно, Маленькая Буковка. Так и зачем ты приперлась домой с поджатым хвостом? Совета у старших просить? Сама влезла в печь, а теперь жарко стало?

– … так и есть. – опускаю голову я. – Простите меня, Госпожа Ичи и Госпожа Ни. Мне нужны ваши советы и ваша информация. Взамен буду должна пока вы не признаете, что долг уплачен.

– В первый раз за всю мою жизнь кто-то в чине Старшей Фрейлины называет меня Госпожой. – говорит Ни. – А тебя так называли прежде, Ичи?

– Я все же старше тебя и при дворе, да на службе у Мамочки вот уже десять лет. Ни разу. – откликается Ичи. – В любом случае ты будешь нам должна, Сан-сан. Потому что Госпожа Кагуя – сторонница правящей Императрицы и одна из самых важных и влиятельных Тайра в столице. Если Господин Киемори – это опора Тайра на юго-востоке, то Госпожа Кагуя – их рука в столице. Вокруг нее собираются те, кто готов «следовать верному пути».

– Верному пути? – повторяю я. К нам, сидящим на мягких подушках – семенит новенькая с подносом. Расставляет чашки, наливает чаю. Склоняется в поклоне и уплывает прочь. Я смотрю ей вслед.

– Неуклюжая. – качает головой Ичи. – Такой убийцы как ты нам уже не найти, Сан-сан.

– Убийцы? – я не даю своей руке с чашкой дрогнуть. – Что за глупости, Ичи…

– Шпионка из тебя плохая. Ты не умеешь притворятся. Уговаривать людей… ну так себе. – качает головой Ичи. – Думаешь я не знаю, чем ты привлекла внимание Мамочки? Даже Ханами тебя опасается… думаю, что Принцесса Весенней Луны отныне в безопасности больше, чем она об этом знает. Ты появляешься за спиной бесшумно и так же бесшумно уходишь. У тебя в глазах сталь, когда ты смотришь на людей, а пальцы невольно сжимаются как будто бы ощущая рукоять ножа в них. Тебе нужно учиться, Сан-сан. Ты слишком прозрачная. И еще… перестань смотреть людям в глаза, они тебя выдают.

– Если бы утром я проснулась, а вокруг тела людей с перерезанными глотками – я бы подумала на тебя, Сан-сан. – кивает Ни. – Ты всегда была склонна к простым решениям.

– Какие вы все тут умные, аж тошнит. – прищуриваюсь я. – Вам череп на мозги не давит, нет?

– Вот видишь. – Ичи наклоняет голову. – И спровоцировать тебя тоже ничего не стоит. Запомни мой совет, Сан-сан – никогда не смотри людям в глаза и тогда у тебя появится шанс их обмануть.

– Ты можешь вести себя как хочешь, Сан-сан. – добавляет Ни, наклоняясь за своей чашкой чая. – Можешь улыбаться, можешь краснеть, но твой взгляд… – она качает головой. – Я видела таких людей, Сан-сан. Ичи права, никогда не смотри людям в глаза, это тебя выдает.

– Не все же такие умные. – ворчу я себе под нос, склонив голову.

– Рассчитывать на то, что вокруг тебя одни дураки – вредно для здоровья. – откликается Ичи. – глупые девушки во внутреннем дворе долго не живут. Например, Принцесса Весенней Луны, твоя новая хозяйка, Соно-химэ… те кто считают что она глупенькая – очень сильно ее недооценивают.

– Я подозревала что это так. Она тоже себя выдает взглядом? – спрашиваю я, бросив взгляд на Ичи. Та задумывается, оставив чашку с чаем в сторону.

– Нет. – говорит она наконец. – Соно-химэ не выдает себя ни взглядом, ни манерами. Но она сумела выжить и поставить себя вне борьбы фракций во внутреннем дворе при этом сохранив независимость и положение. И я не могу считать это случайностью. Она – вдова брата Императора, это верно, но она не ушла в монастырь, не покончила с собой, не «исчезла» куда-нибудь в провинцию. И при этом – никому не должна, ни Фудзивара, ни Тайра, ни Минамото… за ней не стоит могущественный клан, она из знатной семьи, одна из Нара, но Нара ее не поддерживают, а скорее демонстративно смотрят в сторону. Тем не менее Соно-химэ не просто живет при дворе, а занимает значимую позицию, несмотря на свою репутацию легкомысленной девушки… а может быть – благодаря ей. Она либо очень и очень умная, либо имеет природный дар к такому. В любом случае Соно-химэ – это кошка, которая всегда приземляется на лапы, Сан-сан. Запомни это.

– Хватит глупости говорить. – добавляет Ни. – О твоей химэ еще успеем поговорить, скоро тебе назад идти, а там и Созерцание Луны в Беседке Цветов Лотоса. Мамочка сказала, чтобы мы передали тебе чтобы ты не ерепенилась и постаралась с Рэнкой подружиться.

– А⁈ – как я не стараюсь держать себя в руках, но вот сейчас прямо почувствовала, как у меня лицо перекосило. Эти двое – прыснули, довольные впечатлением и друг другом.

– Ты бы себя видела со стороны, Сан-сан!

– Как будто лимон съела целиком! – веселятся они, а я пытаюсь справится со своими чувствами. Что значт «постарайся с Рэнкой подружиться»⁈ Она – правящая Императрица на секундочку, а я – вчерашняя прачка! Такие как я и она никогда не пересекаются! Она на меня и не посмотрит! О чем Мамочка думает вообще⁈

– И свой новый пояс – надень. – велит мне Ичи. – Понятно?

– … нет. Ничего не понятно.

– Вот и хорошо.

Глава 2

Глава 2

«Созерцание Луны» совместно с правящей Императрицей Рэнкой – это событие одновременно шикарное, долгожданное и всеми обсуждаемое, вроде футбольного чемпионата и в то же самое время – кулуарное, сродни какой-нибудь встрече членов владельцев этих самых футбольных команд.

Как рассказала мне Ичи, Императрица не бывала на публичных мероприятиях довольно давно, почти уже три месяца. С того самого дня как у нее произошел выкидыш, и она не сумела порадовать страну и Императора еще одним сыном. Нынешнее событие – первое на котором знатные дамы сумеют лицезреть Рэнку после длительного перерыва, и она конечно же должна показать всем что с ней все в порядке и что ее рановато списывать со счетов. Даже если принцесса Акико пройдет смотрины без сучка и задоринки, то инаугурация следующего Императора и его свадьба состоится только через месяц, а в полную силу он вступит примерно через полгода – с соблюдением церемонии отречения предыдущего Императора, нынешнего мужа Рэнки. Полгода и один месяц в реалиях дворца – все еще срок, за это время многое может поменяться.

Сама же Беседка Цветка Лотоса оказалась вовсе не беседкой в том смысле, в каком я привыкла понимать это слово, – не маленьким павильончиком на четырёх столбах, куда забегают спрятаться от дождя, – а целым сооружением, вынесенным на сваях далеко вперёд, к самой середине пруда, так что задней своей частью оно ещё опиралось на берег и на твёрдую землю, а передней уже висело над водой, и снизу, из-под настила, тянуло сырой прохладой и едва слышным плеском, с каким вода трётся о просмолённое дерево свай.

Настил поднимался от воды тремя широкими уступами, как поднимаются рисовые террасы по склону холма, и на каждом уступе, чуть выше и чуть дальше предыдущего, лежали циновки и шёлковые подстилки, так что собравшиеся сидели не вровень, а ступенями – задний ряд видел поверх голов переднего, и каждая дама видела пруд, и никому не приходилось вытягивать шею. Я отметила про себя, что устроено это с тем же расчётом, с каким на турнире у Кагуи столики были расставлены наискось: вроде бы общая радость, общее любование, а на деле – трибуна, и каждое место на ней означает ровно столько-то локтей близости к той, что сидит на самом верхнем уступе.

На самом верхнем уступе, отдельно, под навесом из плотного выбеленного шёлка, натянутого на четыре столба, обвитых живой – настоящей, не вышитой – глицинией, сидела Императрица Рэнка. Отсюда, снизу и сбоку, мне видно было немного – край многослойного, тёмного, почти чёрно-лилового одеяния, белую неподвижную руку на колене да дымчатый полог, который полупрозрачной завесой отделял её от остальных: не стена, а намёк на стену, чтобы все видели, что она здесь, и никто не видел её слишком отчётливо.

Двенадцать дам сидели полукругом на двух нижних уступах, обращённые лицом к пруду, и от этого зрелища у меня в первое мгновение зарябило в глазах – так рябит вода, когда в неё разом бросить горсть разноцветных лепестков. Двенадцать женщин, и на каждой по двенадцать слоёв, и каждый слой своего оттенка, и все оттенки разные, и все вместе они переливались, перетекали, наплывали один на другой – где-то цвет увядающей сливы, где-то бледная сосновая хвоя, где-то винное, где-то цвет речного ила на закате, где-то лазурь, где-то выцветшее золото, – так что отдельных платьев было уже не различить, а только общее мерцающее, шуршащее, дышащее полотно, которое чуть колыхалось, когда какая-нибудь из дам поводила рукавом или склоняла голову к соседке. Я попыталась было пересчитать их по родовым знакам, выхватить, где тут Фудзивара, где Тайра, где северная кровь, а где южане, где кто – но знаки тонули в этом разливе шелков, мелькали и пропадали, и я бросила. Слишком много цветов и узоров, в глазах рябит.

За плечом у каждой дамы, на полшага ниже и позади, сидела фрейлина – и фрейлины были как тень при свете, как подкладка при верхнем шёлке: цвета чуть приглушены, чтобы не спорить с госпожой, но всё-таки одеты, всё-таки при дворе, так что и этот второй, нижний ряд тоже отливал и шуршал, только тише. Двенадцать дам и двенадцать теней при них. Я сидела за плечом Соно-химэ, на своём положенном полушаге позади, и чувствовала спиной, как далеко-далеко за нами, на земле, на самом нижнем уступе, в полумраке толпятся уже совсем безымянные – служанки с подносами, носильщики опахал, девочки, которым велено сидеть тихо и не шевелиться, пока не позовут.

Перед беседкой, отделяя нас от другого берега, лежал пруд – широкий, тёмный, гладкий, как только что отлитое и ещё не остывшее зеркало, и в нём, опрокинутые вниз головой, дрожали и расплывались огни. Огней было много: по всему дальнему берегу, и по обоим берегам ближе, и на маленьких лодочках, что стояли пока недвижно у того края, горели бумажные фонари – красные, белые, цвета спелой хурмы, – и каждый фонарь имел в воде своего двойника, так что трудно было сказать, где кончается берег с фонарями настоящими и начинается вода с фонарями ложными. Над всем этим, ещё не поднявшись, только намечаясь над дальними крышами бледным холодным серпом, всходила молодая луна, отражаясь в темной воде.

Никакого официального открытия, никакого гонга или объявления не было. Просто правящая Императрица отодвинула свой дымчатый полог и показала свое лицо, белоснежную маску с нарисованными бровями и алыми губами, показалась и негромко сказала что-то сидящей рядом с ней Госпоже Кагуя. Госпожа Кагуя убрала веер, которым она прикрывала лицо, повернулась и ответила что-то – что именно я не разобрала, уж очень тихо она говорила, да и мы с Соно-химэ сидели через два места от дымчатого полога.

В чем смысл этого мероприятия – подумала я, глядя как Госпожа Кагуя о чем-то говорит с Императрицей, прикрывая губы веером. Разве что в том, чтобы продемонстрировать что Императрица все еще жива и здорова? Двенадцать знатных дам сидят полукругом, между каждой – расстояние, небольшое, но все же это не за столом вместе сидеть, это не «Последняя Вечеря» и даже если бы мы все за одним столом сидели, то те, кто сидят на краю – нипочем не смогли бы участвовать в непринужденной беседе.

Служанка в светлом одеянии с белым фартучком – с поклоном принесла поднос и выставила на столик перед Соно-химэ чайничек и чашку. Тут же – несколько листков бумаги и кисть с чернильным камнем – на тот случай если во время созерцания ночного светила в голову вдруг придет надлежащий ситуации стих.

И пока я пристраивалась к столику, дабы лично налить Соно-химэ чая – по тёмной глади пруда прошла первая нота.

Протяжное гудение струны одинокой бивы, донёсшееся с дальних лодок, и от этой ноты по всему собранию прошёл тот короткий, общий вздох, с каким люди, не сговариваясь, перестают дышать. Огни на дальнем берегу вдруг разом притухли – кто-то там, в темноте, заслонил фонари, – и пруд на мгновение сделался совсем чёрным, бездонным, и луна, успевшая подняться чуть выше крыш, легла на эту черноту единственным светлым пятном, дрожащей серебряной дорожкой от дальнего берега к нашим сваям.

И по этой дорожке, прямо из темноты, прямо по воде – пошла женщина. Прямо по воде. Белая фигура – в одеждах не лиловых, не зелёных, а в тех мертвенно-белых, почти светящихся в лунном свете, какие надевают на покойниц и на жриц, что одно и то же, – выступила из мрака у дальнего края пруда и двинулась к нам, и под её ногами не было ни лодки, ни плота, ничего, а только чёрная вода, и эта вода чуть подавалась, чуть всплёскивала вокруг её ступней при каждом шаге, и расходилась мелкими кругами, и в этих кругах ломалось и дробилось отражение луны. Длинные рукава её свисали почти до самой воды и волочились по ней, оставляя за собой два расплывающихся, гаснущих следа. Распущенные волосы падали ниже пояса. Шла она медленно, плавно, не сгибая колен, не качаясь, – так, как ходят во сне или как, должно быть, ходят утопленницы, поднявшиеся со дна навестить живых.

Кто-то из дам в верхнем ряду тихо ахнул и тут же прикрыл рот рукавом. Госпожа за два места от нас – сложила пальцы в защитный знак, торопливо, мелко, у самого подола, чтобы не заметили. И я поняла, что не я одна на мгновение поверила, что вижу онрё – гневный дух, идущий по воде требовать своё у все еще живых обитателей дворца.

Потом за первой из черноты выступила вторая такая же, и третья, и они тоже пошли по воде, по разным дорожкам, и стало их на пруду много – белых, медленных, безмолвных, дробящих ногами лунный свет.

Мостки – поняла я. Под водой, на палец, на два пальца ниже чёрной глади, проложены мостки – узкие дорожки настила, утопленные ровно настолько, чтобы вода прикрывала их и отражала луну, но не настолько, чтобы танцовщицы по щиколотку проваливались. Они идут по этим невидимым тропам, и вода им до подъёма ноги, и оттого она всплёскивает и расходится кругами, и оттого свисающие рукава волочатся следом – нарочно длинные, нарочно мокрые, чтобы скрыть саму ступню, само место, где нога касается опоры. И белый цвет – чтобы фигура отделилась от чёрной воды и парила над ней светлым пятном; и притушенные на том берегу фонари – чтобы не выдать боковым светом ни ряби в неположенном месте, ни тёмной полосы настила под водой. Всё было рассчитано – как уступы трибуны, как наискось расставленные столики, – рассчитано до последнего пальца, на котором стоит вода над мостками.

Старый трюк, подумала я, еще воины-тени Ига и Кога убегая от погони умели – следовать по воде аки посуху, оставляя недоумевающих преследователей на берегу. Но… старый он для меня, а тут еще никто не знает об это и выступление танцовщиц прямо на поверхности пруда – само по себе вызывает восхищение. И ведь кто-то – проложил мостки под водой, не привлекая внимания дворцовой челяди и не вызывая сплетен…

Я усмехнулась и тут же мысленно поклонилась тому неизвестному, кто это придумал. Купилась. Вместе со всеми, на один удар сердца, да купилась – я, которая знает больше, чем все окружающие на тысячу лет вперед. Высокомерие человека из будущего в очередной раз столкнулось с реальностью этой эпохи.

А над темной гладью пруда между тем уже плыла музыка – теперь не одна струна, а целый строй их, и к струнам прибавились флейты, тонкие, как комариный звон, и где-то на лодке мягко, утробно вступил барабан, и танцовщицы на воде задвигались под него, повели рукавами, и два мокрых следа за каждой сложились вдруг в единый рисунок, в раскрывающийся и закрывающийся цветок, в тот самый лотос, по которому и звалась беседка.

Я скосила глаза на Соно-химэ. Она смотрела на воду не отрываясь, приоткрыв губы, и в её глазах дрожали, отражаясь, и луна, и белые фигуры, и гаснущие круги на воде, – и лицо у неё снова было не придворное, не та маска ровной приветливости, под которой она пережидала чужие уколы, а живое, беззащитное, такое же открытое, как тогда, в коридоре с коптящими фонарями, у той девушки с ямочками. Она и забыла, кажется, что сидит на трибуне, что за дымчатым пологом дышит сидит Императрица, что вся эта красота на воде разложена не для неё, а ради демонстрации силы. Она просто смотрела, как идут по тонущей луне утопленницы, и верила в чудеса.

Глупенькая принцесса.

Тем временем танцовщицы отступили – попятились в темноту так же беззвучно, как из неё вышли, гася за собой круги на воде. Поверхность пруда снова замерла чёрной гладью, музыка на секунду смолкла. Но вот вдруг откуда-то из темноты раздался барабан – громче, громче, чаще!

И на дальнем помосте, в круге света от разом поднятых фонарей, – возникла девушка.

Она была одета иначе чем придворные дамы, чем призраки-танцовщицы и даже иначе чем служанки – в узкое, обтягивающее, перехваченное на талии широким кушаком одеяние даже не танцовщицы, а воина. Она стояла прямо, а в руке у неё был меч – прямой, узкий, обоюдоострый, с кистью алого шёлка на рукояти, что свисала вниз. Не местный изогнутый клинок, – а континентальный цзянь, прямой меч учёных и благородных мужей с того берега моря, лёгкий, как ивовый прут, и злой, как оса.

По собранию снова прошёл вздох – но другой, чем при выходе танцовщиц: тот был испуганный, а этот жадный, тот «ах, страшно», а этот «ах, надо же». Дамы подались вперёд, зашуршали, кто-то даже привстал на коленях, чтобы лучше видеть голую девичью руку с мечом – невидаль, неприличие, диво. Я наклонила голову, изучая позу девушки. Цзянь, значит? Оружием благородного мужа в этой стране все еще выступал длинный, асимметричный лук юми, тут и соревнования, и охота – в этом мужчины могли соревноваться, а вот фехтование пока было чем-то сродни борьбе в грязи – занятием непрестижным, хоть и забавным.

Тем временем девушка в круге лунного света – взмахнула мечом. Переступила и – побежала вперед по поверхности воды! Легкие всплески и расходящиеся круги отмечали след от ее ног! Она взмыла вверх! Клинок взблеснул в свете луны, взмах! Удар! Еще!

Толпа ахнула. Девушка танцевала с мечом на темной поверхности пруда, каждым своим шагом разбивая луну под ногами, двигаясь то нарочито медленно и плавно, то взрываясь каскадом прыжков и ударов. Вот оно, отличие континентальной школы фехтования от того, что в будущем назовут здесь кен-дзюцу, искусство владения мечом. Континентальная кухня точно так же отличается от островной – что именно лежит в основе того или иного блюда – порой и не угадаешь. А задача японского повара – подчеркнуть истинный вкус, изначальный. Так и тут – на континенте привыкли к обманным ударам, экзотическим стойкам, сложным комбинациям и череде движений каскадом – «тигр нападает на добычу, феникс взмывает в небеса, дракон срывает покровы». Задача же будущих мастеров меча на островах – минимум движений, максимум результата. Идеально – едва вынуть меч из ножен и тут же – стряхнуть кровь с лезвия и вложить назад в то время, как тело врага медленно оседает на землю, а голова катится в кусты… хотя нет. Тут так не принято, голова должна повиснуть на клочке кожи, совсем отрубать – невежливо, как потом голову искать?