Текст книги "Коко Шанель"

Автор книги: Виктория Балашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Несмотря на Великую депрессию, тридцатые годы стали для американского кинематографа золотым периодом, когда на голливудских студиях создавалась масса фильмов, позже признанных классикой мирового кинематографа. Однако большинство студий пострадало финансово, сокращали персонал и другие производственные расходы. Еще сильнее кризис ударил по театрам. В кино зрители продолжали ходить, чтобы отвлечься от жестокой действительности, хотя кинозалы тоже закрывались. И если в начале депрессии кинокомпании финансово держались неплохо по сравнению с другими, то к 1933 году их положение заметно пошатнулось. Киностудии погрязли в долгах. Билеты в кино стоили примерно как пачка сигарет и продавались обычно с некими бонусами: два фильма по цене одного (а то и четыре фильма подряд по цене одного: сначала шел мультфильм, затем кинохроника, потом какой-нибудь малобюджетный фильм и, наконец, основной). Особенной популярностью пользовались так называемые «dish nights»: раз в неделю обладатели (а в основном обладательницы, так как расчет делался на домохозяек) билетов в кино получали в качестве бонуса один предмет сервиза. Каждую неделю дарили разные предметы. Известен случай, когда женщины устроили настоящий бунт – им пытались вручить один и тот же соусник второй раз!

Сэм Голдвин тоже решил как-то простимулировать интерес зрителей. Он предложил Коко Шанель контракт на миллион долларов в год – огромная сумма по тем временам – за создание костюмов для всех его фильмов. Но дело было не только в костюмах. Актрисам полагалось «носить Шанель» постоянно, а не только на съемках. Почему Голдвин решил потратить такую сумму? Его расчет был прост: дамы в США прекрасно знали бренд Шанель. Они покупали либо дорогие оригиналы, либо более дешевые реплики. Голдвин просил Габриэль приезжать в Штаты дважды в год, в начале сезона, чтобы наряжать актрис по последнему слову моды. Женщины пойдут в кинотеатры ради этих нарядов – увидеть первыми, что следует носить в новом сезоне. Голдвин сразу понял, что если он придаст продукции его фабрики грез дополнительную изысканность, это отчасти поможет ему перенести надвигавшиеся трудности. Было не время осторожничать: надо было дерзать, щеголять знаменитыми именами и покупать престиж. Габриэль не сразу согласилась. Она боялась ехать за тридевять земель в полную неизвестность. Да, с одной стороны, ее признавали в США звездой моды первой величины. Но, с другой стороны, она прекрасно знала, насколько капризны кинодивы, с которыми ей придется иметь дело. К тому же подобный контракт означал работу рутинную, ведь Коко придется из года в год создавать костюмы для одной студии – не то, что ей хочется, что пришло в голову в порыве вдохновения, а то, что требуется продюсеру и режиссеру и при этом не вызовет недовольства актрис. Тем не менее Габриэль согласилась и в апреле следующего года отправилась в США.

Сопровождала подругу в поездке Мися, которая переживала свое расставание с Сертом, а потому постоянно искала утешения в компании Габриэль. Та не особенно сопротивлялась и везде возила ее с собой. На пароходе, кроме Миси, находились манекенщицы, швеи, помощницы Шанель. Их пришлось везти с собой, так как на новом месте планировалось сразу создать новую коллекцию – с места в карьер. Пароход прибыл в Нью-Йорк, откуда вся компания должна была поездом отправиться в Лос-Анджелес. Позже Габриэль вспоминала, что за ней прислали специальный поезд, абсолютно белый, и это поразило ее воображение и польстило ей. Мало того, в поезде ехала команда журналистов, не терявших время зря. Они брали у Коко Шанель интервью, писали статьи, а также угощались шампанским и икрой, которые щедро сервировали во время пути. Да, кто-то голодал, а кто-то «жировал» – кому, как не Габриэль, был знаком сей закон! Ей весьма льстило внимание американцев к ее персоне: одно дело знать теоретически, что ты за океаном популярен, другое дело – увидеть это воочию. На перроне в Лос-Анджелесе Габриэль встречала восторженная публика, среди которой блистали звезды первой величины: Грета Гарбо с охапкой орхидей и Марлен Дитрих. Шанель подружилась с обеими, но в Голливуде не прижилась. Идея Голдвина провалилась по нескольким причинам. Во-первых, простые, элегантные модели Шанель, прекрасно смотревшиеся на женщинах в жизни и соответствовавшие роли на актерах на сцене театра, не превращали киноактрису в диву – Габриэль ненавидела мишуру и блестки. У кинематографа собственные законы, он в еще большей степени, нежели театр, нуждается в преувеличении эффектов, чтобы произвести впечатление на публику, между тем как женщина в костюме от Шанель – это элегантность, которая не бросается в глаза с экрана.

Во-вторых, актрисы все-таки в итоге заартачились, не желая носить только «Шанель». Характер Мадмуазель был несладок, она могла вспылить по любому поводу. Когда одна из актрис забеременела и платье на ней в итоге село не так, как планировалось изначально, Габриэль едва сдержала гнев. К тому же кинозвезда должна выделяться из толпы актрис, должна заставить зрителя забыть об остальных. В этих условиях стало очевидно, что творчество Шанель по самой своей природе не рассчитано на то, чтобы создать мишурный блеск актрисе. В-третьих, Шанель быстро стало скучно. Все ее друзья жили в Париже, английским она владела плохо, первоначальный восторг от ее приезда прошел. Она не любила провалов, а уже чувствовалось, что затея Голдвина не срабатывает. В этом заключалась четвертая причина: ожидания продюсера не оправдались. Шанель создала костюмы для четырех фильмов, включая «Сегодня ночью или никогда» и «Бродвейская королевская семья». Но в кинотеатры ради ее костюмов женщины не пошли. Даже пресса, отмечая фильмы, шедшие успешно, уделяла совсем мало внимания Шанель. Тем не менее Коко и Сэм Голдвин расстались полюбовно – в конце концов, это был его проект, упрекнуть Габриэль было не в чем. Она получила обещанный гонорар за год, но второй раз в США уже не вернулась. Кроме денег, в Штатах Габриэль получила и полезные связи, в частности, познакомилась с директором «Харперс базар» и владелицей «Вог». Также она узнала о том, где и как продаются ее модели. Выяснилось, что реплики шьют вовсе не из той ткани, из которой они изготавливаются в Париже. А из дорогих универмагов нераспродавшаяся одежда попадает в стоковый магазин самообслуживания – огромный ангар, где за покупательницами следят работники, а плакаты призывают не красть товар.

По возвращении в Париж у Габриэль начался роман с декоратором, дизайнером, художником Полем Ирибом, баском по происхождению (настоящая его фамилия было почти непроизносимой – Ирибарнегарай). Ириб был женат дважды: первый брак с актрисой Жанной Дири продлился с 1911 по 1918 год, второй (с американкой Мейбл Хоган, наследницей миллионного состояния) – с 1919-го по 1928-й. Семейная жизнь не мешала Ирибу изменять своим женам, а во втором браке активно растрачивать состояние жены. Судя по всему, Шанель знала Ириба задолго до начала их любовной связи, так как они вращались в одних и тех же кругах, дружили с одними и теми же людьми: Кокто, Мися, Дягилев, Нижинский (его не раз рисовал Ириб) и многие другие входили в эту компанию парижской богемы. Рано преуспев как художник-декоратор, Ириб до какого-то момента, казалось, был совершенно ненасытен и незаменим.

Начиная с 1906 года он безостановочно работал – со всеми и повсюду. Рисовал карикатуры как минимум для трех юмористических журналов. Делал эскизы для Поля Пуаре, а в 1908 году создал идеальный прообраз всех модных каталогов – альбом «Платья от Поля Пуаре, рассказанные Полем Ирибом» («Les Robes de Paul Poiret racontees par Paul Iribe»). Вместе с Кокто он издает журнал «Слово». Разрабатывает мебель для того же Пуаре, для Жанны Ланвен, для Жака Дузе – а позже и для Шанель. Рисует рекламные плакаты, эскизы ювелирных украшений, вееров, почтовых открыток, текстильных рисунков. К одной из коллекций Поля Пуаре делает рисунок для ткани, который превращается в один из символов нового еще стиля, новой моды – так называемую «Розу Ириба», острую и невесомую. Делает рисунки для легендарной «La Gazette du Bon Ton», которую в 1925-м купит «Конде Наст», чтобы слить с «Вог». Ириб работает с цветом, с новыми и старыми печатными техниками. Незадолго до визита Шанель в Штаты там побывал и Поль Ириб – только провел он в Голливуде целых шесть лет, пытаясь преуспеть в кинобизнесе. За эти годы Ириб перепробовал многое: работал декоратором, актером, продюсером, режиссером. Однако все его проекты провалились и пришлось возвращаться в Париж.

Габриэль не понадобилось столько времени, чтобы понять суть «массового спроса и массового вкуса». Она быстро оценила обстановку и покинула «фабрику грез». Во Франции ее ожидало новое романтическое приключение по имени Ириб. Окунувшись всем сердцем в новые отношения, Габриэль, как обычно, вовлекла любовника в свои проекты. В мае 1932 года она устроила в Лондоне великолепное шоу, воспользовавшись для этой цели грандиозным Гросвенор-хаузом герцога Вестминстерского. Несколько дней более ста манекенщиц показывали многочисленные модели Шанель. Среди тех, кто демонстрировал новые наряды (все были выполнены из английских тканей), были и представительницы высшего общества Великобритании. Каждый день особняк принимал по пять сотен посетителей. Кроме крупных заказчиков на дефиле приходили портнихи, шившие для богатых леди – Шанель позволяла копировать свои костюмы. Но самым грандиозным событием того года стала выставка бриллиантов, организованная Шанель вместе с Полем Ирибом в особняке, где она проживала.

Выставка «Бриллиантовые драгоценности» не походила ни на что из сделанного Габриэль ранее или созданного позднее. Великолепные фотографии для буклета сделал Робер Брессон – на сей раз он не затягивал процесс и успел все сделать вовремя. Приготовления к выставке шли грандиозные: из особняка Габриэль вынесли мебель, оставив зеркала, хрусталь, прозрачные витрины. Огромное внимание уделили безопасности: Габриэль приняла у себя главного комиссара полиции, они вместе обследовали запоры в доме, и была установлена система сигнализации, целая сеть звонков, так что первый этаж особняка Пийе-Виллей был напрямую связан с полицейским участком квартала. Еще бы – бриллианты для показа владельцы дали напрокат. Все деньги, полученные от реализации билетов на выставку, Шанель планировала передать благотворительным организациям. Деньги поступали не только от продажи входных билетов, но и от продажи каталога, созданного Брессоном. Объявление гласило: «Выставка украшений из бриллиантов, созданных Шанель. С 7 по 19 ноября 1932 года». Далее следовали адрес дома Габриэль, благотворительные организации, для которых происходил сбор денег. Стоимость входного билета составляла 20 франков. Для сравнения: стоимость буханки хлеба – около двух франков, килограмма говядины – около тридцати, дюжины яиц – десять, бутылка красного столового вина – всего два с половиной франка.

Посетителей удивляло многое: купить изделия было нельзя (их после проведения выставки вернули хозяевам), украшения создала великая поборница бижутерии, которая недавно ввела в моду искусственный жемчуг – его могла себе позволить любая женщина, даже с небольшим доходом. И тут вдруг – бриллианты. Габриэль не просто создала оригинальные украшения, она их представила в весьма выгодном свете в самом прямом смысле слова. «Украшенные бриллиантами бюсты бесконечно множились в ширмах зеркал. Очень низко установленный свет бросал на камни странные блики. Обновление форм было бесспорным. Браслеты походили на широкие манжеты. Их можно было видоизменять, делить и в любой момент из одной драгоценности сделать четыре. Колье больше не облегали шею, они рассыпались на плечах звездным дождем. Тиар не было, тонкие полумесяцы на невидимых обручах крепились в волосах. Броши тоже отсутствовали, на длинных цепочках, словно камешки на веревке, были подвешены белые солнца. Наконец, было украшение и в барочном стиле, своеобразная фероньерка, ею любовались, ни минуты не думая, что ее можно носить. Нечто вроде фараоновой челки – челки, которая через десять лет получит название „челки Шанель“, – только сделана она была не из волос, а из бриллиантов одинаковой величины, сияющей занавесочкой спускавшихся до самых бровей»^[37]. Как и многие другие украшения, созданные Шанель, бриллиантовые являлись трансформерами: из колье можно было сделать брошь или браслет, их можно было разобрать и использовать для изготовления других предметов. Габриэль и сама любила разобрать браслет или колье, чтобы подарить драгоценные камни внучатой племяннице или жене Андре Паласса.

В изготовлении украшений Габриэль помогали несколько человек. Интереснейшей фигурой является итальянский герцог Фулько ди Вердура. Его кузеном был сицилийский князь Джузеппе Томмази ди Лампедуза, автор знаменитого романа «Леопард». Родился Вердура в Палермо в 1898 году в аристократической семье. После смерти отца в 1923 году он получил титул герцога, но, к сожалению, его финансовые возможности были ограничены. Именно поэтому Вердура решил найти работу, которая бы соответствовала его статусу и положению в обществе. С Шанель герцог познакомился в 1925 году на приеме у общих друзей в Венеции. Как часто случалось, Габриэль быстро заметила талант Вердуры и пригласила его поработать вместе с ней над дизайном украшений, которые ей дарил герцог Вестминстерский. Результат весьма впечатлил Шанель, и с того момента началось их восьмилетнее сотрудничество – Вердуру назначили главным дизайнером украшений компании. С этого поста он ушел в 1934 году и уехал в США, где открыл свое дело. Многие украшения Вердуры известны по сей день, в частности его знаменитый «Мальтийский крест», который герцог часто использовал в дизайне.

Еще одним человеком, помогавшим воплощать идеи Шанель в этой области, стал правнук писателя Гюго. Франсуа Гюго тоже был частью артистического сообщества, в котором вращался и его сводный брат: Кокто, Пикассо и многие другие, включая Габриэль, знали обоих Гюго. Жан Гюго был художником, иллюстратором, декоратором, в частности работал над некоторыми из спектаклей Кокто. Его дед, журналист, активно выступавший за отмену смертной казни и всячески поддерживавший своего знаменитого отца, тоже отлично рисовал, оставив потомкам изображения Виктора Гюго и его семьи. Из пятерых детей Виктора Гюго у него единственного были дети. Отец Франсуа и Жана воспитывался дедом; основываясь на этом опыте, Виктор Гюго написал книгу «Искусство быть дедушкой». Жорж Виктор-Гюго занимался живописью, написал две книги воспоминаний, но умер в полной нищете, оставив огромное количество долгов. Его первый сын, Жан Гюго, родился в браке с Полиной Менар-Дориан. Полина, как и ее мать, держала литературный салон, который посещали Эмиль Золя, Марсель Пруст, Жан Кокто и другие представители парижской богемы. Ювелир Франсуа Гюго родился во втором браке Жоржа Виктора-Гюго и весьма преуспел на поприще создания ювелирных украшений.

Но на организацию выставки бриллиантов Шанель сподвиг именно Поль Ириб. Он стал автором эскизов для всех выставленных украшений. Казалось бы, ранее Габриэль активно рекламировала (и носила сама) бижутерию – «фантазийную бижутерию», как она ее называла. Часто Габриэль в одном украшении использовала и «бижу», и настоящие камни, но предпочтение отдавалось искусственным драгоценностям. Известно несколько колких фраз, на которые Габриэль не скупилась, описывая любовь женщин к настоящим украшениям: «Это все равно, что носить вокруг шеи банковский чек» или «они заставляют меня думать о морщинах, дряблой коже богатых вдов, о костлявых пальцах, о смерти, о завещаниях». Но Ирибу удалось изменить взгляды Шанель. Конечно, не навсегда – эта выставка своей необычностью должна была лишь подстегнуть интерес к Габриэль и, конечно, к самому Ирибу. Нехарактерными для Шанель были благотворительные организации, для которых собирались деньги: «Благотворительное общество матерей» и «Помощь частных лиц среднему классу». В буклете с фотографиями моделей в приветственном слове Шанель попыталась объяснить, по какой причине организовывалась выставка, написав примерно следующее: «Самые разнообразные средства являются законными в профессии, которой я занимаюсь, при условии, что они работают только в истинном смысле моды. Причина, заставившая меня сначала представить бижутерию, состоит в том, что высокомерие в ту эпоху было легко достижимо. Это рассуждение стерлось в период финансового кризиса, так как для всех вещей возродилось инстинктивное стремление к подлинности, которая возвращается в своей истинной ценности в виде забавной безделушки. Если бы я выбрала бриллиант, то по той причине, что он представляет собой прозрачность, очень большую при очень маленьком размере, и я использовала со вкусом его сияние, пытаясь соблюсти баланс между элегантностью и модой».

Слова Шанель были написаны тогда же, когда появились следующие строки: «Зима, которую я провел на улицах – зима 1932–33, была не менее и не более суровой, чем любая другая зима; зимние холода похожи на родовые схватки – длятся ли они более долгий или более короткий промежуток времени, всегда существует одинаковое количество боли. В ту конкретную зиму шел снег и были заморозки; тысячи молодых людей, уволенные с работы из-за кризиса, боровшиеся за каждую копейку до последнего, в отчаянии оставляли эту борьбу… на скамейках и возле входа в метро группы измученных, голодных молодых людей боролись за жизнь. Я не знаю, сколько из них не выжило. Могу только сказать, что я видел. На улице Мадлен однажды я увидел, как ребенок уронил конфету, на которую кто-то наступил, затем мужчина нагнулся и поднял ее, вытер и съел»^[38]. Как и во время Первой мировой, Габриэль удалось не просто выжить, но и заработать. И в той ситуации, действительно, фальшивые украшения никого бы не удивили – удивить можно было скорее бриллиантами. Несмотря на то, что выставка была благотворительной, она принесла Шанель очередной финансовый успех, ведь о ней снова написали в газетах и журналах. Ириб, конечно, разрабатывал дизайн украшений не бесплатно. Он любил одновременно и выполнять для женщины работу, и становиться ее любовником – на разный промежуток времени, иногда просто на период выполнения заказа. В самом деле, роскошь умирала, безработица наступала. Что же противопоставить этому, как не бриллианты? Шанель пользовалась любым предлогом, чтобы приписать роскоши спасительную роль. Было ясно, что она заговорила языком Ириба.

Габриэль не в первый раз встречалась с женатым мужчиной, не тяготившимся своими брачными узами. В этом плане ее роман с Ирибом походил на связь с герцогом Вестминстерским. Но разница была существенна: герцог не претендовал на финансы Габриэль, напротив, всячески выражал готовность помогать (другое дело, что в помощи она не очень нуждалась). По поводу Ириба Шанель предуп-реждали: он едва не пустил по миру вторую жену, которая вовремя рассталась с ним, поняв, что его измены и полное нежелание контролировать финансы никогда уже не исчезнут. Габриэль не была глупа, к тому же она не испытывала к Ирибу страсти, глубокой любви, что подтверждает ее внучатая племянница. Зачем же ей понадобился этот странный роман? Все говорили о помолвке, о том, что она наконец-то может выйти замуж. Дочь Андре Паласса так описывает ту ситуацию: «Она убедила себя в том, что влюблена, хотя на самом деле это было не так. Преобразуя, по своему обыкновению, реальность, она в результате сама почти поверила в свою мечту, настолько была охвачена желанием влюбиться еще раз. Она говорила нам о замужестве, однако мой отец испытывал сомнения. Мы в нашей семье были уверены, что она никогда не выйдет за него замуж». Интересно и другое: Ириб не развелся со своей женой, хотя та и покинула Париж, вернувшись с детьми в Штаты (второй ребенок у пары родился в 1928 году). Связь с Ирибом у Габриэль продолжалась примерно с конца 1931 года до лета 1935-го, когда он скоропостижно скончался. Таким образом, за все эти годы он не удосужился довести бракоразводный процесс до логического завершения, несмотря на уверенность всего окружения Габриэль в том, что она с Ирибом помолвлена.

Вернувшись в 1931 год, когда жена Ириба еще не покинула Париж и пара не афишировала свои отношения, мы увидим, что для свиданий Габриэль покупает усадьбу вблизи города у своей подруги Колетт. У Ириба характер был сложный. С одной стороны, он спрашивал Габриэль, зачем в ее квартире столько комнат, прислуги, предметов мебели, зачем сервируется гостям столько еды. «Терпеть не могу бесполезных людей, пустых расходов на роскошь и сложных человеческих созданий!» – говорил человек, который покупал себе «вуазен» с серебряными фонарями и белыми подушками, потом парусник «Майская красавица», потом дом в Сен-Тропе. Через некоторое время наступало безденежье, и он продавал авто, яхту, а потом и дом. В особняке «Ля-Жербьер» Ириб встречался с Габриэль недолго. Вскоре после покупки, овеянной печальными обстоятельствами, так как муж Колетт продал его из-за финансовых затруднений и частая его гостья в одночасье стала в нем хозяйкой, Габриэль подарила дом племяннику. Андре Паласс, в свою очередь, продал особняк сразу после войны, разведясь со своей первой женой.

В 1933 году Габриэль принимает решение возродить газету «La Temoin» («Свидетель»), которую Ириб выпускал с 1906 по 1910 год. Шанель всячески демонстрировала Ирибу свое расположение и поддержку, поэтому возрождение его любимого издания должно было стать очередным этапом на пути к замужеству. Газетой начал управлять сам Ириб, он же рисовал иллюстрации, а верстку осуществлял Андре Паласс. Но из-за крайне националистических взглядов Ириба газета особенного успеха не имела, выходила маленькими тиражами и фактически полностью спонсировалась Шанель. Первый номер вышел в декабре 1933 года, а последний в июне 1935 года, когда до смерти Ириба оставалось всего три месяца. За это время вышло 69 номеров, то есть газета выходила примерно раз в неделю. Возобновление выпуска можно было бы считать своеобразным жестом благодарности в адрес Ириба, если бы не один нюанс. 27 ноября 1933 года в лондонской «Таймс» вышла статья, в заголовке которой говорилось о предстоящей свадьбе Габриэль Шанель. Однако, вопреки принятому мнению, там не был указан конкретный мужчина: «Мадмуазель Шанель собирается выйти замуж за своего делового партнера». Это совсем не походит на официальное объявление о помолвке. Более того, это вообще не объявление, а статья о Шанель, о ее связи с герцогом Вестминстерским, с которым помолвка так и не случилась. Это совершенно логично, ведь «Таймс» – издание британское, и французской паре давать в нем объявление о помолвке совершенно необязательно. А вот порассуждать в очередной раз о слухах, муссировавшихся в обществе, о связи Шанель с самым богатым англичанином издание было не прочь. Да, на тот момент «деловым партнером» Габриэль являлся Ириб – ему даже было доверено представлять ее интересы в тяжбе с братьями Вертхаймерами, но, тем не менее, об официальном объявлении (к тому же о помолвке с еще женатым мужчиной) речь не шла.

На следующий год Габриэль покинула особняк на Фобур-Сент-Оноре, рассчитала прислугу и переехала в семейный пансион, где заняла две комнаты. С собой она взяла лишь горничную, из удобств позволила себе ванную. Но Ириб не оценил поступок подруги, казалось бы, следовавшей его же совету избавиться от лишнего. Думается, что Габриэль съехала из особняка не только из-за слов Ириба: в Париже нарастали беспорядки, и выделяться своим положением становилось небезопасно. Шанель уволила даже камердинера Жозефа, пришедшего к ней от Миси и проработавшего на нее 16 лет. Финансовый кризис, затронувший другие страны ранее, пришел и во Францию, ускорив кризис политический. 6 февраля 1934 года демонстранты вышли на улицы Парижа. Полиция открыла огонь, и в итоге погасить волнения удалось. Однако далее ситуация уже не могла развиваться как прежде: коммунисты, профсоюзные лидеры, социалисты объединялись; борьба за улучшение жизни рабочих нарастала. Тем не менее Шанель поняла, что немного перегнула палку с переездом, и решила улучшить условия жизни. Весной 1934 года она переехала в отель «Ритц», который, по сути, оставался ее домом до конца дней. Номер отеля Габриэль обставила любимыми ширмами и некоторыми другими предметами интерьера. Но большую часть она продала или раздарила. С лета Габриэль начала проводить время на Лазурном Берегу в своем имении «Ла Пауза» вместе с Ирибом. Несмотря на наличие конкурентов, которые доставляли все больше неудобств, к 1935 году Шанель подошла в зените славы: на нее работало четыре тысячи человек, в Париже было пять ее бутиков. На улице Камбон она заняла третий этаж, чтобы проводить на работе больше времени. Там были обставлены гостиная с обширной библиотекой, столовая, куда часто приглашались гости на обед, кабинет, а также оборудованы ванна и кухня. Несмотря на шикарную обстановку, Габриэль никогда там не оставалась ночевать – для этого у нее был номер в «Ритце».

Летом 1935 года они с Ирибом вновь поехали на Лазурный Берег. Габриэль считала, что все идет своим чередом: отношения с Ирибом становились более стабильными, все более походили на семейные. Он принимал участие в декорировании третьего этажа на улице Камбон, с удовольствием сопровождал Габриэль на виллу «Ла Пауза», где не приходилось прятаться от посторонних глаз и бояться гнева народных масс. Габриэль продолжала вести светскую жизнь, посещая ставшие тогда популярными балы и маскарады. Ириб ее сопровождал. Она появлялась на мероприятиях с Фулько ди Вердура или другими друзьями мужского пола. Подобные визиты были весьма важны для Шанель: клиентки, обладавшие деньгами, заказывали для этих мероприятий наряды, там она знакомилась с новыми заказчицами, которые в ту пору ценились на вес золота.

Иногда Ириб по делам уезжал из «Ла Паузы». Однажды, 21 сентября, он вернулся из очередной поездки, передохнул и пошел играть в теннис. Габриэль решила присоединиться к компании. Ириб шагнул к ней навстречу и упал замертво. Ему исполнилось 52 года, Габриэль была его старше всего на два месяца. Ей показалось, что она умерла вместе с ним. Когда она расставалась с мужчинами по своей воле или по воле так сложившейся судьбы, Габриэль это страданий не приносило. Конечно, ей было неприятно видеть своих бывших кавалеров, женящихся на других женщинах, можно сказать, у нее на глазах. Но Габриэль мудро продолжала с ними дружить, порой получая от этого определенную выгоду. Смерть ставит точку в отношениях с неприятной неотвратимостью. Теоретически Ириб вполне мог развестись и жениться на Габриэль, а при всей ее независимой жизненной позиции она хотела иметь семью, пусть и без детей. Она наладила дело, преуспела в финансовом отношении. Когда ей напоминали про то, что Ириб во многом альфонс, Шанель не пыталась ни отрицать этот факт, ни подтверждать его, так как ее вполне устраивали подобные отношения. Напротив, Ириб оказывался в определенной зависимости от нее, что обеспечивало в какой-то степени его преданность. В любом случае, если бы даже они расстались, то продолжали бы дружить. В свое время Габриэль осталась с Боем не просто в дружеских отношениях после его свадьбы, но и сохранила с ним любовную связь. Лишь смерть безапелляционно и нагло поставила точку, замкнула круг, не давая никакой надежды на продолжение.

Как и после гибели Кейпела, после смерти Ириба Габриэль замолчала. Только Мися помнила, что означает это гробовое молчание, эта странная отстраненность. «Вновь примчалась Мися. Тонкая натура, она отнеслась к молчанию Габриэль с трезвым, критическим вниманием. Она умела правильно понимать, что в этом молчании кричало о несчастье, а что его скрывало. Она поняла его, как и следовало понять: как страшный крик»^[39]. Но вытащила Габриэль, как всегда, работа. В январе планировался показ весенней коллекции, и, вернувшись в Париж, она окунулась с головой в подготовку. Годы спустя Габриэль скажет: «Если даже вы окажетесь на самом дне горя, если у вас не останется вообще ничего, ни одной живой души вокруг – у вас всегда есть дверь, в которую вы можете постучаться… Это – работа!»

Часть пятая. 1936–1954 годы

Глава первая. Предгрозовые годы

В последующие после смерти Ириба годы у Габриэль не только не складывалась личная жизнь, но и одна за другой возникали сложности в работе – в том, что так помогало держаться на плаву, что являлось той самой единственной всегда открытой дверью. Основными двумя причинами проблем были конкуренты и повсеместные забастовки рабочих и служащих, требовавших улучшения условий труда. Конечно, конкуренты у Габриэль существовали всегда. Но доселе, по большому счету, на подиуме царил только Поль Пуаре, которого она и потеснила. Пуаре во многом предугадал движение моды, однако Шанель меняла ее резко и хладнокровно, к тому же переманивала к себе его клиенток. И вот наступил момент, когда на подиум вышло сразу несколько модельеров, способных составить конкуренцию Габриэль. Пуаре во внимание уже не принимали – основной удар теперь держала Шанель. Именно в 1936 году родился Ив Сен-Лоран, словно бы своим появлением на свет хотел ознаменовать новую эру во французской (да и мировой) моде.

В тридцатые у женщин появился и другой, весьма важный фактор, влиявший на их манеру одеваться: кино. Они пытались копировать внешность кинозвезд, и приглашение Шанель в Голливуд не являлось случайностью. Габриэль там не задержалась, но факт заключался в том, что киноиндустрия начала составлять конкуренцию индустрии моды в плане навязывания определенных образов во внешности и одежде. Мальчишеский образ двадцатых уходил в прошлое: ему на смену снова пришел женственный силуэт с более широкими плечами и узкой талией на том месте, где ей и полагалось быть. Дизайнер Мадлен Вьоне ввела в моду ворот, отрезанный по косой на 45 градусов. Габриэль копировала этот вырез, но следует признать, что в данном случае первой была не она. У вечерних платьев часто сильно оголялась спина; благодаря этим и другим нюансам платья зрительно удлиняли фигуру, а ткани, типа шелка или крепдешина, подчеркивали женственный, стройный силуэт. Вьоне представляла собой полный антипод Габриэль Шанель. Общим у них было простое происхождение, но в моде каждая из них шла своим путем. Вьоне говорила, что начала делать «роллс-ройсы», иначе пришлось бы делать «форды», напрямую намекая на модели Шанель. Ее дом моды в тридцатые называли Храмом моды. Для своих работников Вьоне одной из первых поставила стулья вместо табуретов, предоставляла им оплачиваемый отпуск, отпуск по уходу за ребенком, столовую и врача. Интересен и другой факт: успеха в Голливуде добилась именно Вьоне. Ее платья носили звезды тридцатых, включая Грету Гарбо и Марлен Дитрих. Дом моды Вьоне закрыла в день начала Второй мировой войны и после уже не открыла.