Текст книги "Коко Шанель"

Автор книги: Виктория Балашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Надо сразу сказать, что сейчас состав духов не может быть на сто процентов аналогичен тому, который изобрел Эрнест Бо, так как Международная ассоциация парфюмеров с каждым годом запрещает все большее количество компонентов. Мотивируется это тремя основными причинами: жалобы аллергиков (компоненты-заменители стали гипоаллергенными), они могут вызвать даже наркозависимость, а также защита окружающей среды. «Нашумевший закон запрещает использование цитрусовых масел, жасмина и циберина, а также некоторых редких, диких растений, находящихся под угрозой частичного или полного исчезновения. Таких как дерево сандала и мох некоторых пород дуба, которые стали реже встречаться в природе. Поэтому парфюмеры заменили их близким по аромагруппе деревом амириса. Еще в 70-х годах, по требованиям Гринписа, были запрещены натуральный белый мускус и амбра, их заменили синтетическими компонентами. Кроме запрета на натуральные вещества, ассоциацией были запрещены в использовании и синтетические компоненты: Гидроксицитронеллаль (аналог натуральных ароматов лилии и ландыша), Квинолон (воспроизводит ноты мха, ветивера и земли), Гелиотроп (вещество, входящее в состав пряно-цветочных духов). В далекие 1950-е эти вещества использовались в концентрации 30 %, в нынешнее время разрешены для применения меньше 3 %»^[31].

До 1920 года женщины знали духи совсем с иной стороны, чем их представила публике Шанель. Вот основные отличия. Во-первых, до этого духи обладали тяжелым запахом, например, мускуса. Жену Наполеона Жозефину, сохранившую со времен своей креольской юности страсть к сильным запахам, называли «сходящей с ума по мускусу». Ее туалетная комната в Мальмезоне была настолько пропитана смесью мускуса, цибета, ванили и амбры, что даже 70 лет спустя этот запах еще чувствовался. Во-вторых, легкие запахи быстро выветривались. Габриэль хотела создать запах, который бы ассоциировался с чистотой, но к тому же был стойким. В те дни единственным способом создать свежие запахи было использование цитрусовых, например лимона, бергамота и апельсина. Эти запахи свежи и приятны, но они недолго держатся на коже. В то время химики уже выделили вещества, называемые альдегидами, которые могли использоваться при создании искусственных ароматов, но не добавляли их в эссенции, создавая духи. Бо первым применил данный метод. Кроме альдегидов, в духах Шанель есть жасмин, роза, сандаловое дерево и ваниль. В-третьих, до Шанель в духах преобладал один запах, а у нее впервые появился целый букет ароматов.

Основным местом, где уже с начала XVIII века активно экспериментировали над эссенциями, во Франции был Грас, расположенный неподалеку от Лазурного Берега. Он быстро стал самым крупным центром по производству сырья растительного происхождения, в частности, благодаря культурам жасмина, розы и апельсиновых деревьев. Город уже давно имел косвенные связи с парфюмерией через дубильные мастерские и через профессию перчаточников-парфюмеров, которая постепенно превращалась в профессию парфюмера. Уже во второй половине столетия в городе появилось несколько фабрик по производству духов. Там же располагалась фабрика «Шириз», там же Бо подбирал ингредиенты для создания духов Шанель. Однако нельзя сказать, что Эрнест был первооткрывателем в использовании альдегидов в парфюмерии. Переход парфюмерии в стадию промышленного производства произошел благодаря успехам органической химии. Она позволила исследователям выделять соединения, запах которых представлял интерес, и воссоздавать их синтезом. Отныне парфюмеры могли дать волю своему воображению и создавать сочетания запахов, не существующих в природе. Французская парфюмерная секция на Международной выставке в Париже в 1900 году поразила всех. Реклама, упаковка, флаконы – все работало на крупные парфюмерные компании. По сравнению с прошлыми столетиями ХХ век стал прорывным в производстве духов, вместе с которыми менялась и технология производства флаконов.

Стекольные предприятия внесли важный вклад в их производство. Прежде всего «Баккара», создавшее множество флаконов для фирмы Герлен (Mitsouko, Shalimar, Coque d'or), Деспре, Убиган и Карон (Narcisse noir); затем стекольные заводы Броссе, вышедшие на рынок в двадцатые годы со своим великолепным флаконом в строгом стиле для «Шанель № 5» и известным черным шаром для «Агреде» Жанны Ланвен. Первым, кто соединил натуральные запахи с искусственными, был Франсуа Коти, создавший первые духи такого рода в 1905 году. В 1917 году он выпустил Chypre («Шипр»), ставший впоследствии прародителем целого семейства запахов, носящих это название и имеющих оттенки дубового мха, ладанника-лабданума, пачули и бергамота. Развивались так называемые восточные и амбровые запахи, передающие мягкие, пудровые, ванильные и ярко выраженные животные ароматы, которые можно обнаружить в L'Heure de Nuit и Shalimar Герлен. Шанель также не была первой из кутюрье, кто предложил своим клиенткам собственные духи. Здесь на сцене опять появляется Поль Пуаре – именно он решил, что прекрасным дополнением к дамским нарядам станет запах придуманных им духов. Так в чем же состоял прорыв Шанель? Она, как и раньше, сумела использовать имевшийся у других опыт и уже сделанные в парфюмерии достижения для своего прорыва. Флакон ее духов правильной геометрической формы станет этим прорывом, а рекламная кампания для «Номер 5» на десятилетия вперед обеспечит Шанель клиентуру по всему миру. Габриэль всю жизнь не предавала любви к своим первым духам. Их ароматом были пропитаны ее костюмы, она смачивала ими белье, перед тем как надеть, использовала даже в качестве ароматизатора для интерьера, распыляя на шторы и огонь в камине. Стоило войти в ее апартаменты, аромат тут же начинал окутывать гостя, настойчиво преследуя и не отпуская.

В этом и заключался основной секрет: Шанель напрямую всегда ассоциировалась с одеждой и другими товарами своей марки. Она рекламировала одежду, надевая ее и прогуливаясь по набережным элитных курортов; она пользовалась духами, распространяя их аромат повсюду, где бывала; она надевала аксессуары, которые производила ее фирма. Поль Пуаре не мог надеть женское платье или побрызгаться своими духами для женщин, а Шанель могла это делать без проблем. Женщина сразу видела, как она будет выглядеть и где будет носить одежду от Шанель, как она будет пахнуть, если подушится ее духами. Шанель – женщина, работающая для женщин, для их удобства и красоты. Женщина, которой доверяли, как себе, и даже больше, чем себе. Она была одной из них, но в то же время шла на несколько шагов впереди.

* * *

Несмотря на увлечение Дмитрием Павловичем и новыми духами, Габриэль приходилось заботиться об уехавшей в Канаду младшей сестре. Как мы помним, Антуанетта, нагруженная чемоданами с нарядами, с горничной и радужными мечтами об обеспеченной жизни, в начале 1920 года прибыла в родной город мужа. Винздор был основан в середине XVIII века французами, которые назвали его «La Petite Cote» («Маленький берег»). Статус города поселение обрело только в 1892 году, уже будучи Виндзором. Очень быстро он стал англоговорящим: французское население осталось в меньшинстве. В момент прибытия в Винздор Антуанетты там насчитывалось 38 с половиной тысяч человек. При этом в Париже численность населения достигла своего исторического максимума – почти три миллиона человек. Неудивительно, что Винздор показался Антуанетте деревней, куда худшей, чем Мулен, где хотя бы имелась возможность сходить в кафе или потанцевать в «Ротонде». Более того, семья Оскара Флеминга имела английские корни, а потому все члены семьи говорили исключительно по-английски. Платья надевать было некуда, горничная от Антуанетты ушла (вроде бы кто-то из членов семьи обозвал ее «обезьяной», и девушка тут же уехала обратно во Францию). Консервативные Флеминги многое не принимали в расфуфыренной, избалованной барышне, которую их сын привел в дом в качестве жены. Например, она курила, что никак у них не укладывалось в голове. Нельзя сказать, что Антуанетта привыкла к праздной жизни, но работа у сестры в Доме моды несколько отличалась от принятого в Канаде представления о женских профессиях.

Антуанетта скучала и жаловалась в письмах на жизнь Габриэль. Та долго не колебалась и предложила сестре, в качестве представителя ее Дома моды, продавать наряды местным магазинам, благо в чемодане Антуанетты их было в избытке. Совершенно прямые платья, одни отделанные внизу жемчугом, другие перьями, были извлечены из чемоданов. Антуанетта отправилась показать их в универмаги Детройта (этот американский город располагался рядом с Виндзором, но был куда крупнее). Покупать их никто не захотел: такие платья не соответствовали вкусам местных клиенток. Антуанетта пыталась использовать свой семейный талант продавца, но все было бесполезно: она оказалась в провинции, отличавшейся в области моды крайне банальными вкусами. После такого провала Антуанетта решила вернуться во Францию и попросила Габриэль выслать ей билет и деньги.

Но пока суд да дело, в Виндзоре оказался некий аргентинский мачо. Единственным развлечением, оставшимся у Антуанетты, стали танго, которые она танцевала с аргентинцем. Она влюбилась в латиноамериканского красавца и уехала с ним из Канады в Аргентину. Надо отметить, что Флеминги, несмотря на различие во взглядах на жизнь и сложности коммуникации, считали Антуанетту родней и вовсе не благословляли ее в путь. Попросту говоря, она сбежала, оставив все свое приданое, все чемоданы с платьями в Виндзоре, что подтверждает мысль о необдуманном, внезапном побеге. Таким образом, в Канаде Антуанетта прожила около года, а примерно в начале 1921 года оказалась в Аргентине, одна, без денег и нового кавалера. Габриэль снова выслала сестре денег и предложила представлять интересы ее Дома моды уже в Латинской Америке. Затея опять с треском провалилась. Через несколько месяцев Оскар объявил отцу, что овдовел. По нему нельзя было сказать, что он сильно огорчен. «Антуанетта умерла в Аргентине», – сообщил он отцу. Господин Флеминг, весьма строгий в вопросах морали, заподозрил хитрость со стороны сына, пожелавшего жениться вновь, и приказал провести расследование при помощи Королевского банка Канады. Подтверждение пришло быстро: осложнения после испанки свели Антуанетту в могилу, в то время как она совершала по Южной Америке «турне с целью изучения рынка» по поручению Дома моды Шанель.

До конца так и осталось невыясненным (как и в случае со смертью старшей сестры Джулии), умерла ли Антуанетта от испанки или покончила жизнь самоубийством. Вполне вероятен первый вариант, так как в те годы «испанский грипп» уносил огромное количество жизней по всей планете. Но Латинская Америка стояла в этом плане среди других континентов на последнем месте. Габриэль была уверена: ее сестра не выдержала стресса и наложила на себя руки. Согласно раздобытым Флемингом документам, Антуанетта умерла 2 мая, однако сведения об этой трагедии достигли Габриэль гораздо позже. Габриэль очень переживала смерть сестры – по сути, она осталась совсем одна. Общаться с другими родственниками ей не хотелось, она продолжала скрывать свое происхождение и правду о родословной. Антуанетта никогда не помышляла о том, чтобы раскрыть эту правду, а вот, например, братья такой щепетильностью не отличались. Приходилось постоянно подкидывать им денег в качестве платы за молчание.

В результате Габриэль оказалась единственным ребенком, не унаследовавшим гены отца. Остальные, так же как он, быстро заводили любовные связи, а потом бросали своих возлюбленных. Как и у него, у них отсутствовали деловая хватка, упорство и целеустремленность. Чьи же гены перешли к Коко Шанель? Может, того самого прадеда, который держал кабачок в предгорье Савеннских лесов или родственников по материнской линии – этого точно не узнать. Но ясно одно: Габриэль не просто намного пережила всех своих братьев и сестер, но и добилась невиданного в то время для женщины ее происхождения успеха.

* * *

Летом 1921 года Габриэль уехала вместе с Дмитрием в двухмесячный отпуск. Великий князь был весьма стеснен в средствах, поэтому расходы по всей поездке взяла на себя Коко. Они поехали на великолепный пляж Аркашона – Мулло. Аркашонское побережье само по себе малолюдно, а если переехать на противоположный берег залива, то там можно увидеть только рыбацкие деревушки и длинные песчаные пляжи, растянувшиеся на двадцать с лишним километров. Даже сегодня они немноголюдны, а уж в 1921 году их можно было смело назвать пустынными. За Габриэль и Дмитрием приезжала лодка и забирала на пляж на целый день. Изредка их навещал кто-нибудь из друзей, отдыхавших неподалеку, но в целом отдых был весьма уединенным.

Поездка не стоила бы упоминания, если бы ее результатом не явился новый виток в работе Дома моды Шанель. Великий князь стал не только непосредственным участником создания знаменитых духов, но и пригласил на работу к Шанель своих соотечественниц: родственниц и знакомых, которые потеряли все, кроме благородной внешности и приобретенных еще в России навыков искусных вышивальщиц. Когда-то для них это было приятным хобби, занятием для души, подходящим для достойного времяпрепровождения в часы досуга. Теперь вышивание давало шанс заработать на жизнь, а красивая внешность позволяла успешно работать манекенщицами. Многие из них, обращаясь к Дмитрию, говорили с удивительным акцентом. Их фамилии было сложно произнести, но все знали их титулы: княгини, графини, многие состояли в родстве с царской семьей. Все эти русские барышни были разорены, хотя при этом прекрасно образованы, любезны и трудолюбивы. Теперь русскими манекенщицами никого не удивишь: ни один дом моды не обходится без россиянки, гордо шествующей по мировым подиумам. Не исключено, что дальними родственниками некоторых из них были те самые, первые русские манекенщицы Шанель, приглашенные великим князем Дмитрием.

Если русские аристократки, демонстрирующие одежду, большого удивления не вызывали, то вышивка произвела настоящий фурор. Вышивка у Шанель? Неужели она собиралась изменить своим строгим платьям, так похожим друг на друга, что они вдохновили Пуаре на знаменитую колкость: «Что изобрела Шанель? Убожество роскоши». Действительно, Габриэль решила обогатить свою коллекцию несколькими вышитыми моделями. У нее возникла одна идея – ей захотелось пофантазировать на тему рубашки, которую носили, подпоясавшись, русские мужики, захотелось интерпретировать ее по-своему. Облегающая рубашка из тонкой шерсти с вышитыми воротником и манжетами, которую будут носить с прямой юбкой, – это была одежда, вдохновленная Россией, но принявшая сугубо парижскую форму. К тому времени великая княгиня Мария Павловна, сестра Дмитрия, переехала из Лондона в Париж, чтобы воссоединиться со своей мачехой и двумя сводными сестрами. Еще в Лондоне она начала продавать в магазины собственноручно связанные свитера и платья. В Париже Мария Павловна открыла ателье «Kitmir», которое в основном занималось вышивкой. Именно Шанель с осени 1921 года начала делать заказы у Марии Павловны, что обеспечило ателье прекрасную финансовую поддержку. К сожалению, траты княгини превышали доходы, к тому же ее второй муж Сергей Путятин не работал, а только проматывал деньги в компании бывших русских офицеров. К 1928 году вышивка выйдет из моды, которую долгое время подогревали Дягилев и Стравинский, а также решившая поддержать этот тренд Коко Шанель. Но в тот период русская речь в Доме моды на улице Камбон слышалась порой чаще, чем французская. Многие считают, что Дмитрий Павлович и его сестра Мария Павловна были бы никем на чужой земле и никому бы не запомнились, если бы не Коко Шанель, прославившая их имена. Но не посмотреть ли на эту картину иначе? Были бы созданы духи «Шанель № 5», если бы не Дмитрий, который вдохновил этой идеей Габриэль и познакомил ее с парфюмером Эрнестом Бо? Были бы расшитые платья, рубашки «а-ля рюс», широкие пальто с мехом, «юбки до полу, колышущиеся и словно раздуваемые ветром», если бы не знакомство с Дмитрием и Марией, если бы не колдовство русских вышивальщиц, лишившихся родины, но не потерявших навыков, которым их учили в России сызмальства и которые генетическим кодом передавались из поколения в поколение? Мы никогда этого не узнаем, однако не стоит, пожалуй, представлять отпрысков царской фамилии «никем», лишь страницей в истории фирмы «Шанель». Знакомство Коко с Дмитрием Павловичем не прекратится с завершением их романа, и он будет продолжать иногда знакомить ее с весьма полезными людьми.

* * *

Осенью 1921 года Габриэль решила снова переехать. Желая забыть про годы траура, она уехала из «Бель Респиро», возвратилась к бурной деятельности, позволявшей ей удерживать на расстоянии своих призраков, и поселилась в роскошном частном доме под номером 29 на улице Фобур-Сент-Оноре. К дому примыкал огромный парк, простиравшийся до авеню Габриэль. Там она устраивала праздники, где встречались художники и представители светского общества, давала ужины в более узком кругу – они проходили в салонах с лепниной и интерьерах, выдержанных в белых и бежевых тонах и дополненных коромандельскими ширмами^[32], барочными штрихами Востока, зеркалами и хрусталем, коврами и бежевыми диванами. Переезд не означал исчезновения из памяти Артура Кейпела, он просто отдалился в прошлое, где остались мать и отец, сестры, монастырь и бедность. Теперь Коко могла позволить себе многое, очень многое. Вложенные когда-то в дело деньги Боя окупились сторицей. Новый особняк в центре Парижа Габриэль обставляла с шиком. Она снимала два этажа в доме, и перестраивать ей ничего не позволялось, поэтому все свои желания она воплощала в предметах обстановки. Среди них были черный рояль «Стенвей», на котором играли Стравинский, Дягилев, Мися и Кокто, и старинный ковер «савонери» (этот бренд ведет свою историю с XVII века, когда король Генрих IV решил сэкономить на поставках восточных ковров и велел основать мануфактуру во Франции; этими коврами застилали залы в Лувре и Версале). Забегая вперед скажем, что собственного дома у нее не будет никогда. После проживания в особняке по улице Фобур-Сент-Оноре она переедет в отель «Ритц»…

В новом доме Шанель теперь постоянно было шумно: компании артистов, поэтов и художников вечно искали там пристанища, заходя туда в любое время дня и ночи. Многие оставались ночевать, благо место вполне позволяло. Хозяин особняка, проживавший на третьем этаже, жаловался на шум, но на него не обращали внимания. Именно там зародился роман Габриэль с 32-летним поэтом Пьером Реверди. Он, как большинство богемных друзей Шанель, был беден. Габриэль привычно оплачивала счета всей компании, а уж за Реверди любому бы голову оторвала – так она защищала его творческие порывы и странности характера. «Провинциал, переселенец… Одновременно угрюмый и солнечный» – так описывали его друзья. Черные волосы цвета вороного крыла, как у цыган, смуглое лицо, звонкий голос – Реверди вносил в беседу ту же сумасшедшинку, что и Габриэль. Разговор был одним из удовольствий, которого они оба не могли лишить себя. Невысокого роста, не отличавшийся стройностью, Реверди не обладал даром обольщения в том смысле, как обычно понимается это слово. Он был привлекателен по-другому. В нем поражали странное умение все преображать и еще глубина взгляда. Прежде всего притягивало именно это – черный цвет глаз Реверди. Если предыдущие любовники Шанель разительно отличались от нее в плане происхождения, образования и воспитания, то Реверди стоял с ней на одной ступеньке социальной лестницы. Тем не менее отношения их отличались от отношений Реверди с Мисей. К Мисе все относились, как к музе, как к вдохновению, хотя она в какой-то момент перестала быть той воздушной девушкой, которую изобразил за роялем Тулуз-Лотрек в 1897 году.

«Думаю о вас с такой нежностью. Вы принадлежите к тем, кого я люблю до боли. По вас тоскуют мои руки, губы, мое сердце. Вы часть моей жизни, – писал Реверди Мисе. – Здесь в тишине, которую некоторые назвали бы мертвой (лишь чириканье птиц и пение монахов), я слушаю Бога и люблю моих друзей возвышенной любовью. Вы стали орудием Бога, позволившим мне жить жизнью, полной нежности и любви, и другая для меня уже невозможна». Стиль писем к Габриэль совсем иной. Поэт был младше обеих женщин, но к Шанель он относится, как к той, которая дает ему деньги, что вынуждает его отчитываться о сделанном; мол, он не теряет времени, пишет и делает успехи. Сближало их похожее крестьянское прошлое или отдаляло друг от друга? Шанель предпочитала не открывать правду о своем происхождении. Она разбогатела и сочиняла о прошлом легенды. Реверди, скорее всего, чувствовал эту дистанцию, созданную искусственно. Впрочем, вряд ли он об этом догадывался. Сам поэт был женат, одно время увлекался Мисей (как многие из той богемной компании), потом ему начала покровительствовать Коко. И у них случился роман, который с его стороны непонятно на чем основывался: то ли, действительно, на влюбленности, то ли на зависимости от ее финансовой помощи. Никогда нельзя было понять, что же одерживало верх: презрение к деньгам или вкус к хорошей жизни.

Остались воспоминания французского писателя Мориса Сакса о том, как тогда выглядела Габриэль: «Когда она появлялась, вызывал удивление ее маленький рост. Она была очень худощава. Ее черные жесткие волосы были посажены низко, брови срослись, губы улыбались, а глаза блестели, но взгляд был резок. Одежда ее почти вся была одного, очень простого фасона и главным образом черного цвета… в ней чувствовалось крестьянское упорство, которое было одной из черт ее характера». Чем-то напоминает Эдит Пиаф – образ французской женщины, вылепленный Шанель, образ, которому следовали многие, произвольно или непроизвольно. В двадцатые Коко отчаянно покровительствовала всем и вся: русским аристократам, музыкантам, поэтам. Казалось, она отчаянно хочет завоевать их любовь, почувствовать признательность за свою помощь. Габриэль оставалась одинокой: ни деньги, ни успех не помогали ей избавиться от этого чувства. Шлейф одинокого детства тянулся за ней бесконечно, а единственный человек, который избавлял ее от него, умер. Впрочем, сотрудничество с богемой дало свои плоды: от него опять выиграл бизнес. О Шанель заговорили на страницах газет и журналов, посвященных театру. Впрочем, журналы мод не отставали: с 1920 года самые престижные журналы парижской высокой моды «Минерва» и «Фемина» практически постоянно пишут о новых творениях Шанель. Муслиновое платье из шелка-сырца, платье из длинных полос черного шелка, узкое прямое платье из белого атласа, вышитая и украшенная жемчугом блуза, пояс мало-помалу спускается ниже и ниже, благополучно останавливая свой спуск далее того места, где полагалось бы быть бедрам, исчезнувшим как по волшебству, у новых платьев вертикальный силуэт, форма карандаша – это лишь немногие из описаний нарядов Шанель, которые следовали рядом с описанием ее костюмов для спектаклей Жана Кокто. Теперь ее имя стояло рядом с именами Пикассо, Сержа Лифаря и самого Кокто.

В 1922 году Кокто первым попросил Габриэль создать костюмы для его спектакля «Антигона» (адаптация пьесы Софокла). Декорации создавал Пикассо. Шанель тогда исполнилось 39 лет, Кокто – 33, Пикассо – 41. Никто из них от спектакля финансовой выгоды не получал, но постановка наделала шуму, что порой куда важнее. Шанель создавала костюмы полностью за свой счет. Кокто это вполне устроит и в дальнейшем он эту практику продолжит. Когда один из постановщиков его спектакля будет предлагать другую кандидатуру для создания костюмов, он резко воспротивится, зная, как дорожит Габриэль этой ролью. Главным убеждающим мотивом станет именно то, что она все годы оплачивала ткани и пошив костюмов из своего кармана. Первый спектакль «Антигона», несмотря на свое новаторство, не провалился и ставился около сотни раз. Для костюмов Габриэль выбрала шотландку из грубой шерсти и джерси коричневого и кирпичного тонов. Костюм героини появился на удивление просто: Габриэль набросила собственный плащ на плечи актрисы, и костюм сразу родился в ее воображении. Отклики прессы создали Шанель настоящий триумф. Особой похвалы удостоился именно тот плащ из груботканой шерсти, удивительно подчеркнувший чистое лицо Антигоны с белым макияжем, подведенными черными глазами и обритой наголо головой. Журнал «Вог» тут же написал: «Эти платья из шерсти натуральных тонов создают впечатление античных одежд, обретенных спустя века. Это блестящее воспроизведение древности, в котором заметно озарение ума».

В том же 1922 году Габриэль запустила в продажу еще одни духи, желая повторить успех «Шанель № 5». Отступать от выбранной «цифровой» стратегии она не стала и назвала духи по номеру года выпуска – двадцать два. В роли парфюмера опять выступил Эрнест Бо. Эти духи не имели такого успеха, как «пятерка», хотя не сильно отличались от нее по составу. Их даже пришлось снять с продажи, ведь производство духов – дело затратное. Впоследствии «двадцать вторые» вернулись на рынок, но тому предшествовала долгая история, практически детективная – история борьбы за прибыль, поступавшую от духов «Шанель».

Часть четвертая. 1924–1935 годы

Глава первая. Кокто, герцог и братья Вертхаймеры

У Габриэль начинает складываться целая империя. Доходы растут, но одновременно растут ответственность и количество дел, за которыми все сложнее уследить. В глубине души она боялась разориться, опять стать нищей, никем. Самых больших затрат требовали духи. Небольшое производство, на котором их делали в Грасе, не справлялось с заказами, и Шанель решила обратиться к братьям Вертхаймерам. С этого места вполне можно писать историю, полную заговоров, тайн, разоблачений и прочих мистификаций, которые продолжаются по сей день. А началось все со знакомства Шанель с Пьером и Полем Вертхаймерами летом на скачках 1922 года. Познакомил их совладелец знаменитого универмага «Галери Лафайет» Теофиль Бадер. Бадер и Вертхаймеры родом были из Эльзаса. В 1870 году их семьи, как многие другие, в связи с аннексией Эльзаса и Лотарингии Германией, уехали из родных мест. Когда Теофилю исполнилось 14 лет, его отправили в Париж работать у родственника в маленьком ателье. Прошло несколько лет, прежде чем Бадер вместе с братом открыл галантерейный магазин, который уже на следующий год после открытия расширился до размера большого универмага и обрел свой нынешний адрес по улице Лафайет. У магазина были собственные пошивочные мастерские.

В 1909 году именно Вертхаймеры дали владельцам галерей заем на покупку соседнего здания. Одна из дочерей Бадера вышла замуж за будущего руководителя «Галери Лафайет», вторая – за основателя известной дешевой сети универмагов «Monoprix». Бадер стал пионером во многих отношениях: он создал магазин, где продавались модные вещи по доступным ценам и хорошего качества, в десятые годы перестроил галереи по совершенно новому принципу (пять этажей в виде балконов, расположенные по кругу над огромным холлом первого этажа со специально подобранным освещением, заставлявшим товар «мерцать», создавать впечатление сказки, красивой мечты), открыл службу почтовых продаж по каталогам. В 1940 году во главе магазина немцы поставили других людей. Мужья дочерей Бадера принимали активное участие в движении Сопротивления (будущий владелец «Monoprix» был арестован гестапо и отправлен в Бухенвальд; вернулся в Париж в 1945 году). После победы обоих немецких протеже отстранили от управления «Галери Лафайет», и на сегодняшний день это последний французский универмаг, управляемый прямыми потомками его основателя.

Бадер познакомил Шанель с братьями Вертхаймерами неспроста: он хотел, чтобы духи под номером пять продавались у него в универмаге. Габриэль не хватало мощностей для производства необходимого объема духов, поэтому продавались они исключительно в ее бутике. Пьер и Поль Вертхаймеры к тому моменту стали заметными фигурами. Как и их соотечественник Теофиль Бадер, они после переезда в Париж сумели весьма преуспеть. В 1917 году братья встали у руля компании «Буржуа», которая изначально производила театральный грим (только в 2014 году потомки Вертхаймеров продадут «Буржуа» за немалые деньги). В 1924 году компания начала выпуск собственных духов, которые так и назвали – «Мой парфюм». Создал его не кто иной, как Эрнест Бо. Именно тогда Шанель решила передать производство своих духов компании Вертхаймеров. «В 1924 году Бадер, Вертхаймеры и Шанель создали компанию Les Parfums Chanel. Все расходы по производству и дистрибуции духов братья Вертхаймеры взяли на себя. Однако им же достались 70 % акций компании, а значит, большая часть прибыли. Еще 20 % акций ушли Бадеру, и лишь 10 % достались Шанель. В следующие годы Шанель всячески пыталась выкупить компанию у партнеров, но свою часть акций ей согласился продать лишь Бадер»^[33].

Подробно об истории многочисленных попыток Габриэль вернуть себе прибыль от продажи духов будет рассказано позже, как и о финале этой судебной мистерии. Одно можно сказать, забегая вперед: после войны стороны помирились, и Коко согласилась отказаться от претензий, а после и вовсе передать Вертхаймерам долю в 10 процентов в обмен на то, что Пьер оплатит все ее долги, будет спонсировать выпуск коллекций и оплачивать все ее счета вплоть до смерти. В 1971 году Коко, не оставив наследников, умерла, и семья Вертхаймеров стала единоличным владельцем бизнеса Шанель. По сей день потомки братьев Пьера и Поля, не афишируя себя, возглавляют компанию, когда-то основанную Габриэль. Что происходило между 1924 и 1971 годами, нам еще предстоит узнать. Одно понятно – Артура Кейпела Коко не хватало не только в личной жизни, но и в бизнесе. Кто знает, что он бы ей посоветовал делать с духами? Может быть, дал бы денег, как в случае с парижским ателье или бутиком в Довиле; может быть, посоветовал набраться терпения и подождать, не отдавая производство и продажу духов в чужие руки, как в случае с бутиком в Биаррице в начале Первой мировой. Но без Кейпела Габриэль не хватало ни выдержки, ни силы воли, ни делового чутья. Она страшно боялась нищеты, а опоры рядом не было.

Представители богемы любили пользоваться щедротами Шанель. В бизнесе они ей ничем помочь не могли, однако какое-то время ее участие в театральных проектах Кокто давало Дому моды прекрасную рекламу. В том же 1924 году Кокто снова пригласил Габриэль в свою постановку «Голубой экспресс» в качестве костюмера. «Вновь блестящий состав участников спектакля объединил группу друзей. Впервые появившись на афише „Русских балетов“, Габриэль оказалась в компании еще более прославленной, чем во время работы в „Ателье“. У Дягилева, несомненно, были начинания более важные, но немногие из них производили такое впечатление вызова, как „Голубой экспресс“. Для сочинения легкой музыки был выбран композитор, которого его прованское и еврейское происхождение вдвойне подталкивало к вещам серьезным, – Дариюс Мийо. Он прославился кантатами на библейские темы и музыкой на стихи Поля Клоделя, у которого работал секретарем. Как он признавался впоследствии, выбор Дягилева сильно удивил его: „Мода тогда была на музыку развлекательную и приятную, весьма далекую от того, что я сочинял… и что было не во вкусе Дягилева, я это знал. Никогда я не думал писать оперетту, хотя бы и без слов. Но принял вызов“. Партитура „Голубого экспресса“ была начата 15 февраля 1924 года и закончена двадцать дней спустя. Декорации – еще один вызов. Дягилев обратился к скульптору, ни разу в жизни не создавшему ни одного театрального макета, – Анри Лорансу. Он был так же „серьезен“, как Реверди, другом и иллюстратором которого являлся. Этого парижанина до мозга костей Дягилев попросил воплотить атмосферу модного пляжа, сына рабочего – воссоздать беспечный мир праздной толпы. Анри Лоранс тоже принял вызов и взялся за работу. В его декорациях кабинки и пляжные зонты Лазурного берега обрели странные геометрические формы. Угловатые, усеченные конструкции. Декорации выглядели как коллажи. Третий вызов. Чтобы поставить балет Кокто и облечь хореографической плотью либретто, где сталкивались купальщики, игроки в теннис, чемпионы по гольфу и хорошенькие особы в поисках приключений, Дягилев пригласил Брониславу Нижинскую»^[34].