Текст книги "Коко Шанель"

Автор книги: Виктория Балашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Как бы то ни было, клиентки, которых отправляли к Шанель Этьен и Артур, а также приходившие по рекомендации тех, кто уже успел обзавестись шляпками от Коко, появлялись в большом количестве. В одиночку с ними справиться было невозможно, и Габриэль начала искать помощниц. В первую очередь ей требовалась профессио-нальная шляпница. Идей-то у Габриэль было предостаточно, а вот необходимых для работы в ателье навыков и, самое важное, практики ей недоставало. Она унаследовала от предков по мужской линии умение продавать, да и красноречия у нее было хоть отбавляй. Однако Габриэль теперь имела дело совсем с другой прослойкой общества, нежели прадед, дед и отец. Ее покупательницы были чрезвычайно требовательны; разочаровавшись, они могли исчезнуть так же быстро, как появились. Одно дело переделывать шляпки по примеру тети Луизы в захолустье и совсем другое – делать модные вещицы для богатеньких дам в Париже. Воспользовавшись связями Бальзана, Габриэль удалось переманить к себе Люсьену Рабате, молодую женщину, отлично себя зарекомендовавшую работой в другом ателье. Почему Люсьена решила сняться с насиженного места и перей-ти к человеку, только начавшему свою карьеру, сказать сложно. Видимо, харизма Шанель уже давала о себе знать, а возможно, что и финансовые условия она предложила хорошие. Бой, в отличие от Бальзана, видел перспективу в ее бизнесе и уважительно относился к ее стараниям преуспеть. С самого начала он наравне с Бальзаном оказывал Коко поддержку, а буквально через год остался ее единственным покровителем в связи с нежеланием Этьена продолжать финансировать предприятие подруги. Итак, Люсьена начала работать у Коко Шанель.

Второй помощницей стала младшая сестра Габриэль – Антуанетта. После провалившихся попыток сделать карьеру певицы в Виши она обрадовалась возможности приехать в Париж, чтобы помогать старшей сестре. Когда мы говорим об успехе какого-то человека, то часто забываем о тех, без кого этот успех был бы невозможен. Антуанетта жила в ателье (Габриэль в первый год работы в столице ездила ночевать в Роялье) и проделывала огромное количество работы, в частности, принимала клиенток. Антуанетта выросла девушкой весьма симпатичной, она обладала определенным шармом, хотя некоторые считали, что выражение лица у нее было глуповатое. у нее была отвага Габриэль, но не было ее талантов. Впрочем, Адриенна уверяла, что Антуанетта вполне годится для выполнения возложенных на нее обязанностей. К тому же она унаследовала некоторые семейные качества – была трудолюбива, вынослива, никогда не отлынивала от дела. Поскольку Антуанетта была единственной, кто ночевал в мастерской, она ложилась позже Люсьенны и позже Габриэль, продолжавшей жить в Роялье. Наутро, к моменту открытия, работа была закончена. Антуанетта брала на себя и доставку готовых изделий по вечерам. Адриенна хотела бы тоже помогать Габриэль – ей нравилось новое дело племянницы и подруги. Оно не вызывало чувства неловкости, как пение и проживание на содержании у богатого мужчины. Да, Адриенне пришлось много лет дожидаться свадьбы с человеком, которого она любила, но такое положение не вызывало у нее никаких положительных эмоций. Поэтому ей приходилось жить с ним «в грехе». Оставить любимого и уехать к Габриэль Адриенна не могла.

В течение первого года Коко Шанель добилась многого. Во-первых, она обзавелась клиентурой. Женщины считали шляпки от Шанель немного эксцентричными, но носить их стало модно. Если ты отличаешься от других представительниц высшего света, то либо у тебя дурной вкус, либо тебе не хватает денег… либо ты – зачинатель нового направления в моде. Коко Шанель рекомендовали Бальзан и Кейпел, а также ее подруги по Роялье, что однозначно означало для носивших ее шляпки новое направление. Во-вторых, Габриэль окончательно добилась расположения Боя: он с уважением относился к ее успехам и, проживая в Париже по соседству с ее ателье, имел возможность часто с ней встречаться. Пока Габриэль жила в Роялье, но чем дальше, тем больше проблем ей доставляли эти ежедневные поездки на поезде. В-третьих, она набиралась опыта. До сего момента она использовала те умения и навыки, которые ей достались после учебы в Обазине и Мулене, а также небольшого опыта работы. Однако в Париже требовались не только те умения, которыми в то время обладали многие женщины ее сословия. Во многом Габриэль помогла Люсьена, переманившая к новой работодательнице еще двоих мастериц. На своем кустарном уровне Коко долго бы не продержалась, а уровень Люсьены не подвергался сомнению.

Люсьена Рабате родилась всего на два года позже Коко Шанель, но родилась в Париже, что сразу давало ряд преимуществ перед приезжей провинциалкой. Талант Люсьены проявлялся во многом. Например, она любила конструировать шляпы прямо на голове своей высокопоставленной клиентки, и тогда модель получалась особенно привлекательной. «Будучи с юных лет на выучке у требовательных „первых“ мастериц, сформировавшись в суровой школе парижских ателье, Люсьен была настоящим профессионалом. Она постепенно взбиралась по ступенькам мастерства, пройдя их одну за другой – от молоденькой ученицы в рабочем халате, которой поручалась работа самая незатейливая, до мастерицы, занимавшейся сперва отделкой шляп, затем их украшением. Потом она стала помощницей „вторых“ мастериц, бегая с булавками из ателье в салон, где царили клиентки, которым старались изо всех сил угождать, и, наконец, дослужилась до „младшей первой“, человеческой особи, которой дозволялось молча присутствовать на церемонии примерок и даже подавать тем, кто священнодействовал, эгретки и райских птиц, предназначенных для украшения охотничьих натюрмортов, коими являлись шляпы»^[23]. Когда Люсьена ушла от Шанель, ее карьера не застопорилась, а продолжала неуклонно развиваться. Ее модели можно было увидеть на Марлен Дитрих и других знаменитых актрисах. В 1920 году она начала руководить домом мод Каролины Ребу, оставаясь на этом посту вплоть до закрытия дома в 1956 году. Ее модели выставлены в музее моды в Париже, в Метрополитен-музее в Нью-Йорке, в музее ЛАКМА в Лос-Анджелесе, в музее Виктории и Альбера в Лондоне и многих других. Люсьена Рабате умерла в 1960 году, через четыре года после закрытия дома мод, так и не сумев найти себе другое дело – ведь она, как и Габриэль, посвятила ему всю жизнь, пожертвовав многим, включая личную жизнь.

В 1910 году, к концу своего первого года пребывания в Париже Коко Шанель поняла, что ей надо расширяться. Небольшой квартиры Бальзана не хватало, несмотря на то, что оттуда выселили Антуанетту, сняв ей квартирку неподалеку. Да и адрес для ателье был не очень престижный – вначале знакомые Этьена не имели ничего против того, чтобы туда приехать, но для расширения солидной клиентуры следовало поискать место получше. Однако в тот год произошло печальное событие, которое не дало Габриэль насладиться успехом в полной мере. Первого мая 1910 года умерла ее старшая сестра Жюли, оставив сиротой маленького сына. Она погибла при трагических обстоятельствах – вскрыла себе вены. Об этом знали только члены семьи, всем остальным сообщалось о туберкулезе, семейной болезни и роковой неизбежности. Умирая, сестра оставила сиротой Андре Паласса, родившегося 29 ноября 1904 года в Мулене. Свое отцовство признал некий Антуан Паласс, человек, который его отцом, возможно, и не был, двадцативосьмилетний ярмарочный торговец, проживавший в Мулене в двух шагах от пансиона Нотр-Дам. Смерть сестры стала ударом для Габриэль: все сестры помнили судьбу матери и всячески пытались ее избежать. Жюли не удалось этого сделать. Жизнь, лишенная будущего, в бедности, не представлялась ей возможной. Чуть позже, возможно, ставшая известной сестра начала бы помогать несчастной Жюли, как и Антуанетте, но бедняга до этого дотянуть не смогла.

Дочь Андре Паласса так вспоминает случившееся: «Ему (отцу. – В. Б.) было всего шесть лет, и мой отец жил все эти годы у пожилого священника, который о нем заботился. Он говорил мне, что у него остались лишь смутные воспоминания о раннем детстве, что он не помнит лица матери, а помнит только старого кюре. Что известно наверняка, так это что Антуан Паласс не был его отцом, я часто слышала это и от тетушки Коко, и от своего отца. Они уточняли, что Антуану Палассу заплатили за признание ребенка. После смерти Джулии-Берты мой отец оставался у того же кюре, пока Коко не встала на ноги. Затем она забрала его и воспитала как сына. Бой предложил поместить моего отца в английский колледж… но она растила его как мать, любящая и строгая. На все каникулы он приезжал к ней»^[24]. Мы еще вернемся к истории взаимоотношений Андре Паласса и Коко Шанель. Сейчас отметим одно: его всегда считали внебрачным сыном Мадмуазель, а так как Артур Кейпел проявлял о нем немалую заботу, то отцовство приписывали именно ему. Справедливое замечание мешает принять последний постулат за истину: Габриэль познакомилась с Боем позже, чем родился мальчик. Тем не менее факт ее материнства никак нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Вполне вероятно, что в Мулене она в свое время вовсе не делала аборт, а рожала ребенка. В таком случае отцом Андре мог быть Бальзан. Как бы то ни было, а с молодым человеком нам еще не раз случится встретиться – Габриэль, действительно, воспитывала его как сына и, повзрослев, он долгое время руководил ее предприятием.

Несмотря на семейную трагедию, уже осенью 1910 года Коко Шанель обзавелась новым помещением для своего предприятия. Бой верил в ее успех и открыл в банке кредит, которым она могла пользоваться. Габриэль позже часто повторяла, что она любила всего один раз в жизни и только однажды знала человека, казалось, созданного специально для нее, – Артура Кейпела. Можно не сомневаться, что она говорила правду. Иностранный акцент Кейпела, обаяние человека занятого и пунктуального, большие зеленые глаза, глядевшие на нее властно, черные как смоль волосы, такие черные, что они словно отбрасывали тень вокруг головы, – всё это было для Габриэль внове. С сумасшедшей бандой приятелей было покончено, как и с лесными скачками. Чтобы действовать и создавать, надо было иметь друга, на которого можно опереться. Артур Кейпел и был таким другом. Он доверял Габриэль, и тому свидетельством являются два важных фактора: он открыл ей кредит и не связывал никакими условиями, второе – он снял им квартиру. Первый фактор вылился в итоге для Габриэль в целый ряд открытий. Она поняла: чтобы вести дела, ей придется окунуться в нюансы бухгалтерии. Сначала Коко просто тратила деньги Кейпела, а потом вдруг выяснилось, она не получает прибыли. Она обходилась ему всё дороже, под кредит он отдал банку в залог собственное имущество – немалый риск! Если бы Коко Шанель хотела, то так бы и пользовалась его деньгами, не покрывая траты прибылью, получаемой от ателье. Совместное жилье тоже говорит о многом. Бой, несмотря на предрассудки, снял квартиру для того, чтобы они с Габриэль были вместе. Пара украсила свою квартиру ширмами, расписанными черным лаком и расшитыми золотом. Потом эти ширмы будут путешествовать с Коко из квартиры в квартиру – и по сей день их можно увидеть на улице Камбон.

Надо сказать, Бой был весьма примечательной личностью. Он не только не прожигал деньги родителей, но и приумножал их. Артура Кейпела нельзя полностью причислить к компании Бальзана, так как для него лошади являлись лишь увлечением, одним из многих. У него была незаурядная деловая хватка, потому он и помогал Габриэль – Бой видел в ее деле перспективу, хотя понимал, что сама Коко далеко не так прозорлива, как хотелось бы. В ней уживались две черты отца: с одной стороны, умение «впарить» товар, с другой – отсутствие взгляда, направленного в будущее, способности рассчитывать свои шаги наперед. «Ярмарочный» подход не давал Габриэль развернуться без помощи человека более сведущего. От матери она унаследовала трудолюбие – безумное трудолюбие женщины, которой не на кого положиться, кроме как на саму себя. Несмотря на помощь Боя, Габриэль страстно хотела преуспеть самостоятельно, доказав всему миру, что она чего-то стоит, обрести свободу, которую, как ей казалось, могут дать только деньги. Однако на данном этапе без финансирования со стороны Кейпела было не обойтись. Кроме финансов он еще и вводил Коко в мир, недоступный ей с рождения: мир аристократов, богачей, артистов. Сама Шанель называла свое тогдашнее положение жизнью «гаремной женщины», но это не соответствовало истине – Бой вводил ее в общество себе подобных. К тому же, при всей его любви к женщинам, Кейпел сохранял видимость верности Габриэль, и насколько ее подозрения в неверности были оправданны, никто сейчас точно сказать не сможет.

Кроме денег и связей, Бой также дал Габриэль некое подобие образования, которого ей так не хватало. Он много читал и круг его интересов был более чем разнообразен: Ницше, Вольтер, Прудон, Отцы Церкви, «Политические очерки» Спенсера… Коль скоро эти темы требовали культурной подготовки, которой у Габриэль не было, Бой не мог обсуждать с ней темы, проносившееся у него в голове. Он напрасно и где-то даже наивно пытался убедить ее прочитать «Мемуары» Сюлли^[25] – ее такая перспектива не привлекала. Несмотря на необразованность Габриэль, Бой относился к ней с уважением и принимал всерьез, что являлось исключением на общем фоне. «Я нашла в его лице человека, который не деморализовал меня… он знал, как развить во мне уникальное за счет всего остального», – вспоминала Коко. Бой относился к ее амбициям серьезно, уважая ее желание достичь успеха. Кейпел был не просто любовью всей ее жизни – он также оказал глубокое влияние на ее убеждения и образ мыслей. С ним Габриэль открыла мир, полный символов, скрытых смыслов и умолчаний, странным образом перекликавшийся с миром ее детства. Она была потрясена этим необыкновенным мужчиной, притягательным, великолепным, соблазнительным, с ярким умом… Бой приобщил ее к эзотерике, к истории мысли и религии, он переписывал для нее фрагменты основополагающих текстов, призывая размышлять над ними, выбирал для нее чтение. Несмотря на то, что Габриэль читала далеко не все, она до последних дней хранила листки с написанными рукой Кейпела текстами.

При помощи денег и советов Боя Габриэль сняла знаменитое помещение на улице Камбон – в двух шагах от отеля «Ритц», в самом центре Парижа, престижнее района не придумаешь. У входа появилась табличка «Chanel modes». Тогда же Люсьена покинула свою работодательницу, поэтому Габриэль пришлось найти ей замену. Люсьене пришелся не по нраву характер Шанель, ее манера вести дела, отличная от принятого в то время. Замашки Коко казались слишком уж «простолюдинскими», без должного шарма и почтения к высокопоставленным клиенткам. Что ж, Кейпел помог найти Люсьене замену, предупредив новую модистку, что ей следует слушаться Габриэль во всем. Женщину звали мадам Обер, но ее настоящее имя было мадмуазель де Сен-Пон. Она помогала Коко вплоть до Второй мировой войны, однако ее толком никто из клиенток не видел: несмотря на то, что она управляла всем и вся на улице Камбон, мадам Обер, в отличие от Люсьены, держалась весьма скромно, не показываясь на публике.

Казалось, дела идут очень хорошо. Габриэль чувствовала себя на седьмом небе – мечты сбываются, и теперь она управляет бутиком в центре Парижа. Но вскоре в эту бочку меда добавилась ложка дегтя. Правда, Габриэль с ее взрывным характером сразу посчитала эту ложку стоящей всей бочки. Однажды за ужином в ресторане она гордо начала рассказывать Кейпелу о том, как прекрасно у нее идут дела, как много она зарабатывает.

– Но ты очень много тратишь, – заметил он. – Мне звонили из банка.

Габриэль возмутилась: как это так, по поводу ее расходов звонят Бою, а не ей! Тут и выяснилось, что Кейпел, попросту говоря, спонсирует ее бутик. Она выписывает чеки, думая, что дела идут в гору, а оказывается, прибыли нет – ее траты превышают доходы. Причем Бой ничего не имел против: он ссуживал деньги своей любовнице, радуясь, что у нее есть любимое дело, видел в нем хорошие перспективы, но не питал по этому поводу никаких иллюзий. Женщина должна тратиться на платья, безделушки, шляпки, которые ее украшают. Тем более он выводил Габриэль в свет и она выглядела прекрасно – на это тоже требовались средства. С подобной постановкой вопроса Габриэль была категорически не согласна. Неожиданно она осознала, что в ее жизни мало изменилось: она, как и прежде, никто, полностью зависит от Боя, по сути не имея ни сантима. Оказалось, что деньги, которые она швыряет направо и налево, одолжены у Боя благодаря его залогу, а вовсе не заработаны ею самой, как она думала!

Неприятное открытие заставило Габриэль посмотреть на свое предприятие другими глазами. Доселе бутик управлялся бессистемно: Коко не задумывалась над бухгалтерией и прочими скучными нюансами, касавшимися ведения дел. К чему – ведь она творила! Ей даже о технологических процессах размышлять не приходилось, так как этим занимались профессиональные модистки. Габриэль затребовала бухгалтерские книги: если она хочет стать свободной, придется научиться следить за расходами. С того момента хозяйка бутика больше не позволяла тратить деньги без ее дозволения. Новые обязанности не приводили Габриэль в восторг, но отдать долг Бою можно было только так – вникнув в нюансы бухгалтерии, не позволяя расходам превышать доходы. В итоге Бой получил возможность забрать оставленные в банке под залог ценности – в гарантиях бизнес Шанель более не нуждался.

Дела отнимали у Габриэль массу времени, но занималась она не только бутиком. Бой открыл для нее два новых мира: мир театра и мир эзотерики. «Под руководством Боя Коко проходит обучение. Она следует за ним в его духовных и интеллектуальных исканиях, открывает новые страны и внутренние миры. Он увлекает ее в странствия в поисках истины, передает свою глубокую веру в реинкарнацию – цепь смертей и рождений, когда душа в процессе длительной эволюции реинкарнируется в одном теле за другим. Он приглашает ее разделить с ним интерес к вопросам эзотерики, инициаций, символики, в частности священной нумерологии, дает ей читать тексты по теософии и франкомасонству, водит на выступления Изабель Малле в теософском обществе на авеню Рапп в Париже»^[26]. Теософское общество, основанное в 1875 году в США, уже в 1899 году было официально зарегистрировано во Франции. К 1927 году количество членов общества достигло трех тысяч пятисот человек – максимум, который позже никогда не удавалось превысить. До сих пор существует красивое здание, в котором размещалась штаб-квартира общества на площади Рапп, 4.

Мир театра привлекал Габриэль со времен Мулена. Конечно, она оставила мысль выступать на сцене, но следом пришла мода на танцы; познакомившись с великой Айседорой Дункан, Габриэль решила учиться танцевать. Бой не возражал, ведь в отличие от пения в кафешантане танец Коко не собиралась превращать в дело своей жизни. Танцевать стало модно, так почему бы и нет? В студию Айседоры Дункан женщин влекло любопытство: они надеялись, что та, которая посредством танца проповедовала свободу чувств, откроет им некие тайны. Ритмика была в моде. Она становилась не просто методом танцевального искусства, но системой воспитания, и люди всех возрастов отправлялись не только в студию к Дункан, но и в институт, только что открытый в Дрездене мастером этого жанра Жаком Далькрозом. Интересно, что Далькроз был полным антиподом Дункан и не принимал ее стиль. Дункан отрицала классический балет, предпочитая произвольный стиль древнегреческой пластики, но Далькроз, по образованию композитор, родом из Вены, считал, что ей не хватало настоящей, профессиональной школы. Любопытно, что при этом коллеги Далькроза, в свою очередь, не воспринимали его новаторских идей. Во многом его отношение к новаторству совпадало с тем, как это видела Шанель: не обращая внимание на критику, будь она положительная или отрицательная, продолжать свое дело. Далькроз считается основоположником ритмики и ратовал за обязательное включение ее в школьное расписание.

Габриэль хотелось научиться танцевать, но она столкнулась с несколько вольным поведением Дункан и ее окружения. Айседора жила в своеобразной коммуне, в окружении разнородной публики, артистов всякого рода. Она принимала гостей, прикрыв обнаженное тело подобием хитона с обнаженными руками и плечом. Очень худой молодой человек с бородой, как у фавна, находился при ней неотлучно. Подавали смеси алкогольных напитков с совершенно необычным вкусом. Вокруг смеялись, болтали, развлекались, Габриэль слушала. Наконец наступил долгожданный момент, и Айседора объявляла, что будет импровизировать. Она устремлялась вверх, взметнув руки, словно все боги Олимпа находились под застекленной крышей. Ее позы были убедительны, заставляя забыть бедность аксессуаров – гирлянда роз из мятой бумаги. Внезапно молодой бородач одним прыжком оказывался в центре зала и хватал обеими руками ягодицы великой жрицы, что, казалось, ничуть ее не оскорбляло. Айседора невозмутимо заканчивала импровизацию, продолжая обращать к потолку красивейшие жесты.

Пришлось отказаться от идеи учиться у Дункан. Позже Мадмуазель редко ее вспоминала, но если вспоминала, то исключительно в насмешливом тоне. «Она всегда была навеселе!» – восклицала Коко. Тем не менее желание учиться танцу не пропало, для этого нашлась новая учительница. Впрочем, несмотря на предпринятые усилия, танцы Габриэль не давались. В итоге она решила сконцентрировать свои усилия на деле, которое получалось у нее лучше всего – моде. Театр никуда не денется, только роль в нем у Коко Шанель будет несколько иная, чем у актеров и певиц.

В мир искусства Габриэль ввел, конечно, Бой. Он везде водил ее с собой, не стесняясь представлять друзьям и знакомым, коих у него было великое множество. Но в мире богачей и аристократов она по-прежнему чувствовала себя скованно. Сколько бы ни пытался Кейпел образовывать подругу, ее мозг сопротивлялся, словно в память о прадедушке Шанеле, державшем кабачок в предгорной деревушке. А вот в театре Габриэль себя чувствовала иначе. Это была среда очень свободная, где добродетель не значилась среди основных достоинств, но она была все же куда привлекательнее, чем обычное окружение Габриэль. И потом, здесь не считали, что единственное оружие женщины – дар обольщения. Артистки говорили даже, что главное – талант. В глазах артистов, которые в большинстве случаев начинали так же трудно, как она, неопределенное положение Габриэль проходило незамеченным. Ее не спрашивали ни кто она, ни откуда. Перестав стесняться, она наконец смогла стать самой собой. Так как ни петь, ни танцевать Габриэль не умела, для театра она стала создавать костюмы, и началось все, конечно, со шляпок.

23 февраля 1912 года состоялась премьера пьесы «Милый друг» по роману Мопассана. Три главные роли играли три звезды французского театра того времени: Мадлен Долли (в роли Клотильды де Марель), Жан Дакс (в роли Жоржа Дюруа) и Габриэль Дорзиа (в роли Мадлены Форестье). Точные даты рождения и смерти Долли неизвестны; осталась лишь информация о том, что с 1900 по 1912 год она сыг-рала в одиннадцати спектаклях, и к премьере «Милого друга» являлась известной комедийной актрисой. Жан Дакс родился в 1879-м, а умер в 1962 году. Вплоть до 1940 года, когда он закончил свою карьеру, Дакс сыграл в семидесяти фильмах и в полутора десятках спектаклей. Габриэль Дорзиа родилась в 1880-м, а умерла в 1979 году. Она также сыграла в огромном количестве фильмов и спектаклей. Ее дебют состоялся в 1898 году в Брюсселе, через два года Дорзиа переехала в Париж, где стала звездой в 1906 году после участия в водевиле «Шен Англез»^[27].

Фигура Габриэль Дорзиа весьма примечательна, так как именно она заказала Коко Шанель шляпки для спектакля «Милый друг». Их познакомили в поместье Этьена Бальзана (Коко и Бой продолжали периодически наведываться к старому другу в гости), и Коко не преминула воспользоваться этим знакомством, чтобы проникнуть к звездам театра пусть пока не костюмершей, но хотя бы шляпницей. Надо было попытать счастья. У Габриэль Дорзиа была главная роль в инсценировке «Милого друга», и ее должен был одевать самый знаменитый портной с улицы Мира – Дусе, но кому она закажет шляпки? Дорзиа позволила убедить себя, и головные уборы были поручены Шанель. Созданные ею две соломенные шляпы, без украшений и перьев, замечательно дополнили туалеты знаменитой актрисы. Это был дебют Габриэль Шанель на сцене, который мгновенно отметили. Для моды открывалась новая эра, в ее простоте угадывался конец былой роскоши Бель Эпок.

Несмотря на отсутствие близкой дружбы с Коко, Дорзиа рекламировала ее шляпки не только на сцене театра. В частности, фотографии актрисы в шляпкх Шанель появились в том же 1912 году в одной из самых популярных французских газет «Монд». Для Коко Шанель публикация стала грандиозным шагом вперед – лучше рекламы не придумаешь. «Шляпка Габриэль Шанель» – было написано крупными буквами под фотографиями, и далее, более мелкими – «21, rue Cambon», адрес ее бутика. Для той же статьи позировали и некоторые другие актрисы, все в шляпках Шанель. Сама статья не была посвящена моде, в ней говорилось об открытии нового весеннего сезона, который стал в Париже воистину космополитическим: русские балеты, итальянские оперы, бельгийские комедии, немецкие пантомимы, а поверх всего этого шлейф восточных мотивов. Театральные премьеры сотрясали город, а вместе с пьесами воображение потрясали костюмы актеров: туники, тюрбаны и… шляпки от Шанель. Ее основные успехи на поприще театрального костюма еще впереди, но первые шаги сделаны. В будущем успехи существенно возрастут: когда, например, Кокто будет заказывать ей костюмы для героинь своих пьес, называя ее «самой великой кутюрье своего времени».

Глава третья. Довильский гамбит

Через месяц ей должно было исполниться тридцать лет. Габриэль въехала в Довиль королевой: на машине «даймлер» (с Боем за рулем) она подкатила к отелю «Нормандия», открытому за год до этого, но уже ставшему весьма популярным среди богатой публики. Однако, прежде чем отправиться в Довиль, мы еще ненадолго задержимся в Париже, ведь весной 1913 года в столице разразился жуткий скандал. И Габриэль удалось стать свидетелем этого воистину исторического события.

Надо сказать, Стравинский, устроивший сей скандал, поразил публику раньше. В июне 1911 года он показал «Петрушку». «От понимания дилетантов, привыкших к разжевыванию, ускользало созидательное начало чуждой томным вздохам русской народной души, пронизывающее это стремительное, как барабанная дробь, произведение, – вспоминал Кокто. – На первых порах Стравинского признали отдельные знатоки, но мало-помалу и публика канонизировала „Петрушку“. Итак, „Петрушка“ по праву стал считаться классикой, а произошло это, во-первых, благодаря его фольклорной основе и, во-вторых, потому, что его стали использовать в борьбе с еще более новым. Это совершенно в духе публики: ковылять от шедевра к шедевру, всегда отставая на один; признавая вчерашний день, хулить сегодняшний и, как говорится, всегда идти не в ногу со временем». Кстати, очень верное замечание – Коко Шанель интуитивно принимала его во внимание задолго до знакомства с Кокто и Стравинским. Шляпки она начала представлять широкой публике после того, как они имели успех в узком кругу подруг Бальзана, а платья представит в Довиле после того, как некоторое время будет их демонстрировать на публике, и некоторые дамы даже будут просить их им сшить.

«Весну священную» ставили в новом театре. Кокто считает, что часть вины за провал постановки лежит именно на помещении: оно было слишком холодным и комфортабельным. Старые театры отличались теснотой и духотой, к тому же были обиты красным бархатом и сверкали позолотой (увидеть такие примеры можно по сей день без труда – здания такого рода сохранились в первозданном виде). «Я не хочу сказать, что на более скромной сцене „Весна“ встретила бы более теплый прием; но одного взгляда на этот великолепный зал было достаточно, чтобы понять несовместимость полного силы и молодости произведения и декадентской публики, – вспоминал Кокто. – Публики расслабленной, привыкшей к гирляндам в стиле Людовика XVI, ложам наподобие венецианских гондол, подушкам и мягким диванам в восточном вкусе, – а приучил ее к этому „Русский балет“. В такой обстановке приятно, насытившись духовной пищей, подремать в гамаке, а все новое докучает, как муха, – прочь его, чтобы не мешало».

Театр Елисейских Полей, в котором давали спектакль, открыли в конце марта 1913 года концертом с участием знаменитых Сен-Санса и Дебюсси. Луч, направленный с Эйфелевой башни, ярко освещал фасад здания. Конечно, внешне этот театр никак нельзя сравнить с помпезными зданиями предыдущих эпох. Он был куда функциональнее, вмещая три зала для разных видов постановок и разного количества зрителей. Стравинскому отдали самый большой зал – на 1905 мест, предназначенный для постановок опер и балетов. Коко Шанель удалось попасть на спектакль волею случая. Ее подруга и учительница танцев хотела пойти на «Весну» с мужем и любовником, но муж идти втроем не желал, и в пару любовнику взяли Шанель. Ей происходившее на сцене показалось ужасным. С одной стороны, она совершенно не понимала спектакль, что странно было бы ей ставить в вину: его не поняла большая часть публики. С другой стороны, подруга и ее друзья хлопали от всей души, стараясь поддержать бедного Стравинского и его танцоров. Публика тогда представляла собой странную смесь людей, далеких от всякого искусства, любителей классики и последователей авангарда. Более того, спектакль сам представлял собой жгучую смесь, которую только могли представить Стравинский, Рерих (автор костюмов и декораций) и Нижинский. «В сущности, „Весна“ в своей „организованной дикости“ была сродни фовизму. Гоген и Матисс склонились бы перед ней. И если из-за неизбежного отставания музыки от живописи „Весна“ действовала другими средствами, она тем не менее произвела долгожданный взрыв… на премьере этого исторического произведения стоял такой шум, что танцоры не слышали оркестра и должны были следовать ритму, который Нижинский, изо всех сил вопя и топая, отбивал им из-за кулис»^[28].

Зал был забит до отказа, и всю эту публику видела перед собой Шанель: светская публика (декольте, жемчуга и страусовые перья, рядом фраки и кружева), и здесь же эстетствующие зрители (пиджаки, гладкие дамские прически, кричаще небрежные наряды), восторгавшиеся всем новым подряд, без разбора, просто из ненависти к ложам (овации этих невежд куда хуже, чем откровенный свист тех же лож). Ну и конечно те, кто разрывался между мнением света и престижем «Русского балета»… «Стоило бы только отметить одну особенность публики: отсутствие в ней, за двумя-тремя исключениями, молодых художников и их учителей. Как я узнал после, на то были свои причины: одни просто ничего не знали о пышных представлениях Дягилева, на которые он их не приглашал, другие были предубеждены против них. Презрение к роскоши, которое Пикассо возвел в культ, имеет свои хорошие и дурные стороны, возможно, он ограничивает горизонт некоторых художников, избегающих всякого соприкосновения с роскошью не из апостольского служения, а из черной зависти. Так или иначе, но „Весна священная“ осталась неизвестной Монпарнасу; исполненная в концертах Монте, „Весна“ была обругана левоавангардистской прессой, враждебной „Русскому балету“, а Пикассо впервые услышал Стравинского в 1917 году». Галерка, видя реакцию богатых лож, улюлюкала не спектаклю, а ханжам, не понимавшим нового искусства. Среди аплодировавших сидела растерянная Габриэль, а вокруг воцарился хаос. «Стоя в своей ложе, со съехавшей набок диадемой, престарелая графиня де Пурталес, вся красная, кричала, потрясая веером: „В первый раз за шестьдесят лет надо мной посмели издеваться!“».