Текст книги "Коко Шанель"

Автор книги: Виктория Балашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Изменения претерпевала не только вечерняя, но и повседневная одежда, и тоже в сторону большей женственности. Подчеркивались плечи, на тканях использовались самые различные принты: горох, цветы, полоска а-ля зебра и т. д. В тридцатые популярность приобрела итальянка Эльза Скьяпарелли, которая увела от Шанель большое количество клиенток. В отличие от Вьоне и Шанель она родилась в семье аристократов, получила прекрасное образование, но после развода переехала в Париж, где начала зарабатывать, продавая свои изделия. Скьяпарелли активно сотрудничала с Дали и Кокто, чьи рисунки использовала для украшения платьев, что тоже вызывало ярость Шанель. Например, женский профиль изображался на одной стороне жакета, а волосы женщины струились золотым каскадом по одному из рукавов. Набивной рисунок – это был узнаваемый стиль Скьяпарелли. Кроме того, она начала выпуск духов, которые тоже имели успех. Ее духи «Шокинг» формой имитировали женский торс, что впоследствии скопировал для флакона своих духов Жан-Поль Готье. После войны она создала знаменитое платье с вышитым розовым бантом, а Живанши на четыре года стал креативным директором ее фирменного бутика, после чего открыл собственный Дом мод. Скьяпарелли выпустила последнюю коллекцию в 1954 году – по иронии судьбы именно тогда состоялось возвращение в индустрию моды Шанель. Все три великие кутюрье ушли из жизни одна за другой: Шанель в 1971 году, Скьяпарелли – в 1973 году, Вьоне – в 1975 году. С их уходом закончилась эпоха значительных преобразований в мире моды. С «подиума» исчезли те, кто задавал тон в начале ХХ века, ломал устои, устанавливал собственные правила.

Кроме того, в тридцатые на актрисе Джоан Кроуфорд появилось платье обычного дизайнера по костюмам Жильбера Адриана. Воздушное платье из кисеи шло вразрез с модой: огромные, пышные рукава-фонарики, пышная, приталенная юбка. Но эффект оно имело ошеломительный. Среди моделей появились дети, что привлекло внимание к детской моде, которой Шанель не занималась. Таким образом, мода становилась доступной людям всех возрастов и любого дохода. Депрессия заставляла производителей искать недорогие ткани и новые способы привлечения покупателей.

Второй неприятностью, обрушившейся на Габриэль, стали забастовки, которые докатились и до ее Дома моды. Все случилось не в одночасье, но до поры до времени Габриэль считала, что беспорядки, волнения, политические дрязги никак не коснутся дела ее жизни. Однако Франция гудела вслед за остальным миром, и, несмотря на попытку спрятаться от нарастающего недовольства народа, буржуазия сталкивалась с ним чаще и чаще. В богатых кварталах выжидали, за закрытыми ставнями опасались разгула народных страстей. В начале 1936 года Народный фронт, объединивший коммунистическую и социалистическую партии с радикал-социалистами, выдвинул свою предвыборную программу. Февральская победа Народного фронта в Испании придала его французским коллегам сил для продолжения борьбы. Выборы 26 апреля – 3 мая привели Народный фронт к власти. Практически сразу после этого во Франции начались массовые забастовки: рабочие решили, что настал их час. Из провинции они быстро добрались до Парижа. Во второй половине мая забастовали рабочие автомобильных предприятий «Рено», «Ситроен» и многих других. Только в Парижском районе к 29 мая число бастующих приблизилось к 100 тысячам, а в целом по всей Франции в стачке участвовали более миллиона рабочих. Основные требования рабочих включали в себя повышение зарплаты, отмену сверхурочных часов работы, введение оплачиваемых отпусков, признание прав профсоюзов на предприятиях, обязательное заключение коллективных договоров. Практически все требования в итоге были удовлетворены.

Казалось бы, Шанель должна была, зная о происходившем в стране, подготовиться к грядущим событиям. Тем более что бастовали не только заводы и фабрики, но и парижские универмаги. Но она не стала закрывать свой Дом моды. Она считала забастовки делом мужским, пусть и совершенно глупым, но не касающимся женской половины. Да, у нее работало около четырех тысяч человек, но какое отношение имеют забастовки к моде – никакого, думала Габриэль. Первым неприятным фактором стала текстильная промышленность: без поставок тканей мода остается лишь абстрактным рисунком на бумаге. Но в итоге хозяева текстильных фабрик отказались повышать зарплату, чем реабилитировали себя в глазах Шанель. Тем не менее проблемы продолжались: в универмагах начали бастовать женщины. Продавщицы, танцующие вокруг прилавков, устраивающие пикники на лестницах, под стеклянными куполами позолоченных храмов торговли, таких как «Прентан» и «Галери Лафайет» – двадцать лет спустя Габриэль была уверена, что Франция обязана своими несчастьями этой забастовке. Она утверждала, будто самое шокирующее было в том, что эти люди бастовали, «веселясь», и в данном случае она разделяла мнение газет. «Эко де Пари» писала, что «хорошее настроение забастовщиков было одним из самых зловещих предзнаменований». Видеть причины, толкнувшие рабочий люд на протестные акции, Габриэль не желала, а поэтому закрытые двери ее Дома на улице Камбон явились для нее неприятным сюрпризом. Шанель считала, что зарплату она платит работницам приличную, а в отпуск вообще отправляет дышать свежим воздухом в «деревню» Мимизан. Но ее работницы подхватили гулявший по Франции забастовочный вирус, да и поводов злиться на хозяйку у них хватало: сварливый характер Габриэль с годами не становился мягче, а рабочий день у нее фактически был ненормированным – если сроки поджимали, все трудились, пока не доделывали заказы или пока не дошивали платья к показу.

В середине июня Габриэль подошла к дверям своего Дома мод и увидела надпись «Закрыто». Мало того что туда не пускали клиентов – самое страшное, что туда не пустили саму хозяйку. Габриэль была в шоке: ее не пускают в родной дом, вотчину, место, где она всегда находила, как ей казалось, понимание и пристанище в самые горькие дни своей жизни! Мадмуазель разговаривать с предательницами не стала и молча удалилась обратно в «Ритц». На следующий день утром забастовщицы, не дождавшись начальницы, пошли в отель. Габриэль попыталась вести переговоры, но так как она отказывалась принять условия работниц (еженедельная зарплата, оплачиваемые отпуска, фиксированное рабочее время, заключение трудовых договоров), они отказывались пускать ее в помещение компании. В ее глазах это выглядело, как полный нонсенс. В итоге она пошла навстречу забастовщицам – ей не хватило силы воли закрыть Дом, хотя очень хотелось. Габриэль понимала, что без нее Дом функционировать не сможет, поэтому, хлопнув дверью, она, по сути дела, вынудит его закрыться. Ее спасли от подобного шага три основных фактора: нежелание так просто уступать дорогу конкурентам, подготовка осенней коллекции и подготовка к выставке 1937 года. На самом деле, закрытие лишь оттянулось по времени. Габриэль не забывала предательства и не прощала его, поэтому три последующих года она работала словно из-под палки, накапливая силы для того, чтобы окончательно закрыть двери Дома моды, в этот раз уже своими руками.

После смерти Ириба и вследствие последовавших затем событий пристрастие Габриэль к морфию усилилось. В мире художников и литераторов того времени это не было чем-то удивительным: тот же Кокто безуспешно пытался лечиться от зависимости, Мися чуть не в открытую делала себе уколы, и Габриэль знала, чем это чревато. Тем не менее стресс давал о себе знать: без укола наркотика она не могла уснуть. Оставаться на ночь в оборудованных апартаментах на третьем этаже на улице Камбон у Габриэль не получилось. Она честно признавалась, что ей там страшно. В номере отеля «Ритц» страх отступал: вечная суматоха гостиницы спасала от одиночества. В какой-то степени жизнь Габриэль соответствовала духу эпохи: предгрозовое состояние, когда тревогу на душе приглушает сон, а днем – суета, карнавал, натянутые улыбки, лишь бы не вспоминать, не думать о причинах беспокойства. Мода следовала по пятам за настроениями публики. Теперь, когда Париж веселился ночи напролет на балах-маскарадах, возродились к жизни прекрасные платья с обнаженными плечами, кринолины с узкой талией, платья с турнюрами, вуали, усыпанные блестками, головные уборы, украшенные лентами или петельками из фая.

Всемирная выставка проходила в Париже в 1937 году с 25 мая по 25 ноября под лозунгом: «Искусство и техника в современной жизни». В предыдущей выставке 1925 года впервые принимал участие СССР, а Германия, напротив, ее проигнорировала. На сей раз представлены были обе страны, причем они же являлись основными претендентами на Гран-при. Приняли участие и США, не выставлявшиеся в 1925 году. Количество стран увеличилось с прошлого раза практически вдвое, но эта выставка стала последней. Именно тогда впервые перед публикой предстала скульптура Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», ставшая символом советского павильона. Ощущения были странные – смеси праздника и дурных предчувствий. Германия, чей павильон будто в насмешку возвышался над французским, активно вооружалась. В Испании бушевала гражданская война, в СССР свирепствовал Большой террор. Во Франции были распад Народного фронта и новые, уже слабосильные забастовки, над которыми правые только потешались. Обо всем этом на время позволяла забыть грандиозная выставка, ее развлечения, демонстрации мод, шеф-повара в колпаках, специалисты по винам в черных фартуках, рестораны через каждые сто метров. Советский Союз получил массу наград: Гран-при, золотые и серебряные медали.

Что касается моды, то дефиле организовали на террасе Клуба птиц и в павильоне Элегантности, где выставлялась секция дамских нарядов. Шанель, конечно, принимала в нем участие. Сохранилось множество набросков самой Габриэль и ее моделей, сделанных художником Кристианом Бераром. На них мы видим летящие, воздушные, открытые платья с вуалью на шляпах или спущенной на обнаженные плечи. Не обошлось и без затейливых украшений: большие браслеты на тонких запястьях, ожерелья, серьги – все это великолепно подчеркивало наряд, который представлял собой им полную противоположность. Художнику удалось передать самую суть предвоенной моды, яркой, но при этом лишенной тяжеловесности. Берар приобрел известность как художник сюрреалистического направления, первая выставка этого истинного эстета прошла, когда ему было всего 23 года, в галерее «Пьер» в Париже. Позже он работал в качестве иллюстратора для Эльзы Скьяпарелли, Нины Риччи и Коко Шанель.

В секции «Дамские наряды» представлялись не только платья, но и парфюмерия, меха, аксессуары, шляпы, перчатки, сумки. Основным организатором секции, отвечавшим за ее подготовку и функционирование, была семидесятилетняя Жанна Ланвен – еще одна знаменитая француженка-модельер. Интересно, что еще в 1907 году эмблему ее Дома рисовал не кто иной, как Поль Ириб. Дом моды Ланвен, располагающийся неподалеку от Дома Шанель, является самым старым Домом мод, работающим по сей день. Итак, мадам Ланвен взялась за дело. Ее стиль чувствовался повсюду: она сразу поставила условием то, что все секции павильона будут сведены в единое целое, в частности не будет разделения на «мужскую» и «женскую» половины. Официальный гид по выставке описывал этот раздел следующим образом: «От самого входа создается впечатление свежести и легкости: стены выкрашены в небесно-голубой цвет. Вся концепция – изысканная, под стать Парижу, городу непревзойденной элегантности. Гость чувствует, что попал в город мечты. Чтобы нарушить монополию обычных выставок, на этой выбор сделан в пользу привлекательной и артистичной презентации нарядов и мехов. Манекены терракотовых оттенков воспроизводят жизнь женщины, ее реальный силуэт». Голубой был любимым цветом Жанны Ланвен, чтобы добиться нужных оттенков голубого, она начала красить ткани, для чего даже открыла специальную фабрику.

Шанель не получила на выставке наград, но произвела впечатление. Она всюду появлялась под руку с Кристианом Бераром. Ее платье было таким воздушным, что все спрашивали, что это за бледная пена, что за цветочное облако, обернувшее бедра Габриэль. Легкость была одним из ее секретов. Габриэль выставляла ее напоказ, словно вызов, словно колдовство, секрет которого был ведом ей одной. Нет, она не позволит свалить себя – и она прогуливалась по улицам Выставки в дымке органди, с диадемой из цветов, как Диана с полумесяцем, охваченная желанием победить. Если бы не контраст между веселым взглядом и подобием улыбки, которая выдавала такую горечь, что хотелось плакать, можно было бы подумать, что Габриэль излечилась. Но до этого было далеко: она просто скрывала свои чувства. Летом 1937 и 1938 годов она ездила в «Ла Паузу», где принимала гостей: Мисю, Реверди, Сальвадора Дали. Последний не раз бывал в «Ла Паузе» и даже имел там студию – в розовом домике в глубине сада. В Монте-Карло пытались возродить «Русские балеты». Отдавая дань своему долгому «славянскому» периоду, Габриэль приехала и туда, повидать старых друзей, снова встретиться с великим князем Дмитрием.

Летом 1939 года Шанель в последний раз выпустила новую коллекцию – длинные платья в цыганском стиле. Самое любопытное было в том, что платье, вызвавшее наибольшее восхищение, отличалось совсем иной, нежели у цыганок, цветовой гаммой. Вне всякого сомнения, эти платья были трехцветными. Всего несколько мазков, чуточку синего в юбке, красного в корсаже. Все восприняли это как патриотический призыв – использование цветов французского флага трактовали только так, а не иначе. Габриэль хранила молчание. Она напоследок показала свое мастерство, а в сентябре просто закрыла ателье и Дом моды, оставив лишь бутик, где продавались духи и аксессуары. Все однозначно восприняли это как месть за забастовку трехлетней давности. В обстановке смятения и изумления, в то время как миллионы французов подчинялись приказу о всеобщей мобилизации, решение, принятое Габриэль, вызвало осуждение со стороны ее коллег, порицание ей вынесли без обиняков. Шанель объявила о закрытии Дома моделей. Она уволила без предупреждения всех работниц. Вторая мировая началась 1 сентября, и Габриэль не единственная закрыла свой Дом моды, но не простили этого только ей. Пожалуй, с этого момента и началось ее противостояние с собственной Родиной, история предательства, на которое долго не захотят закрывать глаза…

Братья Габриэль уже в октябре получили от нее письмо, в котором она сообщала, что более не сможет оказывать им финансовую помощь. «Я на грани нищеты», – написала она, хотя дело обстояло не так уж плохо. Люсьен написал, что охотно предоставит сестре в распоряжение свои сбережения. Габриэль не ответила, а в 1941 году Люсьен умер. Альфонс умер после войны, однако она больше не виделась ни с ними, ни с их родней (в отличие от Адриенны, всегда с удовольствием принимавшей у себя родственников).

Глава вторая. «Пакт молчания»

В то, что началась война, никому не хотелось верить. Пакты о ненападении, заключавшиеся разными странами с Германией, на время притупляли чувство опасности. Но Черчилль был прав, заявив в палате общин: «Вам был предложен выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье и получите войну». В марте 1939 года Германия в обход всех договоренностей оккупирует Чехию. В апреле Италия, член нацистского блока, захватывает Албанию. 1 сентября, когда Германия пересекла границу с Польшей, Великобритания и Франция более не могли оставаться в стороне и объявили Германии войну. Но несмотря на это армии обеих стран не выступили против немцев, что могло бы изменить ход событий. «Странная война» продолжалась до мая 1940 года. Весь этот период Габриэль, как и многие ее соотечественники, надеялась на краткосрочный характер войны, на то, что она каким-то образом минует Францию. Она встречалась с Кокто и его другом Жаном Маре, но вскоре их мобилизовали, как и ее племянника Андре Паласса.

10 мая ситуация начала резко меняться в худшую сторону. Немцы вошли в Голландию и Бельгию. Французские войска, в свою очередь, пересекли границу Бельгии и вступили в бой с немецкими, но не смогли их остановить. 13 мая немцы вошли во Францию, а уже двадцать пятого главнокомандующий французской армией генерал Вейган предложил правительству капитулировать. У Франции было еще достаточно сил, но ее войскам и прежде всего командованию не хватало зажигающего воодушевления и решительности. Этот фактор, а также многие другие моменты позволили немцам быстро заставить Францию признать поражение, несмотря на помощь Великобритании. С 27 мая по 4 июня английская армия вынуждена была эвакуироваться из Дюнкерка. События развивались стремительно и не в пользу французов, которым пришлось отступать по всему фронту. В начале июня немцы оказались в пригороде Парижа. Десятого числа французское правительство бежало в Орлеан, а затем в Бордо. 14 июня Париж был сдан без боя. В курортном Виши, где Шанель пыталась в свое время делать карьеру певицы, было создано коллаборационистское правительство под руководством маршала Петена. К 24 июня еще 150 тысяч солдат союзнических армий эвакуировались морем через различные порты.

Франция оказалась разделена на три части: оккупированная немцами северная территория, «свободная» зона с правительством в Виши и небольшая пограничная территория, занятая итальянцами. Официально капитуляция была подписана 24 июня. В начале октября во Франции руками правительства Петена начали проводить антиеврейскую кампанию; кроме того, преследованиям подвергались масоны, коммунисты, социалисты. В то же время союзниками было признано движение бежавшего в Великобританию генерала де Голля, призвавшего Францию к сопротивлению. Из Парижа к 10 июня бежало около двух миллионов человек. Многие деятели искусства уехали в Великобританию и США.

В конце весны, когда ситуация стала ухудшаться на глазах, Габриэль уехала из Парижа в замок, который она подарила в качестве свадебного подарка Андре Палассу, где в тот момент проживала его семья. Замок располагался в Корбере, местечке неподалеку от границы с Испанией, примерно в девятистах километрах от Парижа. Туда Шанель бежала на машине, найдя водителя, который согласился везти ее через всю Францию, объятую войной. Но пребывала в Корбере Габриэль недолго – ровно до того момента, как был сдан Париж и подписаны бумаги о перемирии. Надо отметить, что немцы весьма приветствовали порыв французов вернуться в столицу, ведь это говорило о их лояльности к новому режиму, поэтому они щедро распределяли бензин между машинами, направлявшимися в Париж. Обратный путь лежал через Виши. В своих воспоминаниях Шанель так описывает царившее там настроение: «Вся публика смеялась и пила шампанское. На дамах были преогромные шляпы. Вот это да, сезон в самом разгаре… здесь так весело и приятно».

В Париже Габриэль ждал неприятный сюрприз: в отель «Ритц» заселились высокопоставленные немцы – там разместился их штаб. В императорский люкс заселился командующий ВВС рейхсмаршал Герман Геринг. Его номер был заполнен бесценными произведениями искусства, которые он вывозил из оккупированных стран. Во время немецкой оккупации «Ритц» был единственным отелем в городе, где нацистские высшие чины жили вместе с французами. Отель был разделен пополам: нацистские боссы заселили сторону, которая выходила на Вандомскую площадь, в то время как французам разрешили жить в той части, которая выходила на улицу Камбон – там и жили люди подобные Коко Шанель; рестораны и другие зоны отеля были общими для всех постояльцев. В отеле не было разрешено ношение личного оружия – офицеры были обязаны сдавать его на хранение в специальную оружейную комнату сразу у входа со стороны Вандомской площади. Геринг объяснял длительное пребывание в «Ритце» тем, что он хотел быть ближе к Англии, против которой он готовил воздушную атаку. Эксклюзивное положение «Ритца» объяснялось не только его удобным положением, но и национальностью его владельца, швейцарца Сезара Ритца. Отель называли «Швейцарией в Париже». Каждый вечер нацистская верхушка вместе с проживавшими в отеле французами собиралась в ресторане на ужин, надев костюмы и галстуки. Все было, как обычно: шампанское, коктейли, белоснежные скатерти, официанты в длинных фартуках. В банкетном зале даже проходили показы мод.

В то же время за дверями отеля большинство французов страдали от нехватки продовольствия и недоедали. Евреев сгоняли на зимний велодром (Velodrome d’Hiver), откуда отправляли в концлагеря. По несколько дней люди, включая женщин и маленьких детей, находились в жутких условиях: без туалета и воды, в жарком, душном помещении с закрытыми окнами, под стеклянной крышей, замазанной синей краской. Проходившие мимо слышали стоны тех, кого загнали внутрь, предсмертные крики тех, кто пытался покончить жизнь самоубийством. Точно так же люди кричали от боли за стенами штаб-квартиры гестапо, где круглосуточно проводились допросы и пытки. Флаг со свастикой реял на фоне Эйфелевой башни. Все дорогие отели захлопнули свои двери, и только в «Ритце» все люксы были заполнены. Как и Швейцарию, «Ритц» объявили нейтральной территорией, а из-за проживания там нацистской верхушки еще и прекрасно охраняли. Приближенные Геринга заняли весь этаж, на котором находился его люкс: три спальни, комнаты для горничных, несколько роскошных салонов, огромная ванная комната из мрамора… Нацисты с усмешкой утверждали, что они являются «гостями» французского народа, и, сразу получив девяностопроцентную скидку на тарифы отеля, высылали счета правительству в Виши. По большому счету, нацистам и правда не приходилось делать в Париже грязной работы: полиция и власти шли навстречу их «просьбам» и даже порой «перерабатывали» на этом поприще, в частности в плане отправки евреев в концлагеря.

Обнаружив отель разделенным на две зоны – для немцев и французов, Шанель вынуждена была переехать из своего номера, ведь он располагался как раз на «вандомской» стороне. Ей предложили номер, выходящий на улицу Камбон, из которого весьма кстати открывался вид на ее бутик. Все вещи из предыдущего номера аккуратно складировали и перенесли в новый. С 1940 года и до своей смерти Габриэль жила в этом номере, с небольшим перерывом, когда по окончании войны она вынуждена была покинуть Францию. Выгоды жизни в «Ритце» касались не только прекрасно оборудованных номеров, еды и напитков в ресторане, но и безопасности. При налетах на Париж авиации союзников постояльцы спускались в бомбоубежище, где располагались на коврах в шелковых спальных мешках от «Гермес».

В «Ритце» начался и новый роман Габриэль. Одним из постояльцев являлся высокопоставленный немецкий дипломат Ганс Гюнтер фон Динклаге. По поводу их длительных отношений мнения разделились, но надо отметить, что большая часть французов после окончания войны осуждала Шанель, как и других «немецких подстилок» (надо сказать, весьма многочисленных). Позже эту историю, невыгодную для имиджа компании, либо замалчивали, либо как могли выгораживали главную героиню. Ярким примером служит официальный сайт «Шанель», где военные годы не упоминаются вообще. Те, кто пытается оправдать Мадмуазель, приводят довольно забавные доводы: она вызволила из плена Андре Паласса (это случилось в 1940 году, но почему-то должно служить оправданием длительной связи с немцем на протяжении всей войны), Ганс был немцем только наполовину и вообще хорошим человеком. «Единственной заботой Коко Шанель стало освобождение племянника, которого она всегда любила и воспитала как сына. Зная, что он в лагере для военнопленных, что он слаб и болен, и у него затронуты легкие, она действовала, как настоящая мать. Она обратилась к тому, кто мог ей помочь, – к Гансу Гюнтеру фон Динклаге, которого близкие ласково называли Spatz, „птичка“ или „воробей“. Этот космополит и светский человек, англичанин по матери и немец по отцу, официально занимал пост атташе в немецком посольстве. Коко Шанель поддерживала с ним нежную дружбу и совершенно не скрывала этого, тем более что, по ее разумению, мораль отнюдь не пострадала, поскольку она познакомилась с ним задолго до войны, да еще и в Англии, к тому же он был настолько же англичанином, насколько и немцем»^[40]. Таким образом, если нацист только наполовину немец, то он хороший человек по умолчанию.

Однако даже это утверждение не совсем верно: мать Ганса была дочерью немца, натурализовавшегося в Англии в середине XIX века. Его карьера с самого начала развивалась стремительно. В 1919 году, будучи прокурором по делу убийства Розы Люксембург, 23-летний фон Динклаге признал законным ложное алиби немецкого разведчика, который вывез из тюрьмы за границу предполагаемого убийцу. Женился он, правда, немного неудачно – мать супруги по происхождению была еврейкой. Важную роль тут сыграло происхождение отца, потомка старинного дворянского рода фон Шёнебек, однако Гансу с женой в итоге все-таки пришлось развестись. Еще до развода пара переехала во Францию – в городок Санари-сюр-Мер на Лазурном Берегу. С 1933 года там образовался центр немецкой эмиграции: туда съезжались из Германии представители интеллигенции, боявшиеся преследований со стороны новой власти. Там жили Томас Манн, Стефан Цвейг, Бертольт Брехт и другие деятели культуры. Благодаря своему происхождению жена Ганса сумела наладить общение с соотечественниками, также она проводила много времени в компании французских морских офицеров. Не сидел сложа руки и сам фон Динклаге – его шпионская деятельность на территории Франции набирала обороты.

В 1933 году его отправили на работу в посольство в Париже, где он возглавил отдел пропаганды. В документах, которые не успели уничтожить нацисты, есть множество свидетельств весьма активной работы фон Динклаге на поприще финансирования и организации различных профашистских организаций во Франции, агитации рабочих и студентов Сорбонны. Деятельность фон Динклаге была известна французам, но они пытались отслеживать его связи, поэтому делали вид, что ее не замечают. Впрочем, в какой-то момент правда окончательно вылезла наружу, и только начало войны воспрепятствовало окончательной высылке Ганса из Франции. К тому же ему всегда помогали богатые француженки-аристократки, чьим расположением он активно пользовался.

После войны Шанель утверждала, что давно знала Ганса фон Динклаге. Скорее всего, это соответствует истине: ведь немец активно общался с верхушкой французского общества. Как бы то ни было, в отеле «Ритц» они не просто возобновили знакомство, но и стали любовниками. Динклаге, сам или пользуясь своими связями, помог вернуть во Францию племянника Габриэль, который к тому моменту был выпущен из лагеря и работал на ферме. Туберкулез, правда, мучил Андре Паласса, и неизвестно, как долго он смог бы прожить, если бы не заступничество Динклаге. В итоге Паласса вернули во Францию, в Карбер – зону, формально находившуюся под управлением коллаборационистского правительства. Получив желаемое, Шанель продолжала жить вместе со своим «заступником». В ее бутике нацисты покупали знаменитые духи в качестве прекрасного сувенира. В гости к Шанель наведывались старые друзья: Серж Лифарь, Реверди, Кокто, полуослепшая Мися. А Габриэль, в свою очередь, наносила ответные визиты, нередко заглядывая к Серту, чей стол ломился от яств и был самым изысканным в Париже, несмотря на военное время. В Париже организовывалось множество мероприятий. Вместе с Кокто в 1942 году они ходили на музыкальный «утренник». Тогда же он начал ставить спектакль «Антигона» (он выйдет в январе 1943-го на сцене Гранд-опера). Для новой постановки он планировал новые декорации и новые костюмы. Габриэль согласилась еще раз поработать над костюмами к этому спектаклю. Спектакль ждал успех, но сам процесс работы совсем не походил на то, что происходило в 1922 году… Еще одним развлечением Шанель стало музицирование. Она наняла себе преподавателя, поставила в комнате рояль и пыталась петь. По мнению многих, удавалось ей это так же плохо, как когда-то в Мулене. Но с друзьями Габриэль встречалась одна: с любовником-немцем они вместе не появлялись нигде. Даже в «Ритце» пара не посещала изысканные ужины и званые вечера. В основном они проводили время на третьем этаже на улице Камбон, в помещениях, оборудованных Габриэль над магазином для личного пользования.

Те, кто делился воспоминаниями о Шанель того времени, подчеркивали, что характер у нее стал совсем несносным. Она, всегда любившая покритиковать всех и вся, во время оккупации дошла до крайности: ее острый язык не щадил никого. И чем ближе был друг, тем больнее старалась уколоть его Габриэль. В частности, это относилось к Мисе и Кокто. Оправданием дурного настроения могло служить безделье Габриэль: она не привыкла сидеть сложа руки, ателье было закрыто, открывать его снова казалось ей неблагоразумным. Безделье, на которое она обрекла себя, повесив замок на дверь Дома моделей, ожесточило ее. Габриэль не могла себе представить, что ничегонеделание окажется для нее таким невыносимым. Работа была для нее как наркотик – и теперь она начинала сознавать это. Да, пожалуй, она просчиталась, новая мода военного времени творилась без Шанель. Однако она продолжала существовать внутри моды, потому что вырваться из этого круга для нее было уже невозможно.

Мода военных дней, даже если создавалась для тыла, все равно оставалась милитаризированной по духу. Лихо заломленные набок тирольские шляпы, широкие плечи, костюмы с накладными карманами, отрезные кокетки, хлястики – настоящий военный мундир. Обувь получила толстые массивные каблуки-«столбики» и круглые тупые носки. Женщины Франции ходили в мужских пальто, туго стянутых на талии ремнем, в обуви на деревянной толстой подошве и с шарфом или платком на голове. Француженки не хотели показать врагу, что оккупированная немцами Франция потеряла себя. В Париже появились так называемые «зазу». Этих молодых людей презирал круг Коко Шанель, не принимая их стиль и независимую манеру поведения. Зазу – стиляги, бросившие вызов консервативному правительству Виши и предельно аккуратным нацистам. Да, как направление моды данный стиль оставлял желать лучшего, но круг Шанель не видел за этим ничего другого. Вот как зазу выглядели: молодые люди с изысканно небрежной прической, в клетчатых пиджаках, стянутых в талии и доходящих до колен, в узких мятых брюках. Девушки в свитерах, коротких юбках и в башмаках без каблуков, с высоко взбитым чубом и распущенными по плечам волосами… Нет, протест в планы Габриэль не входил. Она искренне считала, что для Франции война закончилась и не стоило нарываться на неприятности: даже худой мир лучше войны, не так ли?