Текст книги "Коко Шанель"

Автор книги: Виктория Балашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Летом Кейпел снова смог уехать в Лондон, где его ожидала невеста. Коко поехала в Довиль и Биарриц проверить, как там идут ее дела. За ней ухаживали мужчины, не давая впасть в полную меланхолию из-за ситуации с Боем. Но настроение у Габриэль оставалось подавленным. Ее давняя любовь, тянувшаяся еще с тех времен, когда она жила в особняке Этьена Бальзана, теперь причиняла лишь боль. Она была обречена, не способная конкурировать ни с молодостью, ни тем более со знатным происхождением невесты Боя. Отвлечься Габриэль помогала только работа. В конце сентября она открыла Дом моды в Париже по соседству со своим старым ателье – на улице Камбон, 31. Теперь у нее хватало средств на всё, даже на покупку весьма дорогого здания в столице. Этот адрес до сих пор олицетворяет Шанель – бренд для богатых женщин, любящих элегантность стиля его хозяйки. Рядом – «Ритц», самый центр Парижа, символ успеха, за который Габриэль приходилось платить большую цену всю жизнь.

Со съемной квартиры возле Трокадеро она тоже съехала: Бой советовал ей уехать за город, дышать свежим воздухом. Габриэль подозревала, что суть заключалась вовсе не в свежем воздухе, а в желании Боя спрятаться от посторонних глаз. Он явно не собирался прекращать свои визиты к Габриэль, но теперь ему требовалось быть скрытным. В итоге она выбрала виллу «Миланез», с прекрасным парком и видом на Париж. Чтобы добираться до ателье и для поднятия собственного престижа, Шанель купила автомобиль. У нее появился личный шофер, которому даже после выхода на пенсию Габриэль продолжала платить зарплату. Девчонки из ателье всегда смотрели на дорогу, чтобы предупредить весь персонал о прибытии машины Мадмуазель – именно тогда за ней закрепилось это новое прозвище. Далее все зависело от настроения хозяйки. После помолвки Боя, а особенно после его свадьбы характер Габриэль изменился: она часто кричала на работниц, срывая на них плохое настроение. Иногда Мадмуазель бывала приветлива, но угадать, как сложится день, никто не мог.

Женился Бой в октябре 1918 года. Причиной для назначения даты послужила беременность Дианы – она родила в апреле следующего года (крестным дочери был сам Клемансо). В связи с этим окончательной победы над Германией ждать не стали. Ситуация на фронте улучшалась день ото дня, поэтому свадьба не казалась делом неуместным. Общие знакомые не преминули рассказать Габриэль подробности, а они были впечатляющими. Декорацией для его свадьбы послужило одно из владений графства Инвернесс: Бофорт-Касл был воздвигнут на холме. Местность вокруг состояла из прихотливого чередования земли и воды. Сомнений не возникало: вы находились в самом сердце Шотландии. Церемония прошла в личной церкви лорда Ловета, зятя невесты и четырнадцатого барона в роду. Лорд Ловет, благодаря своим исключительным знаниям, пользовался авторитетом в палате лордов. Надо прибавить, что во время бурской войны он командовал частным полком «Lovat scouts», сформированным из людей его клана, живших на его землях и зачисленных в полк его заботами. Его дети и близкие заполняли дом, где столы, большие фарфоровые вазы в восточном стиле, камины, ширмы, абажуры, подставки, заваленные тканями, и прочие многочисленные атрибуты Викторианской эпохи мало-помалу смягчили первоначальный суровый облик крепости. Гостеприимство Ловетов было ни с чем не сравнимо.

1918 год заканчивался победой над Германией. На улицах царила эйфория, но Габриэль Шанель вступала в новый год со смешанными чувствами: ее сердце разрывалось от боли, несмотря на триумфальный взлет Дома моды. Однако наступивший 1919-й припас для Габриэль куда более тяжкие испытания.

* * *

С момента знакомства Мися постепенно вводила подругу в свой круг. После женитьбы Боя Габриэль старалась больше времени проводить вне дома, и если это не была работа, то чаще всего это были вечеринки у друзей Миси. Раньше Кейпел знакомил Коко с людьми искусства, но в основном представлял ее певицам и актрисам, которые, подобно Шанель, жили на содержании у богатых мужчин. С иными представителями мира искусства он и сам не особенно охотно общался, предпочитая политиков и аристократов. Среди тех, с кем Мися знакомила Габриэль, были знаменитости: Стравинский, Дягилев, Нижинский, Пикассо, Кокто и многие другие гении того времени. Ей и ее салону Коко была обязана многими ценнейшими знакомствами – сама же Мадмуазель еще некоторое время выглядела провинциально на фоне своей роскошной подруги (часто – подруги-соперницы). Но на протяжении двух десятилетий распределение ролей менялось, и к середине тридцатых уже не было никаких сомнений, кому принадлежит Париж, новый Париж, в котором царят скорость, эмансипация и ар-деко. Конечно же Шанель, ее стилю, ее энергии, которая рождалась из соединения таланта, самостоятельности и расчета. И главное – из стремления все время что-то производить, создавать, получать результат. А Мисе всегда было достаточно тех результатов, которых добивались талантливые люди вокруг нее. Зато, в отличие от великой Мадмуазель, ей не пришлось увековечивать себя самой: с этим прекрасно справились десятки других гениев. Мисю часто называют музой ее великих современников, в то время как Шанель – меценатом. Сравнивать эти роли сложно, однако для Габриэль очень скоро именно ее роль стала спасением.

Жизнь в первой половине года текла своим чередом. Важным событием того периода стало знакомство Антуанетты с неким Оскаром Флемингом. Молодой человек приехал служить в британские воздушные силы из Канады. Он происходил из совсем небогатой семьи канадского адвоката, в которой насчитывалось одиннадцать детей. Несмотря на финансовые сложности, семья помогала Оскару, и он вел довольно беззаботный образ жизни, особенно учитывая тот факт, что война подошла к концу, и сильно рисковать ему не приходилось. Оскар общался с богатыми молодыми людьми, так как в авиаторы шло служить много мужчин из аристократических, состоятельных семей – это считалось престижным. Форма делала всех одинаковыми, а достойное воспитание и образование, которое семье удалось ему дать, не выдавало в Оскаре человека небольшого достатка и уж подавно никак не говорило о его образе жизни в Канаде. Приехав летом в Париж, молодой авиатор познакомился с Антуанеттой. Ему исполнилось двадцать два года, ей – тридцать два, но разница в возрасте их не смущала. И если Оскар искренне влюбился во француженку, то Антуанетту прельщала в нем, кроме внешних данных, возможность наконец выйти замуж. От природы Антуанетта не обладала большим умом – все дети Шанель, кроме Габриэль, унаследовали недальновидность отца, а отчасти и его влюбчивый характер. Антуанетта влюбилась в канадца Флеминга, не удосужившись вникнуть в нюансы его биографии, и пошла под венец. Позже мы увидим, что свадьба счастья ей не принесла; более того, тоже привела к гибели.

Замуж Антуанетта выходила в шикарном свадебном платье, подаренном сестрой, 11 ноября 1919 года. Свидетелями стали не кто-нибудь, а сердечный друг Габриэль Артур Кейпел и жених Адриенны барон де Нексон. Персона Оскара Флеминга их не смущала, а может, просто никто не вникал в обстоятельства дела. Родственники со стороны жениха прибыть в Париж не имели возможности, впрочем, и данный факт все объяснили себе дальностью их проживания. Таким образом, не узнав по сути о своем женихе ничего, Антуанетта лихо выскочила замуж, а в 1920 году отправилась с мужем к нему на родину – учиться он закончил и решил ехать домой.

* * *

Весь 1919 год Габриэль старательно делала вид, что все идет как по маслу. Бой, несмотря на женитьбу, регулярно ее навещал, оставляя беременную жену в Лондоне. После рождения в конце апреля дочери Энн Дианы он не стал проводить больше времени в кругу семьи, привычно деля время между Великобританией и Францией. Приятного в этом было мало, но терять любимого мужчину Габриэль не хотелось. Он, судя по всему, тоже рвать с давней подругой не собирался. Диане Листер оставалось принять ситуацию, тем более к концу года она снова забеременела. Видимо, внимания Кейпела вполне хватало на всех.

И вот наступило предрождественское время. Габриэль понимала, что Бой, скорее всего, будет проводить время со своей семьей. Так уж принято, Рождество – семейный праздник. До сих пор непонятно, как точно произошла трагедия. В четыре утра 23 декабря в дом Габриэль позвонили. Ее камердинер Жозеф поспешил открыть, не понимая, что произошло в столь ранний час. Один из общих друзей Боя и Коко стоял в дверях, не зная, как сказать о случившемся.

– С капитаном Кейпелом произошел несчастный случай. Он погиб. Разбудите мадмуазель, – примерно эти слова сказал Леон де Лаборд.

Жозеф не торопился будить Габриэль. Находясь у нее на услужении с 1917 года, он прекрасно понимал, каким ударом станет для нее печальное известие. Но Лаборд настаивал. Согласно воспоминаниям, она появилась в атласной пижаме (Шанель всегда носила вещи собственного изготовления) и сразу все поняла. Габриэль не плакала, она застыла, не имея сил двигаться. Надо было дождаться, пока она заговорит, ждать пришлось недолго, несколько минут, в течение которых она не сводила с ночного посетителя смятенного взгляда. «Хуже всего было то, – говорил Лаборд, – что она плакала, но глаза ее оставались сухими». Потом она встала и, не сказав ни слова, исчезла, затем почти сразу же появилась в дорожном костюме, с сумкой в руках. Занимался день, и она хотела отправиться в дорогу сразу же. Несмотря на спешку и езду на машине без остановок, проститься с Боем Коко не успела – его тело уже положили в гроб. 24 декабря его похоронили в маленьком городке Фрежюс, доселе славившемся лишь тем, что по дороге в ссылку там на одну ночь останавливался Наполеон…

Часто возникает вопрос: куда торопился Кейпел в последний день своей жизни? Основных теорий две, хотя наверняка существует и третья. Первые две считываются легко: либо он ехал на встречу с женой, решив встречать праздник с ней, либо ехал на встречу с женой, чтобы сообщить ей о разрыве и тут же вернуться к Габриэль. Первая версия самая логичная. Кейпел ехал из Парижа, от Габриэль, и теоретически мог, конечно, после этого рандеву хотеть задержаться у нее. Надо признать, он по-своему любил Коко, был к ней привязан. Однако воспринимал ли он их отношения до такой степени серьезно, чтобы разводиться? Кейпел и Шанель познакомились в обстоятельствах, которые сразу стали диктовать им определенный стиль отношений. Времена менялись, но суть их взаимоотношений – нет. По большому счету, Кейпелу не имело никакого смысла разводиться с женой-аристократкой, портя таким образом отношения со слишком многими людьми. Да, на крестины его первой дочери Клемансо сам не поехал, отправив в Лондон своего представителя. Тем не менее Энн Диана стала единственной крестницей французского премьера, а рисковать репутацией и полезными знакомствами было не в духе Кейпела. К тому же он выполнял поручения самого разного порядка, «официальные и неофициальные», – как писала «Таймс». Карьера и деловые интересы для него всегда стояли на первом плане. Кроме того, Габриэль не устраивала истерик и не требовала развода – встретив Рождество с женой, можно было спокойно ехать обратно в Париж.

Путь Кейпела лежал именно в Канны, где его ждала жена. Городок Фрежюс, где Боя в итоге и похоронили, плавно перетекает в Сен-Рафаэль. Именно на этой дороге случилась авария: у машины Кейпела лопнула шина. Водитель отделался царапинами, а Кейпел получил черепно-мозговую травму, из-за которой скончался мгновенно. Дорога, тянущаяся вдоль моря, оттуда до Канн и далее вплоть до Монако, необычайно красива. По сей день извилистый серпантин режиссеры любят снимать в фильмах, включая туда безумные сцены погони, где главный герой, несмотря на аварии, всегда остается в живых. Реальность не так радужна: на этой дороге ежегодно случается множество аварий с летальным исходом – таков он, прекрасный смертельный серпантин знаменитого Лазурного Берега.

Габриэль, не успев увидеть Боя в последний раз, на похороны идти отказалась. Она попросила отвезти ее на место аварии, где просидела возле обгоревшей машины, рыдая, несколько часов. Оборвалась последняя ниточка, соединявшая Коко с прошлым; ушел человек, сделавший для нее не просто много, а фактически все. Бой выстроил ее карьеру, придал уверенности в себе, советовал и поддерживал. Никто не умаляет способностей бедной девушки из Мулена, научившейся сооружать шляпки на каникулах у тети Луизы. Но как без средств и знакомств она смогла бы прорваться на улицу Камбон, да еще заполучив к себе в ателье богатейших женщин того времени? Не исключено, что во время войны Кейпел продолжал помогать Габриэль с поставками тканей и фурнитуры, ведь все это достать было весьма непросто. Даже используя испанский рынок, доставить в те годы в Париж необходимое представлялось огромной проблемой. Ведь одно дело военные поставки, а совсем иное – вещички для модниц. Кто, как не Кейпел с его связями и возможностями, обеспечивал ателье Шанель? Тогда речь шла уже не столько о деньгах, которые Габриэль зарабатывала в немалом количестве, и не в клиентуре, а в знакомствах более высокого уровня.

Отношения Коко и Боя всегда носили полуделовой-полуличный характер. Однако Габриэль видела в нем гораздо больше, чем делового партнера и любовника. Он вырвал ее из жизни, в которой погрязли ее старшая сестра, братья, дедушка с бабушкой и другие близкие родственники. Слухи об отце доходили до нее – с ним виделись изредка члены «клана» Шанель, но она к нему ни разу не ездила. В его жизни мало что изменилось с тех пор, как он оставил ее и сестер возле монастыря в Обазине, он разве только постарел. Альбер пил, с трудом сводил концы с концами и совсем не походил на тот образ, который описывала Габриэль своим новым знакомым. Общаться с ним Коко не хотела: зачем рушить в собственной душе созданную картинку успешного виноторговца, уехавшего в Штаты?

Таким образом, Бой стал для Габриэль и семьей, и другом, и «любовью всей жизни», как выражалась она сама. Он заботился о ней, как никто доселе. Например, именно он обнаружил, что она плохо видит (зрение у Габриэль сильно ухудшилось, когда она сидела дни напролет с иголкой в руках в Мулене – работницы у нее появились куда позже). Бой отвел ее к врачу, который выписал очки – мир резко изменился, наконец можно было разглядеть актеров на сцене, лица и одежду прохожих, да и мало ли что не видит близорукий человек без очков? Даже когда он женился, это был удар, который она могла выдержать. Но теперь Артур ушел навсегда, оставив после себя лишь шлейф воспоминаний: о Мулене, о Роялье с веселой компанией, о первом парижском ателье, о Довиле и Биаррице, о крушении надежд на замужество. Остались совместные фотографии, несколько листочков рукописи его книги, список для чтения, составленный им специально для нее. Габриэль будет хранить эти реликвии до конца жизни, хотя имела привычку рвать, сжигать и выбрасывать любые свидетельства прошлого. Она почти ничего не оставляла. Тщательно рвала документы, письма, фотографии, записки или сжигала их в камине. Отрывала куски от фотографий, чтобы убрать людей, которых не хотела больше видеть, – так она пощадила некоторые личные фотографии с собственным изображением, удалив человека, стоявшего рядом с ней. Регулярно доставала редкие сохранившиеся документы из ящиков секретера и уничтожала их. Это касалось чего угодно, только не памяти о Кейпеле.

В феврале в «Таймс» напечатали завещание Артура Кейпела. Так уж принято: извещать публику о рождении, крестинах, смерти, помолвке, свадьбе, публиковать завещания известных лиц, отошедших в мир иной. В завещании, написанном его собственной рукой, все состояние в размере семисот тысяч фунтов распределялось между законными наследниками и любовницами. Иллюзии рухнули, и все вдруг обнаружили, что покойник был ловеласом. Людей поразило, как ясно выразилось в завещании его отношение к происходящему – имена двух значившихся там любовниц он не посчитал нужным окружить тайной. Одинаковую сумму в 40 тысяч фунтов получили француженка Габриэль Шанель и итальянская графиня, молодая вдова, муж которой был убит под Верденом. Все остальное, за исключением различных даров сестрам, становилось собственностью его английской супруги, а после нее – ребенка. О второй беременности Кейпел либо не знал, либо не успел изменить завещание. Позже Диане пришлось долго судиться, чтобы вторая дочь тоже имела права на имущество своего отца.

* * *

Возвратившись в Париж, Габриэль велела задрапировать черным стены и потолок ее спальни. Также она купила черное постельное белье, объявив полный и, казалось, бесповоротный траур по Бою. Однако продлился траур недолго – по словам камердинера, не более суток. Тогда она велела постелить себе в другой комнате, а в спальне содрать черную драпировку и обить все розовым. Коко не знала, что предпринять, дабы унять боль. Если бы ей обещали, что поможет серый в крапинку, она бы мгновенно велела обить комнаты серым в крапинку. Несмотря на сдержанность во внешних проявлениях чувств, близкие не сомневались в величине ее потери и страдали вместе с ней, не понимая, чем помочь. В итоге Габриэль решилась на переезд: в «Миланезе» о Бое напоминало все, меняй не меняй цвет обивки и постельного белья. В марте она переехала в Гарш на виллу «Бель Респиро». За ней последовали также два грозных волкодава, Солнце и Луна, пять их щенков – ее «Большая Медведица», как она их называла, – и две собаки-крысоловки, предмет ее нежных забот, Пита и Поппе, последний подарок Боя.

Еще не переселившись в Гарш, она уже произвела там впечатление экстравагантной дамы. Снаружи стены дома были отделаны штукатуркой бежевого цвета, а ставни выкрашены черным лаком. Окружающие сочли, что дом выбивается из общего стиля, однако это было красиво – четыре черных мазка на окнах фасада, замечательно сочетавшихся с серой, странно искривленной шиферной крышей. Надо учесть, что в наши дни (и не без помощи Коко Шанель) всеми признаны права черного цвета. Французский историк Мишель Пастуро считает черный цветом с непростой судьбой: «В течение более чем трех столетий черное и белое воспринимались и использовались как „не-цвета“, иначе говоря, они вдвоем составили свой особый мир, противоположный миру цвета: „черно-белое“ с одной стороны, „цветное“ – с другой». Как раз в 1910-е годы началось возрождение черного, который после появления знаменитого черного платья от Шанель окончательно отвоевал себе место под солнцем и стал маркером элегантности и шика.

В то же время Мися взяла на себя обязанность вытащить Габриэль из затяжной депрессии. Она активно приглашала подругу на свои суаре, где собирался весь цвет парижского бомонда, среди которого были Стравинский, решивший принять французское гражданство и вернувшийся в связи с этим в Париж из Швейцарии, и, конечно, Дягилев. Тогда в салоне у Миси говорили о новой постановке, которую Дягилев поручил Стравинскому – «Пульчинелла». Речь шла о том, чтобы приспособить к темам Перголезе сюжет итальянской комедии, найденной самим Дягилевым в библиотеке Неаполя. Декорации должен был писать Пикассо, хореографом назначили Леонида Мясина. На Шанель никто не обращал внимания, ее практически не знали русские, наносившие визиты Мисе. Она слушала и оставалась в своей раковине, где по-прежнему царили одиночество и мрак. Следовало предпринять куда более действенные меры, чтобы Габриэль вышла из убежища, заговорила, начала двигаться. Пока она походила на тряпичную куклу, валяющуюся на чердаке, никому не нужную, забытую. Ее можно было пинать, кидать, вонзать в нее иголки – она ничего не чувствовала. Мися решила «куклу» оживить. И как нельзя кстати: после двенадцати лет знакомства, 2 августа Мися вышла замуж за любимого Серта. Ей исполнилось 48 лет, Серту – 45. Пара собиралась в Италию в свадебное путешествие, а Габриэль они намеревались взять с собой.

Глава шестая. Здесь русским духом пахнет

Венеция после той поездки на автомобиле по Италии навсегда останется любимым городом Габриэль. Серт выполнял роль гида; говорил он с дичайшим акцентом, но из него выплескивалась просто безудержная энергия. Иногда Мися оставалась спать в отеле, но Серт с Шанель шли бродить по итальянским улочкам. Наивысшей точкой явилась Венеция, где пахнет затхлостью от каналов, через них протянуты веревки с бельем, славно конкурирующие с мостиками, где роскошь дворцов соседствует с облупленными домами, из окон которых дородные итальянки кричат что-то громогласно своим детям. Серт вписывался в этот город великолепно. Он научил ее Венеции, как он один умел это делать, он заставил ее Венецию полюбить. По-своему – если послушать его, истинное представление о городе нельзя получить только по его дворцам, церквям, общественным зданиям, знаменитым статуям и прославленным потолкам. Хосе Мария Серт предпочитал достопримечательностям вкусную еду. И так толстый, он мог заказать огромное количество еды и вина. Габриэль отмахивалась – ей столько не съесть, но ему было все равно: главное, чтобы стол ломился от яств.

Именно в Венеции трио путешественников случайно встретили Дягилева, который завтракал с великой княгиней Марией Павловной Романовой. На тот момент княгине исполнилось 30 лет. После революции ей удалось бежать из России: сначала в Румынию, где ей и ее второму мужу дал прибежище король, потом они переехали в Париж. С Дягилевым Мария Павловна была знакома еще в дореволюционный период, когда ее положение позволяло оказывать ему покровительство. В Венеции Мария Павловна и Дягилев общались уже как два эмигранта, потерявшие все и пытавшиеся выжить в новых для себя условиях. Дягилев планировал новую постановку «Весны священной», но денег на нее у него не было, о чем и шла беседа с великой княгиней. Серты и Шанель присоединились к завтраку. Габриэль ничего не говорила, как и во время таких же встреч в Париже. Она помнила премьеру «Весны», от которой у нее остались весьма смешанные чувства. Если говорить о Мисе, то она Дягилева знала с 1908 года, когда попала в парижскую Оперу на «Бориса Годунова». Спектакль так потряс женщину, что она скупила все нераспроданные билеты, чтобы у Дягилева сложилось впечатление финансового успеха и он вновь вернулся в Париж. Но в 1920 году Мися помочь деньгами давнему другу не могла. Их с Сертом собственное положение пошатнулось, и Дягилеву за завтраком она ничего не сказала, лишь выразила сочувствие. А вот Шанель, хоть и сидела тихо, запомнила ту беседу.

Вернувшись в сентябре в Париж, Габриэль первым делом отправилась к Дягилеву, чтобы предложить ему чек, который покрывал требуемые расходы даже с избытком. Сергей Павлович с трудом узнал Шанель, поначалу даже не желая ее принимать. Но когда она протянула ему чек, он был потрясен. Еще более его удивила просьба Мадмуазель не говорить никому, от кого он получил деньги. В следующем году, правда, Дягилев раскрыл инкогнито Шанель своему помощнику Борису Кохно: тот вел дневник и записал рассказанное. В 1979 году меценат Хуан Гильермо де Бестиги купил у Кохно дневники и подарил Французской национальной библиотеке (сам Кохно умер в 1990 году). Таким образом, о поступке Шанель стало известно более чем через полвека. Есть предположения, что Мися знала (или догадывалась) о том, кто дал Дягилеву деньги на постановку «Весны». Потом они выручали общего друга не раз. Последняя помощь, которую они ему оказали, к сожалению, касалась похорон: когда Дягилев умер в Венеции, у него не было денег и оплачивали похороны Мися и Габриэль…

Роль мецената пришлась Коко по душе. Со стороны казалось, что она успокоилась и перестала переживать смерть Кейпела. Это не соответствовало истине, просто Габриэль запретила себе показывать чувства на людях. Она больше не молчала в компании друзей Миси – напротив, сама открыла двери «Бель Респиро», чтобы создать там собственный салон. Узнав о тяжелом положении Стравинского, Габриэль тут же предложила ему вместе с женой и детьми переехать на ее виллу, чем семья и воспользовалась. Два года в «Бель Респиро» не смолкали звуки рояля. Кокто так описывал работу гения: «У Стравинского порядок устрашающий. Как в операционной. Этот композитор врос в работу, облачился в нее, он весь, как человек-оркестр в давние времена, увешан музыкой, он строгает ее и покрывает все вокруг слоем стружки, он неотделим от своего кабинета. Где бы ни был Стравинский… он всегда в панцире, как черепаха. Пианино, барабаны, метрономы, цимбалы, американские точилки, пюпитры – все это его дополнительные органы. Так же, как ручки управления у пилота или разные усики и щетинки у насекомого в брачном наряде, которые мы видим в тысячекратном увеличении на экране».

Постоянно общаясь с Габриэль, Стравинский даже увлекся ею, но его чувства были безответны. Несмотря на патетику, с которой музыкант встретил сие известие, он не чурался и далее жить под ее крышей. В самом начале своего знакомства с Коко он был в нее влюблен, как это часто случалось со всеми, кто так или иначе приближался к ней – она просто околдовывала. Со своей стороны, Габриэль восхищалась им как композитором и любила как друга. Всю жизнь она держала на ночном столике подаренную им икону, которую, отправляясь в поездки, она укладывала в чемодан (по ее просьбе ее даже похоронили с этой иконой). По прошествии нескольких лет, переехав, Стравинский продолжал получать от Шанель финансовую помощь. Он писал Мисе: мол, сидим без гроша, напомните, пожалуйста, о нас Мадмуазель.

Осенью 1920 года, оставив семейство Стравинского в «Бель Респиро», Габриэль поехала в Биарриц: следовало лично проверить, как идут дела в магазине, а заодно и отдохнуть. Тогда на курортах Франции проживало множество русских аристократов, бежавших из Советской России. В большинстве своем они испытывали денежные трудности, но иногда находились меценаты, которые их поддерживали из самых разных побуждений. Брат княгини Марии Павловны Дмитрий был среди соотечественников заметной фигурой, как внешне, так и по статусу. Знакомые представили его Габриэль. Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте (Дмитрий родился в 1891 году), они влюбились друг в друга. Нет, это нельзя назвать тем чувством, которое испытывала Габриэль к Кейпелу, но им обоим тогда было нужно это легкое чувство, без обязательств и лишних драм. Разница в социальном положении (она – кутюрье, «портниха», он – великий князь, чудом избежавший гибели на родине) после революции и Первой мировой уже мало волновала общество, а самих Шанель и Романова подавно. К тому же первый визит великого князя пришелся на тот период, когда в дом Шанель уже въехала семья Стравинских. Дмитрий подолгу мог наблюдать за тем, как дети Стравинских играли в саду, с наслаждением слушал их речь. Ему бы хотелось, чтобы это никогда не прекращалось – общение в доме, где люди говорили по-русски.

Время, которое пара провела вместе, будет если не самым счастливым в их жизни, то точно самым беззаботным. Вместе с тем Габриэль продолжала много работать. Ее дело было неотделимо от ее жизни. Отдых, личная жизнь, развлечения – работа в итоге появлялась всюду с безумной настырностью. Конечно, Габриэль обсуждала свой Дом мод и с Дмитрием. Кому впервые пришла в голову идея создать духи Шанель, теперь сказать сложно: на это претендовала впоследствии Мися, многие считают, что предложил идею Дмитрий. Ну и, конечно, не исключено, что сама Габриэль, желая выпустить в свет свой аромат, поделилась мыслью и с Мисей, и с Дмитрием. Но именно великий князь помог претворить затею в жизнь. Всего за год близкого знакомства с Коко он сумел принять участие в проекте, который по сей день считается одним из самых успешных в мире парфюмерии.

Все началось со знакомства Дмитрия с парфюмером Эрнестом Бо. Фигура эта весьма примечательна сама по себе, и знакомство Романова с Бо неслучайно. Эрнест Эдуардович Бо родился в Москве в 1881 году в семье французского парфюмера Эдуарда Бо, приехавшего с матерью в Россию из города Лилля. Сводный брат Эрнеста Эдуард Франсуа Бо последовал по стопам отца и сделал карьеру в компании «Альфонс Рале», позже приобретенную «Шириз ля Бокка», с 1855 года являвшейся официальным поставщиком российского императорского двора. С семнадцати лет Эрнест два года обучался в компании, где работал его брат, трудясь в мыльном цехе. Затем он отслужил во французской армии и вернулся в Россию, чтобы продолжить обучение парфюмерному делу. Карьера Эрнеста Бо была стремительна: в 26 лет он становится не только старшим парфюмером, но и избирается в совет директоров компании. а в 1912 году Эрнест Бо добивается еще большего успеха. Выпущенный им в честь годовщины победы над Наполеоном одеколон становится безумно популярным. Однако разразившаяся мировая война заставила Бо на время забыть о парфюмерии: вплоть до 1919 года он служил во французской армии. После революции многие его коллеги по «Шириз» переехали во Францию и продолжили работу на фабрике компании в Ля Бокка на Лазурном Берегу. Однако, вернувшись с войны, Эрнест Бо не стал устраиваться на работу в «Шириз», не видя там для себя хороших перспектив. Он активно общался с бывшими русскими аристократами, включая представителей императорского двора. Таким образом, Дмитрий, познакомив Бо и Шанель, сделал сразу два добрых дела: парфюмеру предоставил шанс выделиться, а модистке – прекрасную возможность воспользоваться услугами одного из лучших знатоков своего дела.

В конце 1920 года по просьбе Габриэль Бо представил ей сразу несколько склянок с разными ароматами. По его собственным словам, Шанель выбрала аромат под номером пять. Когда парфюмер спросил ее, как будут называться новые духи, она ответила: «Номер пять», объяснив такой странный выбор любовью к этой цифре: пятого числа пятого месяца Шанель устраивала показ мод. Магия цифр всегда привлекала Габриэль. Духи она планировала представить именно 5 мая 1921 года. Любопытное совпадение состоит в том, что после революции в России, национализировав две крупнейшие парфюмерные компании «Рале» и «Брокар» (обе поставляли свою продукцию к императорскому двору), им просто присвоили номера. Первая называлась «Мыльная и парфюмерная фабрика № 7», вторая – «Мыльная и парфюмерная фабрика № 5». Правда, с 1922 года, в отличие от Шанель, которая была вполне довольна названием своей «номерной» продукции, фабрику № 7 переименовали в «Свободу», а № 5 – в «Новую зарю».

Представленные в мае 1921 года широкой публике духи произвели фурор, но Габриэль пока не собиралась их продавать. На Рождество она отправила первые сто флаконов «Номер 5» в качестве подарка своим основным клиенткам. Спрос на духи Шанель взлетел в геометрической прогрессии. На безумной волне успеха в 1922 году они наконец появились в продаже. Что же отличало самое лучшее творение Бо и Шанель от продукции конкурентов? Эрнест Бо, известный своими экспериментами с запахами и лабораторными исследованиями, создал аромат своеобразный для того времени. Парфюмер отошел от традиционных кодов и совершил революцию в своей области. Он создал небывалый аромат, пышный цветочный букет, абстрактный, загадочный, без явных доминирующих нот. Радикально новая композиция, в которой в невиданных ранее пропорциях используются альдегиды. Как говорила сама Шанель, это «духи для женщин, которые пахнут женщиной».