Текст книги "Коко Шанель"

Автор книги: Виктория Балашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Глава третья. Духи и «великая миссия»

Пока суд да дело, не следовало забывать и о финансах. Габриэль постоянно помнила о братьях Вертхаймерах, но с началом войны ее желание вернуть контроль над духами «Шанель № 5» обрело новую силу и стало казаться более выполнимым, чем когда-либо. Причиной оптимизма был отъезд братьев в США, вызванный их национальной принадлежностью. Они справедливо не хотели рисковать и, как многие евреи, нашли пристанище за океаном. Шанель предвкушала скорую победу: по новому законодательству, принятому нацистами, все предприятия, принадлежавшие евреям, экспроприировались и передавались другим людям. Кроме того, сил ей придавала уверенность в поддержке со стороны «воробушка» фон Динклаге, который не афишировал связь с Габриэль, но не отказывался помогать ей, чем мог. На первом этапе он тоже был уверен в положительном исходе дела – что сможет помешать передать парфюмерную компанию Вертхаймеров не абы кому, а законной представительнице бренда, женщине, чья фамилия никаких сомнений в законности ее притязаний не оставляла.

Гансу было простительно так думать: он с братьями Вертхаймерами не сталкивался, парфюмерный бизнес его особенно не волновал. Однако Габриэль могла бы догадаться, что эти весьма талантливые бизнесмены так просто, без контроля компанию не оставят. Для бутика на улице Камбон Шанель получала духи напрямую с фабрики в Грасе, но в Штатах Вертхаймеры продавали духи от имени американского филиала. До начала войны они сумели вывезти из Граса эссенции и начали производство на месте. Процент от продаж, согласно когда-то подписанному контракту, Габриэль получала исправно, но одно дело получать небольшую часть, а совсем иное – получать все. Она мечтала навязать им управляющего по своему выбору. Против представителей еврейской фирмы выступала женщина, готовая на все и заручившаяся поддержкой немцев. В той Франции казалось невозможным, чтобы она проиграла. Смешно сказать, но именно это и произошло. В лагере ее противников были тонкие игроки. Шанель полагала, что она одна может рассчитывать на определенную поддержку. Габриэль не осознавала, что в Париже есть французы, готовые выступить посредниками, чтобы сохранить собственность евреев, и что есть, как и повсюду, немцы, готовые продаться.

Перед отъездом Вертхаймеры договорились со своим другом Феликсом Амье о том, что в их отсутствие он возьмет управление парфюмерными компаниями «Шанель» и «Буржуа» на себя. Амье сам по себе является примечательной фигурой. С раннего возраста он увлекся техникой, а после переезда с родителями на окраину Парижа оказался вблизи тренировочных баз пионеров французской авиации. В 18 лет Феликс сконструировал свой первый самолет, а вскоре получил патент на изготовление авиационных двигателей. Во время Первой мировой войны Амье пробыл на фронте год, а затем его таланты были востребованы в авиационной промышленности и его вернули обратно на производство. Вскоре Амье назначили директором фабрики. Примерно в то же время он познакомился с Вертхаймерами, которые профинансировали его первую фирму, которая занималась производством и ремонтом самолетов (включая знаменитые бомбардировщики «Бреге») для крупнейших авиационных компаний. В 1937 году компанию частично национализировали. Тем не менее Амье открыл новый завод в Шербуре, а в 1939 году его друзья Вертхаймеры вынуждены были уехать в Штаты. Перед отъездом они передали все свои активы как в парфюмерном бизнесе, так и в авиационном Феликсу Амье.

Для многих французов в 1940 году настали трудные времена. Амье не был исключением: его фабрики подвергались бомбардировке. Он эвакуировал работников, но сначала фабрики пытались сжечь солдаты французской армии, выполняя приказ при отступлении, а затем немцы спасли оставшееся оборудование, отправив его на завод в Германии. Во время оккупации Амье вынужден был работать на правительство Виши и выполнять заказы нацистов. После войны суд полностью его оправдал, так как Феликс сотрудничал с движением Сопротивления. Несмотря на то, что его новый завод в Марселе продолжал работать, указания менеджменту были даны однозначные: максимально тормозить производство, стараясь не привлекать внимания нацистов, а также нанимать на работу всех желающих без дискриминации по национальному признаку.

Формально Феликс Амье работал на немцев, поэтому Шанель не удалось продвинуться в своей борьбе ни на шаг вперед. Конечно, она не знала о предпринятых Вертхаймерами шагах. Но когда Габриэль попыталась вернуть парфюмерную компанию, сразу всплыл истинный владелец предприятия. Более того, президентом компании был назначен Робер де Нексон – сводный брат мужа Адриенны. С 1932 года он возглавлял парфюмерную компанию «Буржуа», а потому Вертхаймеры, не колеблясь, передали ему и управление компанией «Шанель» на время их отсутствия. Поражение ожесточило ее. Это был непереносимый груз. В последние годы одно разочарование сменялось другим, одна потеря следовала за другой. И там, где успех уже казался неминуемым, Габриэль опять ждал крах. Ее не интересовали вложения Вертхаймеров в рекламу, их усилия по поддержанию бизнеса, вложения в производство. Вместо всего этого она видела только цифры продаж и уплывающие мимо ее кошелька деньги. Из братьев Вертхаймеров не стоит делать ангелов, а из Шанель – демона. Тем не менее приходится признать, что сделку с ними Габриэль совершила по собственной воле, почему ее адвокаты и не могли оспорить заключенный договор. После войны ситуация изменится, однако об этом рассказ пойдет позже.

Неудача расстроила Габриэль, но в 1943 году она впуталась в куда более опасную игру. До сих пор нельзя точно утверждать, кто явился инициатором данной авантюры, но последствия для репутации Мадмуазель она имела плачевные: нелепый и безумный план привел Габриэль в круги куда более компрометирующие, чем ее предыдущая авантюра, и куда более опасные: в официальный или полуофициальный мир разведки и войны. Однако, если вспомнить, с кем водила дружбу Шанель до войны, становится понятно, что подвигнуть на авантюру мог любой из ее высокопоставленных английских друзей, включая герцога Вестминстерского. В Великобритании сильное лобби выступало за сепаратный мир с Германией. Оно состояло из влиятельных политиков и аристократов – то есть людей из ближайшего окружения Черчилля, который с самого начала был против подобной позиции.

* * *

1943 год начался для Черчилля с державшейся в секрете встречи с Рузвельтом в Касабланке. Союзники планировали высадку на Европейский континент, дабы ослабить влияние Советского Союза на исход войны. Обоих не устраивал сепаратный мир, и договариваться с нацистами они не собирались. Франция вовсе не исключалась из обсуждения, и генерал де Голль был в курсе планов союзников. 24 января состоялась итоговая пресс-конференция. Журналисты не могли поверить, что встреча лидеров США и Великобритании к тому моменту длилась уже две недели. Рузвельт и Черчилль договорились продолжать оказание помощи России, отправить помощь американским силам в Китае, начать планирование высадки в Сицилии, которая должна была состояться летом. Они также объявили, что безоговорочная капитуляция является единственным условием, которое готовы принять союзники для окончания войны. После этой встречи Черчилль вылетел в Каир, где узнал о поражении немцев под Сталинградом. На пути домой он встречался с Монтгомери в Триполи и Эйзенхауэром в Алжире. В Лондон премьер прибыл 9 февраля и сразу же провел встречу с Кабинетом для обсуждения текущей ситуации на фронте. Почти месяц после поездки Черчилль болел и только в марте смог снова приступить к активной работе. Весной в Северной Африке, несмотря на отчаянное сопротивление, немцы терпели поражение, на Восточном фронте воцарилось временное затишье.

Несмотря на усталость, уже 5 мая Черчилль отправился в США, так как чувствовал, что американская политика смещается в сторону Тихоокеанского театра военных действий, вопреки выработанной политике «Сначала Германия». 12 мая в Белом доме началась третья с начала войны конференция с участием Черчилля и Рузвельта. Черчилль предложил отправить армии, одержавшие победу в Африке, в Сицилию, а армии из Индии бросить на борьбу с японцами в Малайзии и Бирме. 19 мая Черчилль второй раз выступил перед Конгрессом США. Он подчеркнул, что только отсутствие воли и разногласия между союзниками могут вселить надежду в нацистов. В этом случае до окончательной победы будет пролито еще много крови. На конференции было принято два важных решения: высадку союзнических войск на материк запланировали на 1 мая 1944 года, а США пообещали держать Великобританию в курсе продвижения в разработке атомной бомбы.

После Америки Черчилль отправился в Африку, где выступал перед войсками в древнем Карфагене, а затем вернулся в Великобританию. Там он еще раз подчеркнул, что от нацистов следует требовать только безоговорочной капитуляции, и «не из-за жажды мести». 17 августа Черчилль приехал на конференцию в Канаду, где опять встречался с Рузвельтом. 24 августа по окончании встречи Черчилль с семьей позволили себе короткий отдых, но вскоре они уже направлялись в Вашингтон, где у Черчилля продолжились важные совещания. Осенью 1943 года Черчилль проводил переговоры с Рузвельтом и Сталиным по вопросу новых, послевоенных границ Европы. Были определены условия капитуляции Италии. 15 октября, несмотря на то что Рим еще долгие месяцы будет оставаться в руках нацистов, Италия объявила войну Германии. Несмотря на ухудшающееся состояние здоровья, 12 ноября Черчилль отправился в путешествие, которое будет длиться три месяца. Сначала он остановился с коротким визитом на Мальте, потом продолжил путь в Александрию. 27 ноября в Тегеране состоялась историческая встреча Черчилля и Рузвельта со Сталиным. По словам Черчилля, «никогда еще отношения между Великобританией, США и СССР не были столь искренними и близкими. Все военные планы были согласованы».

Весь следующий год для Черчилля был таким же непростым: подводило здоровье, а дел не становилось меньше. Продвижение Красной армии вносило в его настроение определенный диссонанс – с одной стороны, действия СССР на фронте приближали победу, с другой стороны, Великобритания и США боялись, что дело зайдет слишком далеко, и Советы захватят Европу. С открытием второго фронта нельзя было мешкать. Но несмотря на общие цели, полного взаимопонимания со Штатами у Черчилля не наблюдалось. Это касалось и политики, проводимой в отношении Италии, и позиции по Франции. Споры также вызывала Югославия – чью сторону принять там. Однако переговоры продвигались. 10 апреля были достигнуты договоренности по «Дню Д» – дате высадки союзнических войск в Нормандии. Генералу де Голлю решено было о принятом решении не говорить до 4 июня. Планируемая перед высадкой бомбардировка Франции не радовала Черчилля, но он понимал необходимость этого шага. 4 июня был освобожден Рим, что безусловно повысило настроение премьер-министра Великобритании. После успешной высадки войск в Нормандии 10 июня Черчилль уже прибыл на место. Линия фронта находилась всего в трех милях от берега. Несмотря на очевидные успехи, Лондон продолжал подвергаться бомбардировкам в течение нескольких последующих месяцев. Борьба продолжалась, и она вдохновляла людей, находившихся на захваченных территориях. В середине августа началась борьба парижан с оккупантами, окончившаяся 25 августа 1944 года освобождением города.

* * *

И вот в то время, когда постоянно болеющий, пожилой Черчилль мотался по свету, проводя сложнейшие переговоры, маневрируя между молотом и наковальней, Габриэль Шанель решила немного ему помочь. Да, Черчиллю и всей Европе заодно с ним. Смущал ли Габриэль размах поставленной задачи, неизвестно. Скорее всего, учитывая характер Мадмуазель, не смущал. Шанель давно считала себя всезнайкой, поэтому и в данной ситуации не испытывала особых колебаний. Весной 1943 года ей пришло в голову помочь Черчиллю и Гитлеру заключить сепаратный мир. Обратиться со своими идеями Габриэль спокойно могла к своему нацистскому окружению. В Париже находились немцы, скажем так, мягкого склада: считалось, что оккупационный режим во Франции носил весьма лояльный к местным характер. Вот и Шанель спокойно выслушали, покивали, нашли идею в чем-то даже здравой. В ее задачу входило отвезти Черчиллю письмо с предложением заключения мира и по возможности не просто передать его, а встретиться с премьером и убедить его в устной форме.

Вести беседу с фон Динклаге было бесполезно – он предпочитал в подобные авантюры не ввязываться, ведь они были чреваты весьма неприятными последствиями. Причем последствия возникали при любом раскладе: Германия уже раскололась, но далеко не все стремились к заключению сепаратного мира. Среди друзей фон Динклаге были разные люди, в частности, видное положение занимал дипломат Теодор Момм, который помогал в начале войны вызволять из плена Андре Паласса. Момм согласился помочь Габриэль выехать из Парижа в Мадрид, где она планировала встретиться с Черчиллем или, в случае его отсутствия, передать письмо в британское посольство. Согласно рассекреченному тексту допроса Шелленберга в 1945 году, в апреле 1943 года в Берлин на встречу с ним прибыли Шанель, Момм и фон Динклаге.

Известно, что «добро» на проведение операции с участием Шанель давал Вальтер Шелленберг, оберфюрер, начальник внешней разведки. С 1941 года он участвовал в разработке планов по заключению сепаратного мира с Великобританией и США. Но кроме попыток вести переговоры по этому вопросу, Шелленберг активно занимался и своими прямыми обязанностями. Благодаря его усилиям нацисты узнали о множестве военных операций противников. В своих воспоминаниях он подробно рассказывает о том, откуда и каким образом он получал информацию: «Португальская столица имела для нас особое значение как перевалочный пункт наших курьеров. Например, мы заключили с одним аргентинцем, жившим в Португалии еще со времен Первой мировой войны, долгосрочное соглашение, которое позволяло нам использовать его бар и ночной ресторан для наших специальных курьеров». Таких эпизодов насчитывалось немало. Шелленберг не брезговал лично вербовать нужных людей, запугивая и шантажируя тех, кто пытался сопротивляться. Еще летом 1942 года он составлял план на случай поражения Германии: «Я предусмотрительно занялся созданием в различных странах так называемых сетей Р. И И. (сети, обеспечивающей отход наших войск при вторжении союзников). Они представляли собой группы агентов, которые – будучи формально объединены под руководством так называемых „центров“ – в организационном отношении действовали самостоятельно и состояли в значительной степени из надежных местных уроженцев. Эти меры были задуманы только на тот случай, если данные страны выйдут из-под немецкой власти или из сферы влияния Германии».

Можно было бы предположить, что в своих воспоминаниях Шелленберг проявлял мудрость задним числом, но это не совсем так. Он на самом деле предчувствовал финал, скорее всего, благодаря огромному количеству сведений, стекавшихся к нему со всего света. Предупредить катастрофу для Германии, сделать финал наиболее мягким и наименее разрушительным – вот задачи, которые он ставил перед собой. «Поскольку, изучая все находившиеся в моем распоряжении сообщения, я уже не считал возможной конечную победу Германии, мне все яснее становилось, что недостаточно только предупреждать, что пришло уже время оградить Германию от самого худшего и путем компромиссного мира своевременно вывести ее из войны. Пока у нас была возможность вести борьбу, мы имели шансы на успешные переговоры». Однако Шелленберг осознавал, насколько опасна его затея – разрабатывать подобные планы за спиной у Гитлера. Причем успех зависел не только от решений внутри страны, но и от «переговорщиков» – тех, кто будет пытаться действовать на других территориях.

Кандидатура Шанель, многим кажущаяся сейчас странной и нелепой в роли переговорщика, на тот момент вполне вписывалась в стратегию Шелленберга: «Такие переговоры ни в коем случае нельзя вести по официальным дипломатическим каналам; для этого следует использовать политическую разведку. В случае неудачи участников переговоров можно дискредитировать и бросить на произвол судьбы. С другой стороны, для противной стороны важно знать, что лицо, с которым она будет иметь дело, на самом деле имеет за собой авторитетных покровителей… Отныне большая часть моих помыслов и усилий была направлена на то, чтобы вызволить Германию из тупика войны на два фронта. Конечно, тогда я еще был слишком большим идеалистом и твердо верил в успех своего дела. Действительность же заставила меня пережить одно разочарование за другим, длинная цепь которых слишком редко прерывалась вспышкой надежды». Шелленберг утверждает, что в середине 1942 года Черчилль был готов на неофициальные переговоры. Впрочем, Гитлер со своей стороны не был готов к мягким решениям: «Если англичане захотят говорить с нами, то сначала пусть заявят о прекращении сопротивления».

В 1943 году Муссолини, незадолго до своего свержения, обнаружил разветвленную сеть немецкой разведки у себя под носом. По стране прокатилась волна арестов, а Гитлеру высказали большое неудовольствие, вследствие чего тот запретил всякую разведывательную деятельность в Италии. Шелленберг, несмотря на запрет, снова наладил там агентурную работу. На предложение вывести немецкие войска из Италии, поступившее от нового правительства, Гитлер ответил отказом. «Не был дан приказ ни об отходе, ни о превентивном выступлении. Вместо этого Гитлер в начале августа 1943 года отдал приказ о подготовке операции по освобождению Муссолини и аресту всех, причастных к государственному перевороту».

Ситуация в Италии в авантюре Габриэль сыграла существенную роль, ведь «шляпница» попыталась привлечь к себе в помощницы Веру Бейт-Ломбарди, которая куда лучше знала Черчилля и была вхожа в высшие круги английского общества. Вера в то время проживала в Риме, но момент, когда Габриэль решила воспользоваться помощью подруги, был не самым благоприятным для этого. Муж Веры, преданный фашистской партии, приближенный Муссолини, после свержения дуче скрывался. Она волновалась и не зря: Италия давно уже не представляла собой райского острова; Веру могли преследовать как фашисты, несколько лет подозревавшие ее в шпионаже в пользу британской разведки, так и новые власти, знавшие о политических пристрастиях ее мужа. Письмо от Габриэль с просьбой к Вере приехать в Париж напугало последнюю – она была уверена, что ее пытаются выманить из Рима и вывезти в Германию, что Габриэль не сама писала письмо, а под давлением нацистов. Вера категорически отказалась выезжать куда-либо из Рима. Буквально на следующий день ее арестовали, вменив ей в вину многолетний шпионаж в пользу Великобритании. В тюрьме Веру продержали всего неделю, так как Шанель настаивала на необходимости взять подругу с собой в Мадрид. Фактически силой напуганную мадам Ломбарди все-таки посадили в поезд, отправлявшийся в Париж – конечно, не одну, а в сопровождении высокопоставленных немецких офицеров.

В отеле «Ритц» Вера с облегчением узнала, что письмо ей действительно писала Габриэль. Однако Мадмуазель не стала раскрывать карты, боясь реакции Веры. По ее легенде, они ехали в Мадрид вовсе не искать встречи с Черчиллем, а для открытия ателье и бутика Шанель. Габриэль требовалась помощь опытной подруги – одна она не справится. Вера поверила. Ее пребывание в Париже было коротким. Они жили бы в добром согласии и почти без всяких осложнений, если бы не часто возникавшее у Веры впечатление, что всякие внешние контакты ей запрещены. У Габриэль всегда находились аргументы. Мися? Мися больна, Миси нет и, кстати, пользоваться телефоном рискованно, лучше ничего не предпринимать. Не подавая виду, она следила за тем, чтобы Вера общалась только с ней. Вскоре обеим женщинам выписали пропуска и отправили в Мадрид. А вот там Габриэль пришлось рассказать Вере всю правду – правду, от которой у той побежали мурашки по коже. Позже Шанель называла поступок Веры предательством, хотя по сути она никого не предавала. Но Габриэль в свойственной ей манере назвала Веру недоверчивой и неблагодарной. Да, Вера поспешила уехать из «Ритца» в Мадриде, а там рассказать о случившемся послу Великобритании, попросив посодействовать ее возвращению в Рим для воссоединения с мужем. В сложившейся обстановке Вере категорически не советовали больше общаться с Шанель. Тем не менее Габриэль в отчаянии ждала в Мадриде сигнала от Черчилля или хотя бы обещаний передать ему от нее письмо. Но Черчилль после болезни уехал в Марракеш, надежды на встречу не осталось. Судя по всему, письмо от Шанель ему так никогда и не передали.

В декабре 1943 года Шанель снова побывала в Берлине – на сей раз с отчетом о провале операции. В связи со «шляпной» авантюрой вопросов возникает довольно много. В частности, кто все-таки стоял за Габриэль, почему Момм взялся за дело, почему Шелленберг одобрил предложенный план, кто писал письмо для Черчилля, почему никто не поплатился за провал операции (фактически на него попросту закрыли глаза). Объяснить сразу всё (или почти всё) может лишь одно имя: герцог Вестминстерский. Если он являлся инициатором всей авантюры, то становится ясно, откуда у Шанель взялась странная идея бороться за «мир во всем мире». Становится понятно, и почему Момм позволил ей так быстро себя уговорить и почему Шелленберг дал «добро», а потом стерпел ее каприз в виде Веры Ломбарди. План герцога Вестминстерского провалился, но Шанель никто в этом не винил – пешку в чужой игре просто смахивают с шахматной доски и продолжают игру крупными фигурами. На допросе Шелленберг признал, что вся затея со «шляпницей» была нелепицей: Шелленберг не очень хорошо знал те круги, в которых вращался Уинстон Черчилль. Что же касается попытки установить контакт с английским правительством при посредничестве Коко Шанель, то это была чистая нелепость. Учитывая сильное желание Шелленберга провести переговоры о сепаратном мире любым возможным способом, неудивительно, что он согласился использовать и бывшую подружку герцога Вестминстерского. Несмотря на неудачу, постигшую Габриэль, она до самой смерти Шелленберга в 1952 году писала ему письма. Более того, его лечение в Швейцарии, а также похороны оплачивала именно она.

Глава четвертая. Чужая победа

Война близилась к концу – это чувствовали все. Немцы проигрывали, и шансов на заключение более или менее выгодного для них мира практически не оставалось. Освобождение Парижа началось в тот день, когда Габриэль праздновала свой день рождения. Но 19 августа на этот раз стало для нее началом конца. «В магазине Шанель резко поубавилось покупателей в военной форме, и на флаконы с двумя переплетенными „с“ уже не набрасывались, как прежде. Развязывались языки. Чувствовалось, что конец близок. По почте приходили анонимные угрозы, люди отворачивались… Да, все изменилось, только не для Габриэль, которая после своего мимолетного заговора обрела тяжелый покой и продолжала жить жизнью, странные последствия которой она оценивала каждое мгновение. Вечная незаконная… Перевернув последнюю страницу, она более чем когда-либо оставалась в стороне, за бортом. Вокруг нее было очень мало друзей: Мися, которая все знала, но делала вид, что ничего не знает, верный Лифарь, который ни во что не был посвящен. Что касается других, друзей великой эпохи „Русских балетов“, они молчали и избегали ее»^[41].

Запятнанная репутация стоила дорого. Уже через месяц после освобождения Парижа за Габриэль пришли. В отель «Ритц», в котором и следа не осталось от «немецкой половины», вошли два молодых человека. Они арестовали Мадмуазель, но буквально на несколько часов…

* * *

К концу войны Франция подошла в состоянии экономического упадка: более ста тысяч мелких торговых и ремесленных предприятий обанкротилось. Резко упало производство: в промышленности до 38 процентов, в сельском хозяйстве до 60 процентов от довоенного уровня. В отличие от некоторых других европейских стран разрушения были невелики, но большинство заводов стояло, был парализован транспорт, практически прекратилась внешняя торговля, расстроена денежная система. Франция вновь превратилась в крупнейшего должника Великобритании и США. В стране ощущался недостаток предметов широкого потребления, резко возросла безработица. Выросли цены, карточная система едва обеспечивала людей продовольствием. Почти два миллиона человек вернулось из плена. На политической сцене в то время укрепили свои позиции коммунистическая и социалистическая партии, игравшие видную роль в движении Сопротивления. Их противники, напротив, потеряли доверие людей, так как буржуазные и правые партии с полным основанием обвинялись в коллаборационизме.

Тех, кто так или иначе сотрудничал с нацистами, арестовывали специальные комитеты по чистке. Без суда и следствия они хватали фактически всех подряд и только потом разбирались, насколько в действительности тот или иной человек был виновен. Среди арестованных, как было ранее упомянуто, числился и представлявший интересы братьев Вертхаймеров Феликс Амье. Одной из самых многочисленных прослоек, попавшей под процедуру чистки, являлись деятели искусства, которые оставались в стране во время оккупации, а потому вынужденно или по собственной воле контактировали с нацистами. Почти все французские фильмы тех лет, включая шедевры Р. Клемана, А.-Ж. Клузо, М. Карне, были сняты на созданной нацистами киностудии «Континенталь» или при ее поддержке. Знаменитые шансонье М. Шевалье, Ш. Трене, Э. Пиаф участвовали в гала-концертах для немецких офицеров. Наконец, таких деятелей культуры, как А. де Монтерлан, П. Моран, Ж. Кокто, П. Пикассо, связывала дружба с представителями немецких оккупационных властей. Ж.-П. Сартр и Колетт печатались в коллаборационистской прессе. С. де Бовуар работала на радиостанции Виши. Ж. Дюамель и Ф. Мориак ходили на поклон в Немецкий институт с целью добиться разрешения на публикацию своих произведений. Правда, некоторые из них, проявляя дальновидность, устанавливали осторожные контакты и с Сопротивлением. Подобную «дальновидность» проявляли многие, порой также вынужденно, как и сотрудничая с немцами.

Участники Сопротивления после окончания войны считали, что прощения тем, кто пошел на сделку с нацистами, нет, и приводили примеры людей, не пошедших на сделку с совестью: они могли уйти в подполье, как выдающийся историк Марк Блок или писатель Веркор; воевать с врагом на фронте, как Антуан де Сент-Экзюпери; эмигрировать и поставить свой талант на службу «Свободной Франции», как Раймон Арон или Альбер Камю. Наконец, они могли просто замолчать в знак протеста и не печататься. Конечно, не все обвинители действовали из благородных побуждений. Среди них были те, кто завидовал более выдающемуся таланту, кто хотел вытеснить коллег по творческому цеху. Доносы следовали один за другим. Основой для арестов служил указ от 26 августа 1944 года. Первый список, состоявший из девяноста шести деятелей искусства, появился 16 сентября, а уже 21 октября он увеличился в полтора раза. Причиной отчаянного рвения являлись не только зависть и желание устранить творческих конкурентов. Показательные процессы, касавшиеся пуб-личных личностей, еще и были призваны отвлечь внимание от бизнесменов и чиновников, которых не желали трогать. Заинтересован в расправах над интеллектуалами был и де Голль, которому надо было продемонстрировать, что он беспощадно расправляется с предателями: легче расстрелять небогатого и не слишком известного писателя, нежели тронуть денежных тузов или влиятельных политиков, виновных в поражении Франции. Чиновники и предприниматели, сотрудничавшие с немцами, почти не пострадали от чисток.

Габриэль совершенно сознательно сотрудничала с нацистами. Про нее нельзя сказать, что она общалась с ними вынужденно, ради выживания или ради творчества. Скорее, она принадлежала к той небольшой части французов, которая искренне принимала некоторые взгляды фашистов: в каких-то вопросах у тех и у других имелись точки соприкосновения, как, например, антисемитизм, языческий культ античной силы и мужественности, здоровый образ жизни, антиклерикализм и т. д. Кроме того, подобное сотрудничество предоставляло бонусы материального характера, игравшие огромную роль в голодное военное время. А Габриэль снова нищенствовать не хотела и всячески противилась такому повороту событий. Кроме того, немцы активно внедрялись в культурное пространство Франции еще до войны. Именно фон Динклаге занимался подобной деятельностью, напрямую отвечая за нее в посольстве Германии. Она включала в себя культурные форумы, встречи, съезды, гастроли, выставки, обмен делегациями. Французских интеллектуалов приглашали на светские приемы в немецкое посольство в Париже, продвигали произведения французских писателей на немецком книжном рынке и т. д. Вся Франция была покрыта сетью филиалов комитета «Франция – Германия». А мы помним, что Шанель была частью творческой элиты, дружила со многими писателями, музыкантами и актерами. Габриэль нельзя вычеркнуть из этого списка. Во время оккупации деятельность комитета набирала обороты. К гастролям и форумам добавились гарантии безопасности, хорошее питание и помощь в продвижении творений интеллигенции на культурный рынок не только Франции, но и Германии. Во французскую культуру, издательское дело, кинематограф вливались немалые немецкие денежные средства.

Близкие друзья Габриэль позволяли себе весьма странные высказывания. Кокто рисовал в собственных фантазиях Гитлера своим собратом – поэтом (запись в дневнике от 24 июня 1942 года). Сартр заявил: «Никогда мы не были так свободны, как во времена оккупации». До 1953 года, когда по Франции прокатилась волна выступлений, оправдывавших осужденных тем или иным образом в послевоенное время деятелей культуры, многие их высказывания пытались трактовать прямо противоположным способом – но из песни слов не выкинешь.

Отдельного разговора заслуживает женская часть населения Франции (можно сказать, Шанель объединяла обе эти части: интеллигенцию и женщин). Она оказалась в похожем положении: некоторые француженки вступали в связь с нацистами вынужденно, спасая жизнь себе или своим близким, другие – в поисках лучшей жизни, комфорта во времена оккупационного режима. Тем не менее после войны по отношению к ним всем без разбора применялись меры жестокие и часто несправедливые. «Дикая чистка» – так называли сами французы то, что происходило в те годы. По самым скромным подсчетам с 1943 по 1945 год не менее двадцати тысяч женщин подвергались насилию и судам Линча сначала со стороны партизан, а потом и гражданского населения. Многих из них совсем не смущал тот факт, что сами они до недавнего времени сотрудничали с вишистским и оккупационным режимами. Примерно столько же француженок приговорили к тюремному заключению. Сразу после освобождения Парижа, в конце августа женщин прилюдно брили наголо, избивали и унижали.