Текст книги "Коко Шанель"

Автор книги: Виктория Балашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Почему же Габриэль Шанель выпустили буквально через несколько часов после ареста? На фоне остальных она даже толком испугаться не успела. Высказывается предположение, что за нее вступился Черчилль. Но подобное предположение выглядит странным: откуда он мог мгновенно узнать об аресте Шанель и предпринять меры по ее освобождению? Вторая догадка представляется более верной: Габриэль имела на руках заранее подготовленные бумаги, гарантировавшие ей неприкосновенность. По ее просьбе их мог подготовить и передать герцог Вестминстерский, сам симпатизировавший нацистам, что вовсе не мешало ему иметь прекрасные отношения с Черчиллем и другими высокопоставленными англичанами. Скорее всего, дело обстояло именно так. Недаром Габриэль был предоставлен «карт-бланш» – ее спокойно выпустили в Швейцарию, она выезжала в Лондон, где встречалась с герцогом, а потом и вовсе ездила в США, куда въезд в послевоенное время был весьма затруднен, особенно тем, кто замарал свою репутацию сотрудничеством с нацистами.

Естественно, события лета 1944 года вынудили фон Динклаге покинуть Париж. Нейтральная Швейцария приютила не только его – многие нацисты нашли там на время приют, прежде чем перебраться в Южную Америку по давно подготовленным тайным каналам. «Для бегства нацистские преступники использовали „Крысиные тропы“. Данный термин был в ходу среди представителей американских спецслужб и обозначал систему маршрутов бегства нацистских преступников из Европы в конце и после окончания Второй мировой войны. Данные маршруты в основном вели в Южную Америку, особенно в такие страны, как Аргентина, Бразилия, Парагвай, Чили. Другие популярные направления бегства включали в себя США, Канаду, а также Ближний Восток. При этом существовало два основных маршрута бегства: первый вел из Германии в Испанию и потом в Аргентину, второй из Германии в Рим и Геную, а уже потом в Южную Америку»^[42]. Однако Швейцария, не упомянутая среди вышеперечисленных стран, также не брезговала принять у себя бежавших из освобожденных стран Европы нацистов или, уже позже, освобожденных из тюрем. Этот факт объясняет, почему некоторые высокопоставленные нацисты многие годы жили, не неся никакого наказания за содеянное во время войны. «Благодаря „сердоболию“ англо-американских оккупационных властей и маневрам западногерманской юстиции смогли сохранить свои жизни, а затем и обрести свободу 8 из 12 руководителей главных управлений СС, а если брать в целом – 16 из 30 высших руководителей СС и полиции Третьего рейха. Из почти 53 тысяч эсэсовцев, которые являлись исполнителями приказа об истреблении „неполноценных народов“ и входили в состав „эйнзатцгрупп“, к уголовной ответственности судами было привлечено только около 600 человек. Политика попустительства стала причиной того, что тюрьма для нацистских военных преступников в городе Ландсберге довольно быстро опустела. К 1951 году в ней оставалось всего 142 узника из числа бывших нацистов. А после того как в феврале 1951 года верховный комиссар США Джон Мак-Клой решил помиловать сразу 92 заключенных, тюрьму и вовсе можно было просто закрывать»^[43]. Надо сказать, Швейцария и не отрицает, что через ее территорию немцы пытались бежать в другие страны или попросту оставались там жить: согласно докладу Международной комиссии историков под руководством Ж.-Ф. Бержье, случай беглых военнопленных представлял особую проблему, поскольку в соответствии с Гаагской конвенцией их могло принять нейтральное государство. Могло, но делать это было не обязано. Швейцария, таким образом, имела определенную свободу действий при принятии своих решений.

Но одно дело немецкие солдаты, у которых не было ни денег, ни каких-либо возможностей нормально обосноваться в чужой стране. Из-за них в Швейцарии резко выросла преступность, и сами местные жители были кровно заинтересованы в аресте и интернировании немцев. Совсем другая ситуация сложилась у того же фон Динклаге. Он просто-напросто жил за счет Габриэль Шанель, состояние которой находилось в Швейцарии. Именно там в течение всей войны собиралась прибыль от продажи ее духов за границей. Габриэль вновь лелеяла надежды на замужество, и на сей раз «жених» зависел от нее не только материально – его с легкостью могли выдворить из страны и предать суду. Если Шелленберга, бывшего начальника фон Динклаге, все-таки осудили и даже вначале отправили в тюрьму, то «воробышек» совсем избежал какого бы то ни было суда и наказания.

Несмотря на размеренную и сытную жизнь в Швейцарии, ни Динклаге, ни Шанель не испытывали особой радости: изгнание, отсутствие нормального общения (оба были по сути отщепенцами, людьми, которым после войны старались не подавать руки), работы. Они срывали плохое настроение друг на друге, и те, кто их видел в то время, утверждают, что мира между ними не наблюдалось. Одному приятелю фон Динклаге дал понять, что она думала только о том, как женить его на себе. Но по большому счету они были пленниками друг друга. Габриэль часто меняла отели, переезжала то в Женеву, то в Лозанну, то даже перебиралась во Францию – изредка в Париж, летом в «Ла Паузу» на Лазурном Берегу. «Она была погружена в меланхолию и уныние», – отмечает ее внучатая племянница, которая много времени проводила с тетей в Швейцарии: Андре Паласс направился туда со своей семьей лечить легкие. Габриэль проявляла о нем традиционную заботу, снимая семье жилье в живописных местах. Но общение с родственниками и фон Динклаге не компенсировало отсутствия работы. В горе и радости именно работа приносила Габриэль облегчение. Как и у большинства, работы у нее не было, как у меньшинства, у нее были деньги. Последнее примиряло с действительностью, но счастья не приносило.

«Из пяти зданий на улице Камбон, под номерами 23, 25, 27, 29 и 31 только номер 31 не был закрыт, в нем сохранился „бутик“, как это всегда называла тетушка Коко, и ее апартаменты на третьем этаже. Все мастерские были заброшены, и между швейными машинками шныряли крысы. В одном из пыльных залов я оборудовала маленькое ателье, чтобы по просьбе Коко расписывать платки. Она занималась духами и аксессуарами, однако и не думала вновь открывать свой Дом и приступать к работе», – вспоминала Габриэль Паласс.

В конце 1946 года Габриэль решила написать автобио-графию. Именно с этого момента и началась легенда, известная большинству людей поныне. Шанель решила скинуть себе десяток лет, отречься от родственников, рассказать совсем другую историю успеха. К работе над книгой Габриэль привлекла известного писателя Поля Морана, чья репутация на тот момент была под стать ее собственной. Еще до войны Моран, получив прекрасное образование, служил в отделе культуры в посольстве Франции в Лондоне. Там он, будучи вхож в высшие слои общества, познакомился со своей первой женой – весьма богатой леди. Финансы позволяли Морану путешествовать, обедать в дорогих ресторанах, не тревожась о хлебе насущном. Он дружил с Кокто, Пикассо и другими творческими людьми Франции. Именно благодаря вращению в этих кругах он познакомился с Коко Шанель. Они оба не были сторонниками демократии и разделяли теорию о расовом превосходстве отдельных народов. Когда из Германии во Францию бежали евреи, Моран написал целый ряд статей, суть которых сводилась к одной мысли: Гитлер не должен в одиночку возрождать Европу. В 1943 году правительство Виши, с которым он сотрудничал, назначило его послом в Румынию, но на следующий год, когда начались бомбежки Бухареста, он переехал в Берн. В Швейцарии Моран прожил всё последующее десятилетие, дабы избежать наказания за сотрудничество с нацистами. Послевоенную жизнь Морана и Шанель можно описать его же словами: «Изгнание – это тяжелый сон, похожий на смерть».

Моран знал настоящую биографию Габриэль, так как был с ней знаком с давних времен. Однако он попытался написать то, что ей хотелось увидеть на бумаге – придуманную историю, лишенную драйва реальных событий и настоящих эмоций. Летом 1947 года Моран познакомил Шанель с писательницей Луизой де Вильморен, желая передать заказчицу биографии в другие руки. Он понимал, что ничего интересного из-под его пера не выйдет, а в то же время Габриэль желала для книги огромного успеха. Пусть теперь с ней повозится кто-то другой. Луизе Габриэль посулила часть прибыли от продаж, разделив с ней авторские права. У писательницы такого крепкого финансового положения, как у Морана, не было, поэтому она с радостью согласилась, по большому счету не ведая, что ей собирается надиктовывать Шанель. Сотрудничество их прервется буквально через несколько месяцев, после поездки Габриэль в Нью-Йорк. Шанель рассчитывала на то, что издатели будут с руками отрывать рукопись, желая опубликовать ее биографию, но реакция оказалась прямо противоположной. Причем издатели в принципе не были против публикации истории жизни Коко Шанель, но они хотели видеть реальную, а не выдуманную жизнь со всеми ее страданиями, взлетами и падениями. «Именно это хотят видеть читатели, – утверждали издатели, – а прилизанная, вычищенная и выглаженная биография никому не интересна». Габриэль обвинила в провале Луизу де Вильморен, обладательницу многих престижных литературных премий и даже ордена Почетного легиона. Рассказывать свою биографию без прикрас она отказалась самым категорическим образом.

То время для Габриэль окрасилось не только в серые, безрадостные тона: часто они превращались из серых в черные. Так, в 1947 году из жизни ушли Хосе Мария Серт и Вера Ломбарди, к которой Шанель всегда испытывала теплые чувства, несмотря на «недоразумение», возникшее из-за операции «Модная шляпка». А в 1950 году умерла особенно дорогая ее сердцу Мися Серт. «Без Миси Габриэль оказалась отрезанной от собственного прошлого, лишилась корней и словно стала загадкой для самой себя. Никогда ничья смерть так не выбивала ее из колеи. Поспешно вернувшись в Париж, она сделала для Миси то, что никогда прежде не делала ни для одного мужчины, ни для одной женщины и что никогда больше не сделает ни для кого. Она вошла в комнату, где лежала покойница. Оказавшись там, она смиренно проделала привычные профессиональные обязанности: одевала, наряжала, прихорашивала. Это же и было ее делом, не правда ли, этому она была обязана своим существованием, только этому? Она одела Мисю, причесала ее, нарядила, чтобы придать ей тот облик, который Мисе был бы приятен. Габриэль долго разглаживала отворот простыни тем машинальным жестом, что остался у нее после долгих лет работы, когда она, бывало, убирала дефекты ткани, разглаживала их умелой рукой. Ничто в этом обряде ее не пугало. Поправить край подушки, взбить валик, придать мягкость складкам покрывала? Профессиональные движения… Ужас состоял в том, что она делала для Миси мертвой то, что столько раз делала для Миси живой. Ужас состоял в том, что она больше не одевала Мисю, а принаряжала смерть. Когда все было проверено до мельчайших деталей, когда она решила, что не может больше сделать ничего, чтобы что-то от прошлого, что-то от той неистовой и прекрасной женщины, какой была Мися, сохранилось, тогда Габриэль встала у кровати своей подруги, как стоят на краю ночи»^[44].

Список горьких потерь все время увеличивался. Гибель Артура Кейпела была первым жестоким ударом, потом Ириб, великий князь Дмитрий, Серт, Мися… в 1953 году ушел из жизни герцог Вестминстерский – по сути, ее последняя опора и поддержка, последний друг былых времен. После его смерти Габриэль продала «Ла Паузу», ведь покупалась и перестраивалась вилла тогда, когда пара еще встречалась. Многое она делала, подстраиваясь под вкус герцога, исходя из декора его английских домов. Там же она проводила время с Ирибом, туда же когда-то съезжались на лето ее друзья, там у Сальвадора Дали была своя мастерская. Эпоха закончилась, Габриэль поставила точку и, по сути, осталась без дома – вечной постоялицей отелей.

Финансы вели себя куда надежнее, чем люди. В 1947 году наконец-то Шанель достигла новых договоренностей с братьями Вертхаймерами (точнее, с одним из братьев – Поль к тому моменту уже умер, и Габриэль имела дело с Пьером). Она отказалась от своих претензий, передала ему свою долю в обмен на его обязательства оплатить все ее долги, спонсировать новые коллекции и оплачивать ее счета аж до самой смерти. Таким образом, окончательно потеряв контроль над компанией, которая называлась ее фамилией, Габриэль избавилась от своего вечного страха перед завтрашним днем. К тому же наладились ее отношения с Пьером Вертхаймером: они оба были немолоды, ушли из жизни их близкие, а друг друга они знали много лет. Давняя вражда переросла в дружбу. Даже полвека спустя адвокат Коко Рене де Шамбрен с волнением вспоминал о многочисленных бутылках шампанского, откупоренных по этому поводу. Как ни странно, но именно заключение мира между давними врагами привело Шанель обратно в модельный бизнес, что хоть как-то скрасило последние годы ее жизни.

Часть шестая. 1953–1971 годы

Глава первая. Возвращение – назад, к звездам

Итак, в 1953 году на подиумах воцарился «new look», без участия Дома Шанель, но с новыми игроками, заслуживающими упоминания (несмотря на уничижительные ремарки Габриэль, именно эти мужчины сделали послевоенную моду). Но сначала напомним, какой была мода во время войны: прямые, укороченные юбки без складок, квадратные плечи с подплечниками, похожие на армейские ремни, объемные карманы – короче говоря, костюмы напоминали военную форму. Строго регламентировалось количество ткани, которую разрешалось использовать на производство одежды. На пальто, например, нельзя было пустить более четырех метров ткани. На приобретение вискозы были введены купоны-карточки. Многие люди перешивали старую одежду на дому. Британская торговая палата поручила представителям английского Объединенного общества молодых лондонских дизайнеров разработать новую линию одежды, соответствующую принятому в 1941 году «Плану разработки утилитарной одежды». Модельеры создали 32 типа одежды, отобранные и разрешенные к массовому производству. Из продажи исчезли даже шпильки: женщины потеряли возможность закалывать волосы. Ограничения не коснулись только материалов для головных уборов, из-за чего в моду вошли широкополые шляпы и тюрбаны смелого дизайна. Вследствие нехватки кожи появились туфли на толстой пробковой платформе. Объемные шляпы отлично помогали скрывать неприбранные волосы и придавали простой одежде элегантный вид.

Неудивительно, что в послевоенное время женщины были готовы на все – даже снова затягивать талию в корсет и носить удлиненные пышные юбки. Эту тенденцию прекрасно почувствовал Кристиан Диор, доселе мало кому известный. На смену аскетизму приходят времена «расточительной роскоши». В моду снова входит образ женственной соблазнительницы. Талию затягивают, а пышная юбка делает бедра еще более округлыми. Огромное внимание уделяют аксессуарам, украшениям и декоративным элементам. Именно сороковые годы, а точнее, 1947-й, когда Кристиан Диор презентовал уставшей от войны публике свою коллекцию «New Look», подарили миру узкую, но всегда актуальную юбку-карандаш. Правда, если современная юбка-карандаш может быть какого угодно цвета, то омраченные войной сороковые годы диктовали черный, серый и синий цвета. Для моделей Диора требовалось огромное количество материала – долой военные ограничения! Шанель не изменяла себе: она опять критиковала корсеты, вычурность и чрезмерность.

Многолетняя бездеятельность никогда не была Габриэль по нраву. Но взрыв произошел именно в 1953 году, когда ей исполнился семьдесят один год. Пора на покой? Напротив! Она и так отдыхала слишком долго. Финансовое благополучие – это хорошо, но то, что делает с женской модой Диор, никуда не годится. Однако сначала Мадмуазель решила выпустить новые духи и назначила встречу Пьеру Вертхаймеру. Он сразу отказался от этой идеи: во-первых, ее воплощение требовало огромных затрат, особенно на рекламу, во-вторых, «Шанель № 5» и так прекрасно продавалась, в-третьих, другие марки довоенных духов, которые выпускала Габриэль, не провалились, конечно, но и близко не имели успеха пятого номера.

Тем не менее Мадмуазель сдаваться не намеревалась. Она вернулась в Париж, где ее восприняли как нелепую старушку: «Она была заурядна и представала перед любопытными репортерами сухонькой, в шерстяной юбке и маленькой черной кофте, такой скромной, что можно было подумать, она швейцарского производства. В 1953 году в Габриэль Шанель, которая хотела возродить моду, было что-то непоправимо провинциальное. Она казалась почти устаревшей. Ибо в одежде глаз привык к роскоши одних модельеров, к романтизму других. Впрочем, новая мода была весьма привлекательна, к чему отрицать?.. Кого можно заставить поверить, что Баленсьяга, Диор, Живанши, Фат, Ланвен и многие другие не заслуживали внимания? Напротив, они находились в зените славы, и предположение, что женщина в семьдесят лет сможет осуществить изменения в сфере, где они царили с таким блеском, казалось совершенно безрассудным»^[45]. Дело касалось не только внешности, но и здоровья: в семьдесят один год невозможно оставаться крепкой «крестьянкой», готовой – не в переносном, в прямом смысле – горы свернуть. Стоит упомянуть всего две напасти: артрит и зрение. Артрит мучил суставы рук, которые теперь не так ее слушались, как раньше. Мадмуазель пуще прежнего колола булавками девушек-моделей. Зрение продолжало ухудшаться. Габриэль теперь не переносила яркий свет и носила темные очки. Остались съемки 1953 года. На кадрах худощавая женщина, слегка горбится, говорит резким, громким голосом. В ее позе странным образом смешались горделивость и усталость… но не в характере Габриэль было так легко сдаваться. А один эпизод придал ей сил и уверенности в успехе.

В том же знаменательном 1953 году она навещала в Нью-Йорке свою подругу Мэгги ванн Зюйлен, члена богатейшей банковской семьи Ротшильдов. Эта леди, родившаяся в Египте, когда-то подарила Габриэль медальон-амулет на длинной цепочке. На медальоне были выгравированы строки аята о Престоле, которые должны были ее защищать. Габриэль носила медальон в кармане: цепочка была погружена внутрь кармана, а сам медальон висел снаружи. И вот в Нью-Йорке, в доме Мэгги Шанель воочию убедилась в том, что ей пора возвращаться: в комнату вошла двадцатишестилетняя дочка хозяйки, Мари-Хелен. Она только что приобрела прекрасное платье, сшитое по последней моде. Богатая наследница могла себе позволить все, что угодно, не стесняясь в средствах. Но Шанель в своей жесткой манере раскритиковала платье в пух и прах. Времени на пошив нового не оставалось, однако Мадмуазель умудрилась его создать, и оно имело грандиозный успех. Габриэль снова задумала бросить вызов корсетам, мужчинам, а на самом деле, самой себе.

Для возвращения в бизнес требовалось не только желание – требовались огромные вложения. Габриэль решила использовать те деньги, которые выручила с продажи «Ла Паузы» (кстати, она продала ее литературному агенту Черчилля). Этого было недостаточно. Тогда она привлекла к проекту американского бизнесмена, который согласился новые модели распространять на масс-маркет, как то делалось в Штатах с костюмами от-кутюр до войны. В дело, конечно, вошел и Пьер Вертхаймер. Его расходы проходили по графе «реклама», так как он справедливо считал, что новая коллекция от Шанель подстегнет продажи одноименных духов. Показ новой, весенней коллекции был запланирован на 5 (выбор цифры не вызывает удивления) февраля 1954 года. Мадмуазель планировала создать сто тридцать моделей. С этой целью она наняла около семидесяти человек: портных, закройщиц, продавщиц, манекенщиц. Для начала Габриэль открыла на рю Камбон, 31, два ателье, приблизительно по 25 работниц в каждом, и готова была принять новых, если ее задумка увенчается успехом. Журналистам она сказала, что предпочла бы потерпеть провал, чем оставаться в небытии.

Провал, казалось, был предопределен. Публика не стала притворяться, что ей нравятся новые наряды от Шанель. Зал был набит битком: потенциальные покупатели, модные критики, журналисты всех мастей. Они кривили лицо, холодно улыбались и лениво хлопали. Англичане и французы не сомневались – время Габриэль давно прошло и не стоило ей возвращаться, ведь уходить надо красиво, на пике успеха. Ее модели называли устаревшими, «допотопными», призраками прошлого, «реликтами». Журналисты не скупились на эпитеты. Статьи, вышедшие на следующий день, словно писали под копирку заранее, еще до показа. Публика была уверена, что Шанель ждет провал, и фиаско не заставило себя ждать. Только американцы хранили ей верность и всячески расхваливали коллекцию. Покупательницы в США заполнили магазины, скупая новые модели, однако бутик в Париже оставался пустым.

Провал расстроил Габриэль, но не заставил отступиться от задуманного. Она твердо намеревалась снова завоевать мир моды. Работницы Дома на следующий же день после показа услышали от хозяйки то, чего ожидали в последнюю очередь: «Мы начинаем делать новую коллекцию!» Новую? О какой новой могла идти речь? Дело было не только в отсутствии интереса со стороны европейской клиентуры, но и в отсутствии финансирования. Если бы коллекция имела успех, у спонсоров был бы стимул продолжать вкладывать деньги, надеясь на скорую отдачу. Более того, негативное отношение к коллекции могло самым плачевным образом сказаться на продажах духов. Тем не менее Пьер Вертхаймер поверил в Габриэль. С одной стороны, в те дни он испытывал к ней острую жалость: несмотря на смелые заявления о продолжении работы, Габриэль ходила с поникшей головой; ее руки изводил артроз, не дававший возможности ловко орудовать ножницами и втыкать булавки. С другой стороны, Вертхаймер чувствовал в Шанель внутреннюю уверенность в победе, упрямство, которое всегда в ней вызывала критика, желание сделать наперекор. Обычно это заканчивалось ее триумфом. Так и случилось на этот раз.

В 1955 году Габриэль предложила женщинам сумку. Казалось бы, что принципиально нового можно придумать в дизайне сумки? Но так же, как когда-то Шанель удалось ворваться в мир женских головных уборов, у нее получилось придумать новую сумочку. Свою стеганую сумку она назвала «2.55» по дате ее создания. Ремешок отличался легкостью и прочностью, что оставляло руки женщин свободными, так как они могли носить сумку через плечо. Ее собственные вкусы всегда становились модой. Задолго до 1955 года она заказала для себя стеганую сумку на цепочке, потом включила ее в свои коллекции. В то время она доверяла изготовление изделий из кожи месье Монно, который строго следовал ее указаниям. Ему же Габриэль заказывала свои первые стеганые сумки, которые делались из ткани, а не из кожи, точнее, из темно-синего джерси на подкладке цвета бордо. Она никогда не использовала термин «стеганый», но объясняла Монно на своем особом языке: «Прошейте как следует всюду, чтобы всё хорошо держалось». Потом она придумала цепочку, чтобы носить сумку через плечо. Вечерние сумки изготавливались из атласа, а цепочка была более легкой.

В то же время появился и знаменитый твидовый жакет от Шанель. Она сама постоянно его носила и заставила всех женщин принять этот простой, но такой элегантный, утонченный стиль. Любовь к твиду уходит корнями в далекие двадцатые, когда Габриэль было всего сорок лет и она встречалась с герцогом Вестминстерским. Его уже не было в живых, а Шанель в свои семьдесят с небольшим вернулась к прежней привязанности. В 1920-х твид и жакеты носили только она и несколько ее подруг, в 1954-м она заставила носить их весь мир. Шанель ненавидела проигрывать и не забывала свои поражения. В семьдесят один год она сумела доказать всем, что можно вернуться на руины, снова построить свою империю и войти в историю не как «бывший когда-то знаменитым». С этого жакета, по сути, началась та мода, которую сегодня называют look of the day. Стоит только надеть жакет, повесить на плечо сумку 2.55, на ноги – двуцветные туфли с перекрещенными C – и женщина может в таком виде идти куда угодно. В 2008 году показ «Шанель» от-кутюр происходил в Гранд-Пале в Париже. В центре круглой сцены стоял огромный жакет, вокруг которого дефилировали манекенщицы. Все модельеры, возглавлявшие «Шанель», использовали жакеты в своих коллекциях – воистину вечная мода, вкупе с маленьким черным платьем и стеганой сумкой. Легендарные двуцветные туфли Габриэль придумала в 1957 году: туфли-лодочки с открытой пяткой, бежевые (или белые) туфли с контрастным черным мыском визуально уменьшают размер ступни и делают ноги более длинными.

Казалось бы, цель была достигнута. Вслед за США в Европе тоже признали победу великой Мадмуазель. Она в очередной раз использовала два своих главных козыря. Первый состоял в том, что «не женщина служит платью, а платье женщине». Если его неудобно носить, значит, оно создано неверно. Простота наряда подчеркивала внешность женщины, а аксессуары помогали служить этой цели. Вторым козырем была легкость копирования моделей от Шанель. Именно этот фактор всегда привлекал продавцов из-за океана, именно он помог сделать там имя Шанель столь знаменитым. Надо отметить, что далеко не все модельеры разделяли позитивное отношение Мадмуазель к копированию. Например, профсоюз работников парижской моды четко обозначал позицию по данному вопросу и не разделял мнения Шанель. Итогом весьма лояльного отношения Коко стали сотни тысяч реплик ее моделей, которые продавались по разным ценам, исходя из затрат на производство. Зато, таким образом, ее модели становились доступными самой широкой публике. Не всегда копирование было официальным – частенько модели попросту воровали, не выплачивая за них создателю ни копейки. Однако в ее глазах плагиат не то что не был воровством, но являлся одним из чудесных выражений почтения. «Копия – суть любви», – говорила она.

Несмотря на успех, призрак, фактически преследовавший Габриэль всю жизнь, не исчезал. Напротив, он приближался вплотную, окутывая ее плотной дымкой, отдаляя от тех, кто был когда-то дорог, навсегда. У призрака было имя: «одиночество». Дорогая ее сердцу Адриенна ушла из жизни 22 ноября 1956 года. Последняя ниточка, связывавшая Коко с прошлым, оборвалась. Они редко общались в последние годы, но привязанность, которую они испытывали друг к другу с детства, не исчезла. Порой Габриэль жалела, что не сделала выбора в пользу семьи. «На самом деле, права ты, – говорила она своей внучатой племяннице, дочери Андре Паласса, – у тебя есть муж, дети, настоящая жизнь, а я одинока». Когда-то подобный выбор даже не стоял перед Адриенной. Она никогда не испытывала на эту тему колебаний, терпеливо дожидаясь заключения брака с любимым человеком. Габриэль это выводило из себя – Адриенна не желала помогать ей строить империю моды, постоянно делая выбор в пользу любимого мужчины. Но прошлые обиды потеряли всякий смысл: Адриенна ушла навсегда.

Пьер Реверди умер 17 июня 1960 года в Солемском аббатстве, где уже много лет жил в доме рядом с монастырем. Он строго наказал жене и монахам аббатства: никому не сообщать, не превращать всё в анекдот. Когда новость о его смерти дошла до Парижа, его уже похоронили. Жена и два монаха проводили его в последний путь. Вместе с его друзьями Габриэль узнала обо всем из газет. Когда о нем заходила речь, она говорила, что из всех молчаний тяжелее всего было перенести молчание Реверди. И она добавляла: «Кстати, он не умер. Вы знаете, поэты – не то что мы: они вовсе не умирают».

Одиночество окутало Габриэль, и единственной семьей, с которой она поддерживала контакты, была семья внучатой племянницы. Больше идти было некуда. Андре Паласс, заменивший ей сына (или все-таки им являвшийся на самом деле), женился второй раз, но Шанель с его новой супругой общаться не хотела. Постепенно все свои реликвии Габриэль начала дарить племяннице – оставшиеся из довоенного прошлого предметы мебели, документы, письма, драгоценности. Когда американские журналисты брали у нее интервью, они считали Габриэль веселой и забавной. Ее ответы их порой удивляли, но им нравились ехидство и колкость Мадмуазель. За кулисами оставались горечь потерь, отсутствие личной жизни – теперь существовала только работа. Конечно, успех придавал ей сил. На несколько лет их хватило.

В конце пятидесятых еще два события подтвердили тот факт, что триумфальное возвращение Шанель состоялось. В сентябре 1957 года в США ей вручили премию Неймана-Маркуса, считавшуюся своеобразным «Оскаром» в мире моды, и этот факт лишний раз подтвердил степень популярности Шанель в Америке. «Нейман-Маркус» – это сеть американских универмагов; штаб-квартира компании всегда располагалась в Далласе^[46]. Ее основали три человека: Герберт Маркус, его сестра Керри Маркус-Нейман и ее муж. Они скопили небольшой стартовый капитал и, отвергнув предложение молодой и быстро растущей компании «Кока-Кола», открыли собственный розничный магазин. Учредители богато его обставили, а товар Керри привезла из Нью-Йорка. В те годы такого Техас не видывал, и в первые же дни все было распродано подчистую. В 1927 году компания «Нейман-Маркус» впервые в США организовала еженедельный показ мод в универмаге. В последующие годы в связи с Великой депрессией компания начала продавать и более дешевый товар, что позволило избежать убытков. А за годы Второй мировой войны выручка в магазине выросла почти в два раза. В начале пятидесятых Герберт Маркус и его сестра умерли один за другим. Во главе компании встал Стэнли Маркус – сын Герберта.

С 1957 года в течение двадцати девяти последующих лет компания проводила так называемые «двухнедельники» – ежегодный фестиваль моды и культуры какой-то определенной страны, на который приглашались ведущие модельеры, высокопоставленные лица, звезды, кулинары. Коко Шанель стала первой, кто был удостоен золотой награды «Премия Неймана-Маркуса за выдающие заслуги в области моды». Несмотря на ряд едких комментариев по поводу этого события, которые Габриэль сделала в свойственной ей манере, она была обрадована приемом, устроенным в ее честь в Далласе. Компания «Роллс-Ройс» прислала своих представителей из офисов Великобритании и США, а также целую кавалькаду машин, из которых белая предназначалась для Шанель. Специальную тематическую вечеринку в стиле американского Запада организовали на открытом воздухе, совместив ее с шуточным показом мод: в свадебный наряд нарядили быка и корову – на «невесте» красовалось белое платье от Шанель. На эту вечеринку представители «Роллс-Ройса» прибыли на тракторе. Более того, в качестве еды на столах стояли тарелки с мясом-барбекю и фасолью – самое нелюбимое блюдо Габриэль. Элизабет Арден сидела рядом с француженкой и вспоминала позже, как та свалила все с тарелки под стол прямо на туфли Арден.