Текст книги "Синдром отмены (СИ)"

Автор книги: Виктория Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– И что значит их смерть?

– Это решать тебе. Ты можешь провести остаток жизни, истязая себя виной. И тогда их смерть будет значить только то, что одним убийцей стало больше. А можешь использовать то, чему тебя научили, чтобы защищать. Спасать. Охранять. И тогда их смерть станет частью чего-то большего. Не искуплением, искупления не бывает. Но смыслом. Тем смыслом, который ты сам в это вложишь.

Герман поднял голову. Посмотрел на Кирьяна.

– Ты говоришь как священник.

– Я говорю как человек, который убивал. Не так много, как ты. Но убивал. И я сделал выбор. Не тот, который стирает прошлое, его не стереть. А тот, который даёт будущему шанс.

– Какой шанс?

– Шанс быть другим. Не тем, кем тебя сделали. А тем, кем ты сам решил стать.

Герман кивнул. Медленно. Но в этом кивке было что-то новое. Не согласие, принятие. Принятие того, что прошлое не исчезнет. Но оно может стать фундаментом. Не тюрьмой. Фундаментом, на котором можно построить что-то другое.

– Я хочу стать тем, кто защищает, – сказал он.

– Ты уже стал.

– Нет. Я только учусь.

– Это и значит стал. Тот, кто учится, уже не тот, кем был.

Огонь прогорел до углей. Кирьян подбросил ещё одно полено, последнее из связки, которую они нашли в подвале. Завтра нужно будет идти за дровами в лес. Завтра нужно будет думать о связи с Мартой, о плане дальнейших действий, о том, как долго они смогут оставаться в этом доме незамеченными. Завтра будет много дел.

Но сегодня была ночь. И разговор. И тишина.

– Расскажи мне о Мике, – попросил вдруг Герман.

– Что именно?

– Как ты его нашёл. Я слышал версию для Эли. Теперь расскажи настоящую.

Кирьян усмехнулся.

– А ты наблюдательный.

– Меня учили.

– Настоящая версия... – Кирьян помолчал. – Настоящая версия, он пытался взломать счета Романовых. Не из интереса, из мести. У него был брат. Старший. Работал на Александра, мелкая сошка, что-то связанное с логистикой. И однажды он увидел то, чего не должен был видеть. Его убрали. Инсценировали самоубийство. Мика знал, что это не самоубийство. Он начал копать и докопался. Его вычислили. Когда я нашёл его в серверной, он был не просто напуган, он был обречён. За ним уже ехали. Я вытащил его за пять минут до того, как туда ворвались люди Александра.

– Поэтому он помогает нам.

– Да. Это личное. Как и у тебя. Как и у меня. Как и у Эли. Мы все здесь, потому что Александр Романов перешёл дорогу каждому из нас. Он не просто враг. Он точка пересечения. И когда-нибудь мы доберёмся до него.

Герман кивнул. Медленно. Обдуманно.

– Доберёмся.

– Но не сегодня.

– Не сегодня.

Кирьян встал, потянулся, размял затёкшие плечи. Подошёл к окну, выглянул в темноту. Лес стоял чёрный и тихий, только где-то далеко, на трассе, мелькнули чьи-то фары и исчезли.

– Знаешь, что я понял за эти годы? – сказал он, не оборачиваясь. – Мы все приходим в этот мир сломанными. Кого-то ломают люди, как тебя. Кого-то обстоятельства, как меня. Кого-то одиночество, как Мику. Кого-то жестокость, как Элю. Но это не конец. Сломанное можно собрать. Не так, как было, по-другому. Может быть, с трещинами. Может быть, с зазорами. Но собрать.

– Как этот дом, – сказал Герман.

Кирьян обернулся.

– Что?

– Ты сказал: сломанное можно собрать. Этот дом был сломан. Лесник умер, крыша текла, печь не работала. А теперь здесь живут люди. И печь греет. И крыша держит. Его не починили до конца, вон, в углу всё ещё капает, когда сильный дождь, и половицы скрипят. Но он стоит. И выполняет свою работу. Он дом. Не дворец. Не крепость. Но дом.

Кирьян посмотрел на него долгим взглядом. Потом на стены, на печь, на потолочные балки, потемневшие от времени. Усмехнулся.

– Хорошая метафора.

– Я не знаю, что такое «метафора».

– Это когда говоришь одно, а имеешь в виду другое.

– Тогда да. Хорошая метафора.

– Чёрт возьми, – Кирьян покачал головой. – Ты только что пошутил?

– Нет.

– Пошутил. Определённо пошутил.

– Я не умею шутить.

– Уже умеешь.

Герман не ответил. Но уголок его изуродованного рта, того самого, который она целовала вчера, чуть дрогнул. Не улыбка. Но что-то очень близкое.

В дверях появился Мика. Заспанный, взлохмаченный, в съехавших набок очках.

– Я, кажется, пропустил что-то важное, – пробормотал он. – Вы тут сидите, разговариваете, как два философа. А я на чердаке паука прибил. Вот такого, – он развёл руки, показывая размер. – И никто не пришёл меня спасать.

– Ты же сам говорил, что не умеешь бояться, – сказал Кирьян.

– Я умею не бояться кода. А пауки, это другое.

– Паук был ядовитый?

– Откуда я знаю?! Я не спрашивал! Он просто был огромный!

Герман посмотрел на Мику. Потом на Кирьяна. Потом на дверь в спальню, за которой спала Эля.

– Я рад, что ты здесь, – сказал он Мике.

Тот замер. Поправил очки.

– Ты... что?

– Я рад, что ты здесь. И Кирьян. И Эля. Я никогда... – он запнулся, подбирая слова, – у меня никогда не было команды. Только хозяева. Только приказы. А вы не приказы. Вы другое.

Мика шмыгнул носом. Кажется, он был тронут, хотя никогда в жизни не признал бы этого.

– Слушай, если ты сейчас начнёшь нас всех обнимать, я за себя не ручаюсь, – сказал он. – У меня аллергия на эмоции.

– У тебя аллергия на всё, – буркнул Кирьян.

– И на пауков!

– Пауки не в счёт.

Герман не обнял никого. Он просто сидел у камина и смотрел на огонь. Но где-то внутри, там, где ещё неделю назад была пустота, теперь росло что-то новое. Маленькое. Хрупкое. Но живое.

Привязанность. Не к месту. К людям. К тем, кто рискнул жизнью ради него. К тем, кто не бросил. К тем, кто верил, что он человек, даже когда он сам в это не верил.

_____

Под утро, когда Мика снова уполз на чердак, на этот раз спать, а Кирьян задремал на стуле, Герман встал и прошёл в спальню. Эля спала всё в той же позе, свернувшись клубком, поджав руки к груди. Он сел на пол рядом с кроватью, привычка, от которой он не мог избавиться, и просто смотрел на неё.

Она была здесь. Живая. Рядом.

Он вспомнил слова Кирьяна:«Сломанное можно собрать. Не так, как было, по-другому. Может быть, с трещинами. Но собрать».

И он подумал: может быть, он уже начал собирать себя. Медленно. Кусочек за кусочком. Не для себя, для неё. Чтобы она могла положить голову ему на плечо и не бояться. Чтобы она могла уснуть рядом и не вздрагивать. Чтобы она могла сказать «я люблю тебя» и знать, что он услышит. И ответит.

Он ещё не умел отвечать. Но он учился.

Рассвет за окном был серым и тихим. Лес просыпался медленно, сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Герман смотрел, как свет ложится на лицо Эли, мягкий, золотистый, тёплый.

И впервые за долгое время он подумал: «Я хочу жить».

Не выживать. Не драться. Не убивать. А жить. С ней. С ними. В этом доме. В этом лесу. В этом мире.

Это было новое чувство. Непривычное. Почти болезненное. Но он принял его.

Потому что теперь у него было ради чего жить.

И ради кого.

_____

Она открыла глаза. Не сразу, сначала ресницы дрогнули, потом взгляд сфокусировался, и она увидела его: он сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё.

– Ты опять не спал, – сказала она хриплым со сна голосом.

– Я спал. Немного.

– Врёшь.

– Я дремлю. Этого достаточно.

– Недостаточно, – она приподнялась на локте. – Ложись. Здесь. Рядом.

– Я...

– Герман. Ложись.

Он помедлил. Потом поднялся с пола и лёг на кровать, осторожно, как человек, который всё ещё не верит, что имеет на это право. Она тут же придвинулась к нему, положила голову на его плечо, накрыла его грудь ладонью, там, где сердце.

– Тёплое, – сказала она. – Твоё сердце. Оно тёплое.

– Оно работает.

– Я знаю. Я слышу.

Она закрыла глаза. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть момент. Её волосы пахли дымом от печи. Её дыхание было ровным и спокойным. Её пальцы на его груди чуть шевелились, то ли во сне, то ли в полудрёме.

– Знаешь, о чём я думаю? – спросила она, не открывая глаз.

– О чём?

– О том, что завтра, или послезавтра, или через неделю, нам придётся уйти отсюда. И снова бежать. И снова прятаться. И, может быть, драться. Но сейчас, в эту минуту, мы никуда не бежим. Мы просто лежим. В старом доме. В лесу. В тишине. И это счастье. Маленькое. Хрупкое. Но счастье.

– Я не знаю, что такое счастье, – сказал он.

– Это вот это. Ты. Я. Тишина. Рассвет за окном. Отсутствие страха.

– Я всё ещё боюсь.

– Чего?

– Что потеряю тебя. Что ломка вернётся. Что Александр найдёт нас. Что я снова стану тем, кем был.

– Не станешь.

– Почему ты так уверена?

– Потому что ты не хочешь. Зверь не хочет быть человеком. А ты хочешь. Это всё, что нужно. Желание.

Он помолчал. Её слова доходили до него медленно, не через разум, через что-то другое. Через то, что было глубже логики.

– Я хочу, – сказал он.

– Я знаю.

И она уснула снова, на его плече, под стук его сердца, под шум ветра за окном. А он лежал и смотрел, как рассвет разгорается над лесом. И думал: может быть, счастье, это не награда за страдания. Может быть, счастье, это просто несколько минут тишины. Несколько минут, когда никто не умирает. Никто не убегает. Никто не боится. Просто тишина. Просто она рядом. Просто он жив.

Глава 13. Страх близости

Это случилось на третью ночь в убежище.

Дождь вернулся, мелкий, осенний, он шуршал по крыше и стекал по стёклам, размывая лес в сплошную серую массу. В доме было тепло: Кирьян натопил печь так, что старые брёвна стен прогрелись насквозь. Мика сидел на чердаке со своей антенной. Кирьян спал в главной комнате на диване. Эля и Герман остались в спальне вдвоём.

Она лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка, и смотрела на него. Он сидел на полу у стены, как всегда, на своём обычном месте. Керосиновая лампа на подоконнике рисовала на его лице тени, делая шрамы глубже.

– Герман, – позвала она тихо.

Он повернул голову.

– Иди сюда.

Он поднялся и подошёл к кровати. Она похлопала ладонью по одеялу. Он сел. Она взяла его за руку и положила себе на колено.

– Я хочу тебя.

Он замер. Его пальцы на её колене напряглись.

– Ты уверена?

– Да. Я хочу вспомнить, что моё тело может чувствовать не только боль. Я хочу, чтобы ты помог мне. Медленно. Осторожно. Но помог.

Он смотрел на неё долго. Она выдержала его взгляд.

– Я не умею медленно, – сказал он. – Меня не учили.

– Я покажу.

Она потянулась к нему сама, впервые за всё время. Положила ладонь на его грудь. Сердце колотилось быстро, неровно, совсем не как у хладнокровного убийцы.

– Ты боишься, – сказала она.

– Да.

– Я тоже.

Он поднял руку и коснулся её лица. Она не отдёрнулась. Прикрыла глаза и подалась навстречу.

И тогда он потянулся к ней в ответ, и она вздрогнула. Всем телом. Сжалась. Рефлекс. Её тело помнило: прикосновение, это боль.

Герман замер. Его рука повисла в воздухе.

– Я лучше уйду.

– Нет! – она схватила его за запястье. – Останься. Просто медленно. Просто будь со мной.

Она взяла его ладонь и прижала к своей щеке.

– Здесь можно.

Повела выше, к виску, к волосам.

– Здесь тоже можно.

Ниже, к плечу, к ключице, к шее. К тому самому месту, где вчера сомкнулись его пальцы. Туда, где теперь был багровый синяк поверх старых, жёлтых.

– Здесь. Раньше было больно. А теперь хорошо. Ты переписал это. Забрал у него. Теперь это не про боль. Это про тебя. Про нас.

Он смотрел на неё с благоговением.

– Я не заслуживаю.

– Заслуживаешь.

Она поцеловала его шрам на скуле.

– Здесь.

Второй, через всю щёку.

– И здесь.

Его перекошенный рот, осторожно, едва касаясь.

– И здесь.

– Теперь ты, – сказала она. – Прикоснись ко мне. Где хочешь. Медленно. Я скажу, если будет страшно.

Он коснулся её плеча. Она не вздрогнула. Провёл ладонью ниже, к локтю, к запястью. Она не отдёрнулась. Коснулся талии, сквозь тонкую ткань свитера. Она не сжалась. Коснулся бедра, и тут она чуть дёрнулась.

– Здесь рано? – спросил он.

– Немного. Давай иначе.

Она взяла его ладонь и положила себе на живот, поверх свитера. Тепло. Мягко.

– Здесь можно. И выше.

Она повела его руку к груди. Он замер. Она накрыла его пальцы своими и чуть сжала, показывая, вот так, так можно, так приятно. Его дыхание сбилось.

– Дыши. Я не сломаюсь.

Он выдохнул. Его ладони, грубые, в шрамах, скользили по её телу так, будто она была святыней. Он изучал её. Запоминал. Каждую линию. Каждый шрам от Александра он гладил особенно осторожно.

Она расстегнула его водолазку. Стянула ткань с плеч. Шрамы. Ожоги. Следы от ножей. Она провела по ним пальцами.

– Ты красивый.

– Я урод.

– Ты красивый. Потому что ты это ты. И я люблю тебя. Всего. Каждую часть.

Она сняла свитер через голову. Осталась в тонкой майке. Он смотрел и не мог дышать. Она взяла его ладони и положила себе на грудь, уже без ткани, прямо на голую кожу. Его пальцы дрожали. Она прижала их плотнее.

– Вот так. Хорошо. Мне нравится.

Он мял её осторожно, почти благоговейно, и от этой осторожности у неё кружилась голова. Она сама стянула майку через голову и отбросила в сторону. Теперь между ними не было ничего, только воздух, только тепло от печи, только его расширенные зрачки.

– Смотри на меня, – сказала она. – Не отводи взгляд.

Он смотрел. На её грудь, небольшую, с голубыми прожилками вен. На синяки на рёбрах, старые, жёлтые. На живот, плоский. На бёдра, узкие. Она была худой, почти прозрачной, но для него самой красивой женщиной в мире.

Она потянулась к его ремню. Расстегнула. Он не мешал. Она запустила руку в его штаны и нашла его член. Твёрдый. Горячий. Большой. Она обхватила его пальцами и медленно провела вверх-вниз, один раз, другой. Он застонал сквозь зубы.

– Нравится? – спросила она.

– Да. Но я... я не хочу кончить слишком быстро.

– Не кончишь. Мы никуда не спешим.

Она толкнула его на спину, мягко, но настойчиво. Он подчинился. Она стянула с него штаны, освободила член, он лежал на животе, толстый, с набухшими венами, головка влажно блестела в свете лампы. Она наклонилась и провела языком от основания до самой верхушки, медленно, как будто пробовала на вкус. Он вцепился пальцами в простыню. Она взяла головку в рот, сначала только её, обвела языком, пососала. Он застонал громче. Она взяла глубже, насколько смогла, и начала двигаться: вниз-вверх, вниз-вверх, рукой помогая там, где не доставал рот. Он был солёным, горячим, и от его стонов у неё самой намокало между ног.

Она оторвалась на секунду, перевести дыхание. Посмотрела на него снизу вверх. Его глаза были чёрными от желания, но он всё ещё контролировал себя. Всё ещё спрашивал разрешения, взглядом.

– Теперь ты, – сказала она. – Я хочу, чтобы ты попробовал меня.

Он не понял.

– Что?

– Языком. Там.

Она легла на спину и потянула его за собой. Он навис над ней, упираясь локтями в матрас. Она развела ноги, медленно, давая ему время отступить. Он не отступил. Он смотрел на неё, туда, где раскрытые складки блестели в тусклом свете. Он никогда не делал этого раньше. Никогда. Но хотел. До дрожи.

– Я не знаю как, – признался он.

– Просто попробуй. Слушай моё тело. Оно тебе подскажет.

Он наклонился. Вдохнул её запах, терпкий, женский, сводящий с ума. Коснулся языком, сначала робко, почти невесомо. Она вздрогнула, но не от страха.

– Хорошо. Продолжай.

Он провёл языком ещё раз, шире, смелее. Она застонала и подалась бёдрами навстречу. Он нашёл её клитор, маленький, твёрдый, спрятанный в складках, и начал вылизывать его, сначала медленно, потом всё быстрее, вслушиваясь в её дыхание, в её всхлипы, в то, как она вцеплялась пальцами в его волосы и притягивала ближе.

– Вот так... да... не останавливайся...

Он не останавливался. Он лизал её, посасывал, проникал языком внутрь, и она текла на его губы, и он глотал её, не брезгуя, потому что это была она, и всё, что исходило от неё, было желанным. Она кончила с громким вскриком, первый оргазм за три месяца, первый за всю жизнь, который был не украден, а подарен. Её бёдра сжались вокруг его головы, потом разжались. Она лежала, раскинувшись, и часто дышала.

– Господи, – выдохнула она. – Где ты этому научился?

– Я не учился. Я слушал тебя.

– У тебя талант.

Она притянула его к себе и поцеловала, глубоко, с языком, чувствуя на его губах собственный вкус. Это было странно. И возбуждающе. Она обвила его ногами, прижалась лобком к его члену, всё ещё твёрдому, всё ещё горячему.

– Я хочу тебя внутри, – прошептала она. – Сейчас. Медленно.

Он вошёл. Медленно, бесконечно осторожно, глядя в глаза. Она была узкой и влажной, и её мышцы сжались вокруг него, принимая. Он замер, давая ей привыкнуть. Она кивнула:

– Дальше.

Он начал двигаться, сначала медленно, почти мучительно, потом чуть быстрее, поймав ритм, который подсказывало её тело. Она стонала в голос, не сдерживаясь, потому что здесь не было никого, кто мог бы наказать за громкий звук. Здесь был только он. И она. И это было правильно.

– Глубже... да... вот так...

Он держал её за бёдра, не грубо, но крепко, и каждый толчок отдавался в ней волной. Она чувствовала, как он растягивает её, заполняет целиком, и от этого чувства, не боли, а наполненности, у неё снова наворачивались слёзы. Она плакала и стонала одновременно, и он, увидев слёзы, замедлился:

– Больно?

– Нет... нет... это хорошо... это так хорошо... не останавливайся...

Он не остановился. Он наращивал темп, но не так, как делал бы это в бою: резко, безжалостно. Он делал это так, как делал всё для неё, с оглядкой, с вопросом в глазах, с готовностью замереть в любой момент. И от этого она отзывалась ещё сильнее, потому что знала: он не возьмёт больше, чем она готова дать.

Она кончила второй раз, уже на его члене, с громким, протяжным стоном, который перешёл в почти беззвучный шёпот. Её тело содрогалось, мышцы пульсировали вокруг него, и этого хватило, чтобы он сорвался следом. Он попытался выйти, она обхватила его ногами и не пустила.

– В меня. Я хочу.

Он кончил с низким утробным рыком, уткнувшись лицом в её плечо, и она чувствовала, как горячая пульсация разливается внутри. Это было первобытно. Это было честно. Это было их.

Они лежали, сплетённые, мокрые, дрожащие. Его член ещё был внутри неё, мягкий, тёплый. Она не хотела его отпускать. Он не хотел уходить. Так они и лежали, восстанавливая дыхание, слушая, как дождь стихает за окном, как потрескивают дрова в печи.

– Знаешь, что он делал? – спросила она в темноту. – Он заставлял меня благодарить. После всего. «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня, такую никчёмную». И я говорила. Потому что если бы не сказала, бил. Или запирал в подвале. Или приводил охрану. Я говорила это столько раз, что начала верить.

Герман сжал её ладонь.

– Ты не никчёмная.

– Теперь знаю. А сегодня... когда ты вошёл в меня... я поняла: я ничего тебе не должна. Ты не требовал. Ты спрашивал. Ты ждал. Ты боялся сделать больно. Я не знала, что так бывает. Я думала, близость, это всегда боль. А она вот такая. Тёплая. Моя.

– Твоя, – повторил он. – И моя. Если позволишь.

– Уже позволила.

Она повернулась к нему лицом. Прижалась всем телом.

– Я боюсь, что он сломал меня. Что я никогда не буду нормальной.

– Я тоже не нормальный. Но вместе, может быть... Может быть, мы сможем.

Она улыбнулась в темноте.

– Ты только что трахнул меня так, что я кончила дважды. По-моему, мы уже смогли.

Он издал звук, что-то среднее между смешком и выдохом.

– Это было не «трахнул». Это было другое.

– А как бы ты назвал?

– Я не знаю. Я не знаю слов для этого.

– Тогда придумаем. Вместе.

Она закрыла глаза. Его сердце билось ровно. Его рука лежала на её спине. Его семя ещё было внутри неё, тёплое, живое. И впервые за три месяца она чувствовала себя не грязной. Не использованной. А любимой. Желанной. Своей.

– Герман, – прошептала она.

– Да.

– Я люблю тебя.

– Я знаю.

– Скажи это.

Он помолчал. Потом сказал, хрипло, с трудом, как будто слова были камнями, которые он вытаскивал из груди:

– Я люблю тебя.

И это было самое честное, самое трудное, самое прекрасное, что он когда-либо говорил.

Они лежали в тишине минут десять, может, пятнадцать. Эля уже начала проваливаться в дрёму, когда почувствовала, как его пальцы снова задвигались, на этот раз не робко, а увереннее. Он провёл ладонью по её животу, спустился ниже, к лобку. Она открыла глаза.

– Ты ещё хочешь? – спросила она с лёгким удивлением.

– Да.

– Уже? Так быстро?

– Я восстанавливаюсь быстрее обычного человека. Нас учили этому. Боевая готовность. Ты должен быть способен драться сразу после... – он запнулся. – После всего.

– После секса?

– Да.

Она усмехнулась.

– Церберов учат трахаться и сразу в бой?

– Нас учат выживать. Секс, это уязвимость. Если ты расслаблен, ты мёртв. Поэтому нас учили восстанавливаться быстро.

– Мрачно. Но сейчас это очень кстати.

Она потянулась к нему, но он мягко перехватил её руку.

– Теперь я, – сказал он. – Ты вела в первый раз. Теперь я хочу сам.

Она замерла. Это было новое. Раньше он всегда ждал её указаний. Всегда спрашивал разрешения. А теперь предлагал сам. Она почувствовала, как внутри что-то переворачивается, не страх, а предвкушение.

– Хорошо, – сказала она. – Веди.

Он перевернул её на живот, мягко, но уверенно. Она почувствовала его ладони на своих ягодицах, он мял их, разводил, гладил большими пальцами внутреннюю сторону бёдер. Она уткнулась лицом в подушку и застонала. Он наклонился и поцеловал её в поясницу, туда, где кончался позвоночник и начиналась округлость зада. Потом провёл языком ниже, между ягодиц. Она вздрогнула.

– Там... я не знаю...

– Я остановлюсь. Если скажешь.

Он ждал. Она дышала часто, сердце колотилось. Это было новое, неизведанное, Александр никогда не прикасался к ней там, разве что чтобы унизить. А Герман... он просто изучал. Пробовал. Спрашивал телом.

– Продолжай, – выдохнула она.

Он провёл языком ещё раз, медленно, влажно. Она застонала громче. Он развёл её ягодицы и скользнул языком в узкую, тугую впадинку. Она вцепилась в подушку. Это было странно. Стыдно. И возбуждающе до дрожи.

– Тебе нравится? – спросил он, отрываясь на секунду.

– Да... чёрт... да...

Он перевернул её обратно на спину. Его член снова стоял, твёрдый, влажный от смазки. Он приставил головку к её входу, но не вошёл, просто водил по складкам, размазывая влагу. Она извивалась под ним, подавалась бёдрами, пыталась насадиться сама. Он не давал.

– Скажи, что хочешь, – сказал он.

– Хочу тебя внутри.

– Как?

– Глубоко. Сильно. Трахни меня.

Он вошёл, одним толчком, до самого конца. Она вскрикнула, не от боли, от неожиданности, от наполненности. Он замер, проверяя её реакцию. Она обхватила его ногами и притянула ближе.

– Да... вот так... ещё...

Он трахал её, теперь уже без той осторожности, что в первый раз. Жёстче. Глубже. Его бёдра хлопали о её ягодицы с влажным звуком. Кровать скрипела, старая, лесника, она не была рассчитана на такой темп. Эля стонала в голос, уже не сдерживаясь, уже не думая о том, что кто-то может услышать. Она запрокинула голову, и он целовал её открытое горло, то самое, где ещё вчера были его синяки. Теперь он не боялся прикасаться. Теперь он знал: она не сломается.

– Я сейчас... – выдохнула она.

– Кончай. Я держу.

Она кончила, с громким, почти звериным криком, который перешёл в судорожные всхлипы. Её тело сжималось вокруг него волнами, раз, другой, третий. Он продолжал двигаться, продлевая её оргазм, и когда она затихла, обессиленная, вышел и кончил ей на живот. Горячие капли растеклись по её коже, белые, густые. Она смотрела на это и не чувствовала отвращения. Только близость. Только доверие.

Он рухнул рядом. Они лежали, тяжело дыша, и смотрели в потолок.

– Я кричала? – спросила она.

– Да.

– Громко?

– Очень.

– Кирьян и Мика слышали?

– Скорее всего.

– О боже.

– Кирьян будет молчать. Он понимает. Мика, возможно, отпустит шутку. Но я с ним поговорю.

– Что ты ему скажешь?

– Что если он тебя смутит, я отключу ему интернет.

Она рассмеялась, тихо, устало, но искренне. Это был первый настоящий смех за три месяца.

Потом она заснула, по-настоящему, глубоко, без снов. Он лежал рядом и смотрел на неё: на растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке, на приоткрытые губы, на ресницы, чуть подрагивающие во сне. На её живот, где ещё оставались влажные следы его семени, он вытер их краем простыни, осторожно, чтобы не разбудить. На её бёдра, на которых остались красноватые отметины от его пальцев, не синяки, просто следы, которые исчезнут к утру.

Она была прекрасна. Не той красотой, которую показывают в журналах, глянцевой, отретушированной. А другой. Живой. Настоящей. Со следами побоев, с торчащими рёбрами, с синяками на запястьях и шее. Со шрамами, не такими, как у него, но тоже шрамами. С картой выживания на теле, той самой, которую она когда-то разглядела в нём.

Он накрыл её одеялом. Она пробормотала что-то во сне и придвинулась ближе. Он обнял её, теперь уже без страха, без оглядки, без ожидания удара. Просто обнял. И закрыл глаза.

Завтра будут новости. Завтра будет охота. Завтра, возможно, им снова придётся бежать и драться. Но сегодня, этой ночью, они были просто мужчиной и женщиной. Которые любят. Которым страшно. Которые всё равно идут вперёд.

Вместе.

Глава 14. Первое утро вместе

Эля проснулась первой.

Это было странно. Обычно она просыпалась от страха, резко, дёргано, с колотящимся сердцем и липким холодом в груди. Александр любил будить её внезапно: рывком сдёргивал одеяло, хватал за плечо, а однажды вылил на неё кувшин ледяной воды, просто чтобы посмотреть, как она задыхается от неожиданности. За три месяца она привыкла, что пробуждение, это опасность. Что первые секунды нового дня самые уязвимые.

Но сегодня было иначе.

Она открыла глаза и не почувствовала страха. Только тепло. Только запах дыма от печи, смешанный с запахом его кожи. Только тяжесть его руки на своей талии. Только ровное, глубокое дыхание над ухом.

Герман спал.

Настоящим сном, не тем поверхностным забытьём, в которое он проваливался на два-три часа, готовый проснуться от любого шороха. Он спал глубоко, расслабленно, по-человечески. Его лицо, обычно напряжённое, с вечно сжатыми челюстями, сейчас было почти спокойным. Шрамы никуда не делись, перекошенная челюсть никуда не делась, пустые дёсны никуда не делись. Но спящий, он выглядел иначе. Моложе. Беззащитнее. Как будто во сне с него слетала та броня, которую он носил двадцать лет.

Она лежала неподвижно, боясь разбудить. Просто смотрела. Изучала. Запоминала.

Вот его ресницы, редкие, светлые, почти незаметные на фоне шрамов, они чуть подрагивали во сне. Вот его губы, изуродованные, перекошенные, но сейчас, в расслабленном состоянии, почти мягкие. Вот его плечо, широкое, бугристое от мышц, но с впадиной старого ранения у ключицы. Вот его рука на её талии, тяжёлая, тёплая, даже во сне слегка прижимающая её к себе.

Она вспомнила вчерашнюю ночь. Вспомнила, как он касался её, сначала робко, потом смелее. Как его язык творил с ней что-то невообразимое. Как он вошёл в неё, осторожно, глядя в глаза, спрашивая разрешения каждым движением. Как кончил с низким утробным рыком, уткнувшись лицом в её плечо. Как потом сказал: «Я люблю тебя», впервые в жизни, хрипло, с трудом, как будто слова были камнями.

И ещё она вспомнила, как он сказал: «Я убью его». И она ответила: «Но не сегодня». И он согласился.

Сегодня.

Сегодня был новый день. Первый день, когда они проснулись вместе. Не как цербер и его подопечная. Не как спаситель и спасённая. А как мужчина и женщина. Которые любят. Которым страшно. Которые всё равно идут вперёд. Вместе.

Он открыл глаза.

Это произошло мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию. Только что он спал, расслабленный и беззащитный, и вот уже смотрит на неё, ясным, цепким взглядом. Рефлекс. Он не умел просыпаться иначе. Его учили: просыпаешься, оцениваешь обстановку. Угрозы. Выходы. Враги.

Но сейчас, проснувшись, он не оценивал обстановку. Он смотрел на неё. И в его взгляде не было боевой готовности. Было что-то другое. Удивление. Нежность. Счастье, робкое, ещё не оперившееся, но уже настоящее.

– Ты здесь, – сказал он. Не вопрос. Утверждение. Как будто он до конца не верил, что она не исчезнет, пока он спит.

– Я здесь. Доброе утро.

– Доброе, – он помолчал, пробуя слово на вкус. – Я никогда не говорил «доброе утро».

– Никогда?

– Никогда. Меня не учили здороваться. Только докладывать.

– Тогда это твоё первое «доброе утро». Как ощущения?

– Странно. Но приятно.

Она улыбнулась и придвинулась ближе. Он не отдёрнулся. Не напрягся. Наоборот, его рука на её талии чуть сжалась, притягивая её к себе.

– Ты спал, – сказала она.

– Да.

– По-настоящему. Я смотрела.

– Я знаю.

– Откуда?

– Я чувствовал. Даже во сне. Твой взгляд. Он тёплый.

– Ты чувствуешь взгляды?

– Не взгляды. Опасность. Я просыпаюсь, когда чувствую опасность. А когда ты смотришь, опасности нет. Поэтому я сплю.

Она покачала головой.

– Ты удивительный.

– Я цербер.

– Ты человек. Мой человек. И хватит спорить.

Он не стал спорить. Просто лежал и смотрел на неё. За окном разгорался рассвет, серый, туманный, неяркий. Лес просыпался: сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Где-то в главной комнате завозился Кирьян, судя по звукам, разжигал печь. На чердаке что-то уронил Мика и привычно выругался вполголоса. Дом оживал. И они вместе с ним.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила Эля. – Что угодно. Только не про войну. Не про боль. Что-нибудь хорошее.

Он помолчал.

– Мне снился сон.

– Сон? Тебе снятся сны?

– Редко. Обычно кошмары. Но сегодня другое.

– Что тебе снилось?

– Лес. Не этот, другой. Летний. Солнечный. Я шёл по тропе, и мне не нужно было никого убивать. Просто шёл. А рядом шла ты. И мы держались за руки. И я был счастлив.

Она почувствовала, как к горлу подступает комок.

– Это хороший сон.

– Да. Я не хотел просыпаться.

– Но проснулся. И я здесь. И мы держимся за руки, – она сжала его ладонь. – Видишь? Сон сбылся.

Он посмотрел на их сплетённые пальцы, его, в шрамах и мозолях, и её, худые, бледные, с синяками на запястьях. Две руки. Два человека. Одно целое.

– Сбылся, – повторил он. – Но остальное ещё нет.

– Что остальное?

– Лес. Летний. Солнечный. Где не нужно убивать. Где мы просто идём. Где мир.

– Это будет, – сказала она. – Не сегодня. Может, не завтра. Но будет. Когда всё закончится. Когда Александр будет мёртв. Когда мы будем в безопасности. Мы найдём такой лес. И будем гулять там. Каждый день. И ты будешь счастлив.

– Я уже счастлив, – сказал он. – Сейчас. С тобой.

И это было самое длинное, самое сложное, самое прекрасное предложение, которое он когда-либо произносил.

Они лежали ещё некоторое время. Эля гладила его шрамы, медленно, запоминая каждый. Вот этот, на плече, длинный, рваный, от ножа. Вот этот, на груди, круглый, от ожога. Вот этот, на животе, тонкий, как нитка под кожей. Он гладил её синяки, багровые и жёлтые, старые и свежие. На запястьях. На шее. На бёдрах, где Александр оставлял следы ремня.