Текст книги "Синдром отмены (СИ)"
Автор книги: Виктория Сталь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
– Я тоже, – сказал Кирьян.
Мика постоял ещё немного, переминаясь с ноги на ногу. Потом сказал:
– Я поставлю чай. Раз уж все не спят. Всё равно уже утро.
Он вышел на кухню. Загремел чайником. Зашуршал пакетиками с заваркой. Кирьян и Герман слышали, как он там возится, открывает шкафчики, звенит кружками, что-то бормочет под нос. Через пять минут он вернулся с подносом: три кружки горячего чая, сахарница, пара бутербродов на тарелке.
– Вот, – сказал он, усаживаясь на пол рядом с ними. – Чай. Чёрный. С сахаром. Бутерброды с чем-то, что нашлось в холодильнике. Кажется, это колбаса. Или сыр. Я не разобрал.
– Это масло, – сказал Кирьян, заглянув в бутерброд.
– Тем лучше. Жиры полезны для мозга.
Мика протянул кружку Герману. Тот взял. Пальцы всё ещё дрожали, но кружку он удержал. Чай был горячим, обжигал губы. Он сделал глоток. Вкус был простым, заварка, сахар, ничего особенного. Но это был лучший чай в его жизни.
– Завтра четвёртая ночь, – сказал Мика, помешивая сахар в своей кружке. – Пик.
– Я знаю, – сказал Герман.
– Будет хуже, чем сегодня. Хуже, чем было вчера. Хуже, чем всё, что ты чувствовал до этого. Я читал: на пике абстинентного синдрома люди видят такое, что потом не могут забыть годами. Некоторые сходят с ума. Некоторые умирают, сердце не выдерживает.
– Мика, – предостерег Кирьян.
– Нет, пусть говорит, – сказал Герман. – Я хочу знать правду.
Мика посмотрел на него. Поправил очки.
– Правда такая: будет ад. Настоящий. Не тот, про который пишут в книгах, а тот, который ты прочувствуешь каждой клеткой. Тело будет ломать. Разум будет ломать. Воспоминания полезут наружу, и хорошие, и плохие. Ты будешь кричать. Будешь биться. Может быть, захочешь умереть, – он помолчал. – Но мы будем рядом. Я и Кирьян. Мы не уйдём. Мы будем держать тебя, сколько потребуется. Пока ад не кончится.
– А он кончится? – спросил Герман.
– Должен. По всем медицинским данным, пик длится от четырёх до восьми часов. Потом идёт спад. Медленный, но идёт. Если пережить пик, дальше будет легче. Не легко, но легче.
– Я переживу.
– Я знаю. Я просто хотел, чтобы ты знал, что мы будем здесь.
Кирьян посмотрел на Мику. Тот сидел на полу, скрестив ноги, в мятом свитере, со съехавшими набок очками. Маленький. Щуплый. Смешной. И абсолютно серьёзный. Его пальцы подрагивали, он тоже боялся. Но он был здесь. С ними. До конца.
– Ты боишься, – сказал Кирьян.
– Конечно, боюсь. Я всегда боюсь, – Мика отхлебнул чай. – Но я здесь. С вами. Пью чай в пять утра. Готовлюсь к худшей ночи в моей жизни. Это тоже кое-что.
– Это всё, – сказал Герман.
Мика поднял глаза. Встретился взглядом с Германом. И впервые за всё время не отвёл взгляд первым. В его глазах, серых, с припухшими от недосыпа веками, не было страха перед цербером. Только уважение. И что-то ещё. Что-то похожее на братство.
– Ладно, – сказал Мика. – Тогда допиваем чай и пытаемся поспать. Завтра, то есть уже сегодня, нам понадобятся силы. Особенно тебе.
Они сидели втроём на полу, пили чай и смотрели, как за окном медленно светлеет небо. Дождь наконец стих. Где-то далеко, над крышами промзоны, занимался серый, мутный рассвет. Птицы ещё не пели, было слишком холодно, слишком сыро. Но небо меняло цвет с чёрного на тёмно-синий, и это было обещанием. Обещанием, что ночь закончилась. Что день наступил. Что жизнь продолжается.
– Знаешь, что я понял? – сказал Мика, допивая чай.
– Что? – спросил Кирьян.
– Мы странная семья. Очень странная. Бывший солдат, бывший цербер и хакер-паникёр. Сидим в цоколе, пьём чай, готовимся штурмовать особняк. Если бы мне кто-то рассказал такое три года назад, я бы покрутил у виска.
– А сейчас? – спросил Герман.
– А сейчас, – Мика слабо улыбнулся, – я бы ни на что это не променял.
Кирьян хмыкнул. Герман ничего не сказал. Но его пальцы, сжимавшие кружку, чуть расслабились. И это тоже было ответом.
Четвёртая ночь была впереди. Самая страшная. Пик ломки. Ад, который обещал Мика. Но сегодня у них ещё было утро. Одно тихое утро перед бурей. Три кружки чая. Три человека на полу. И странная семья, которую они построили посреди всего этого дерьма.
И этого хватало. Этого было больше чем достаточно.
Глава 4. Зеркало
После третьей ночи Герман проспал почти десять часов.
Он проснулся от того, что солнечный луч, первый за много дней, пробился сквозь шторы и упал ему на лицо. Свет был тёплым, почти ласковым. Герман зажмурился, потом открыл глаза. Комната выглядела иначе при дневном свете. Менее мрачной. Менее похожей на яму.
Он сел на диване. Тело болело, как всегда, как каждое утро, но дрожь почти прошла. Остался только мелкий тремор в пальцах, с которым уже можно было жить. Швы на спине и груди натянулись, но не кровоточили. Ожоги на шее зудели, Мика сказал, это признак заживления.
Он прислушался. В квартире было тихо. Кирьян, кажется, снова ушёл, его куртки не было на крюке. Мика возился на кухне: гремел посудой, что-то напевал. В этот раз мелодия была весёлой.
Герман встал. Натянул футболку. Прошёл через коридор, мимо кухни. Мика, увидев его, помахал лопаткой:
– О, проснулся! Я уж думал, ты решил проспать до следующей ломки. Будешь завтракать?
– Позже, – ответил Герман. – Сначала в душ.
– Душ? – Мика поднял бровь. – У нас тут не пятизвёздочный отель. Вода горячая через раз. Но если повезёт, булькает что-то тёплое. Полотенце на крючке. Мыло на полке. Шампуня нет, я мою голову хозяйственным. Но ты, – он окинул взглядом короткий ёжик волос Германа, – кажется, не нуждаешься.
Герман не ответил. Просто кивнул и пошёл в ванную.
Он закрыл дверь. Повернул щеколду. Маленькая комната с облупившейся краской на стенах, старой чугунной ванной и зеркалом над раковиной. Зеркало было старым, в потёках, с трещиной, идущей от верхнего левого угла к центру. Но оно работало. Отражало свет. Отражало лицо.
Герман замер.
Он не смотрел на себя с того дня, как попытался побриться. Тогда всё кончилось кровью. Сейчас он снова стоял перед зеркалом, и снова не мог отвести взгляд.
Новые шрамы поверх старых. Карта насилия, вырезанная на коже. Перекошенная челюсть, кость срослась неправильно, нижняя губа теперь чуть отвисала, из-за чего лицо казалось вечно искривлённым в гримасе. И глаза. Тёмные. Глубоко посаженные. С расширенными зрачками, следствие «пыли», которая ещё не до конца вышла из организма.
Он помнил, как получил каждую отметину. Каждый шрам. Каждый ожог.
Вот этот, от ножа, на левом плече. Вторая неделя в яме. Против него выпустили двоих. Один отвлёк, второй ударил. Он убил обоих, но шрам остался.
Вот эти, от электрического ошейника. Четыре полосы вокруг шеи. Его били током каждую неделю, когда охране становилось скучно. Просто так. Без причины. Чтобы знал своё место.
Вот эти, от собачьих зубов. Свору спустили на него в первый месяц. Он убил трёх псов голыми руками, но четвёртый успел вцепиться в бок. Шрам был рваным, неровным. Мика сказал, повезло, что не задели внутренности.
А вот это...
Он поднял руку. Пальцы коснулись челюсти. Перекошенной. Неправильно сросшейся.
Это было давно. Ещё до ямы. Ещё в тренировочном лагере, где его делали цербером.
_____
Десять лет назад. Тренировочный лагерь. Вторая неделя обучения.
Ему было восемнадцать. Может, меньше. Он не помнил точно, даты и цифры не имели значения. Имело значение только то, что он был самым молодым в группе. И самым слабым. Так сказал инструктор.
Инструктора звали Шрам. У него и правда был шрам, длинный, через всё лицо, от виска до подбородка. Говорили, его оставил один из первых церберов, которого Шрам тренировал лично. Говорили, тот цербер потом умер, Шрам убил его сам, когда понял, что пёс вышел из-под контроля.
Шрам не любил слабых. Он считал, что слабость нужно выбивать. Буквально. Кулаками. Дубинкой. Чем угодно.
Герман стоял в центре тренировочного круга. Вокруг него пятеро других рекрутов. Все старше. Все крупнее. Все смотрели на него с голодным интересом, как смотрят на жертву.
– Сегодня у нас особый урок, – сказал Шрам. Он расхаживал по краю круга, поигрывая дубинкой. – Вы все думаете, что вы будущие церберы. Элита. Оружие. Но вы просто мясо. Слабое, трусливое мясо. Особенно ты.
Он остановился перед Германом.
– Ты самый слабый. Самый мелкий. Самый бесполезный. Ты не годишься для этой программы. Ты должен умереть здесь, в этом круге. Чтобы остальные поняли: слабость не выживает.
Герман смотрел прямо перед собой. Не в глаза инструктору, в стену. Так учили. Не показывать страх. Не показывать эмоции. Быть камнем.
– Смотри на меня, – сказал Шрам.
Герман не двинулся.
– Я сказал: смотри на меня!
Удар. Дубинка врезалась в челюсть. Германа отбросило на пол. Перед глазами вспыхнули искры. Рот наполнился кровью. Он попытался встать, и не смог. Мир плыл.
– Вот так, – сказал Шрам. – Вот что бывает со слабыми. Их бьют. Они падают. И больше не встают.
Герман встал.
Медленно. С трудом. Опираясь на дрожащие руки. Челюсть болела так, что из глаз текли слёзы. Но он встал. И снова посмотрел в стену, прямо перед собой.
Шрам замолчал. Подошёл ближе. Схватил его за подбородок, сильно, до новой боли. Повернул лицо к себе.
– Упрямый, – сказал он. – Это хорошо. Упрямые живут дольше. Но упрямство нужно выбивать. Потому что упрямый цербер, это непослушный цербер. А непослушных церберов мы убиваем.
Он размахнулся и ударил снова. В то же место. В челюсть.
Хруст. Боль. Темнота.
Герман очнулся через два дня в лазарете. Челюсть была сломана в двух местах. Ему наложили шину, грубую, металлическую. Сказали: срастётся. Но он уже знал, что неправильно. Что кость встанет криво. Что лицо больше никогда не будет прежним.
Шрам пришёл к нему на третий день. Сел на край койки. Посмотрел на распухшее лицо.
– Ты выжил. Это хорошо. Значит, ты не совсем бесполезен. Но запомни: каждый раз, когда ты посмотришь в зеркало, ты будешь видеть этот шрам. И ты будешь помнить: ты вещь. Ты оружие. Ты цербер. И ты принадлежишь нам.
Он ушёл. А Герман остался лежать, глядя в потолок, и повторять про себя эти слова. Как мантру. Как приказ.
Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.
Он повторял это годами. Пока не встретил Элю.
_____
Герман смотрел в зеркало. Пальцы всё ещё касались челюсти, того самого места, куда ударил Шрам десять лет назад.
Ты вещь. Ты оружие. Ты цербер.
Нет. Больше нет.
Он не знал, когда это изменилось. Может, в тот день, когда Эля впервые коснулась его лица без страха.
_____
Флешбек. Полгода назад. Дом Романовых. Библиотека.
Эля пришла к нему сама. Она делала это уже не в первый раз, находила предлоги, чтобы спуститься в подвал, где держали цербера. В этот раз предлогом была книга. Какая-то старая энциклопедия, которую она якобы искала.
Герман стоял в углу, как всегда. В наморднике. В цепях. Охрана ушла. Эти минуты были украденными. Опасными. Драгоценными.
– Ты снова здесь, – сказал он. Голос через намордник звучал глухо, механически.
– Я принесла тебе книгу, – она протянула ему энциклопедию. – Тут про собак. Про церберов. Я подумала, тебе будет интересно.
– Я не умею читать.
Она замерла. Книга повисла в воздухе.
– Совсем?
– Нас не учили. Церберу не нужны книги. Церберу нужны приказы.
Эля медленно опустила руку. Посмотрела на него, на его лицо, скрытое намордником. На глаза, единственное, что было видно.
– Я научу тебя, – сказала она. – Если хочешь.
Герман долго молчал. Потом:
– Зачем тебе это? Я цербер. Я оружие. Я не человек.
– Ты человек, – сказала она тихо. – Ты просто забыл.
Она подошла ближе. Протянула руку. Коснулась его лица, там, где металл намордника переходил в кожу. Её пальцы были тёплыми. Мягкими. Они не дрожали.
Герман замер. Его никто не касался так. Никогда. Прикосновения в его жизни были только ударами. Только болью. Только наказанием.
А это было другое. Он не знал слова для этого.
– Ты не боишься меня, – сказал он.
– Нет.
– Почему?
Она улыбнулась, грустно, но искренне.
– Потому что ты не зверь. Ты человек, которого заставили им быть. И этот человек заслуживает, чтобы его касались. Без боли. Без страха.
Она убрала руку. Но тепло осталось. Он чувствовал его ещё долго после того, как она ушла. Он трогал это место на лице, там, где были её пальцы, и запоминал ощущение. Оно было важным. Оно было якорем. Оно было причиной.
Ради этого он выжил в яме. Ради этого он вернулся. Ради этого он стоял сейчас перед зеркалом и смотрел на своё изуродованное лицо, и не отводил взгляд.
_____
– Слушай... – раздался голос за спиной.
Дверь открылась. Мика стоял на пороге с полотенцем в руках. Замер. Увидел Германа, стоящего перед зеркалом. Увидел его лицо, открытое, незащищённое. Увидел его глаза, тёмные, но уже не пустые.
– Ой. Прости. Я постучусь в следующий раз. Честно.
Герман медленно повернулся. Посмотрел на Мику. В его глазах, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на стыд. Не привычная звериная настороженность. Не холодное безразличие. Стыд.
– Ничего, – сказал он. – Я уже закончил.
Мика не уходил. Стоял в дверях, прижимая к груди полотенце. Смотрел на Германа. Потом сказал:
– Слушай... я, конечно, не эксперт по лицам. Но я видел много рож в своей жизни. И могу сказать: ну и рожа у тебя, конечно.
Герман молчал. Стыд в его глазах сменился чем-то другим, может быть, ожиданием. Может быть, готовностью к удару.
– Но знаешь что? – продолжил Мика. – Девушка твоя наверняка не за мордашку тебя любит. Она, судя по всему, вообще странная. Раз за тобой пошла. Раз ждала. Раз хранит твою записку под половицей. Она тебя не за лицо любит. Она тебя за... ну, за всё остальное. За то, что ты за ней вернулся. За то, что ты дерёшься. За то, что ты не сдаёшься. За то, что ты это ты.
Он помолчал. Поправил очки.
– И вообще. Шрамы, это не уродство. Шрамы, это история. У тебя их много. Значит, у тебя длинная история. И она ещё не закончена.
Герман долго смотрел на него. Потом сказал:
– Ты всегда такой разговорчивый?
Мика расплылся в улыбке. Широкой. Открытой. Той самой, которой он встретил Германа в первый вечер.
– О! Он заговорил! Кирьян, иди сюда, он заговорил! Он спросил, всегда ли я разговорчивый! Это почти комплимент!
С кухни донёсся голос Кирьяна, он, оказывается, уже вернулся:
– Я слышал. Не ори. И не лезь к нему, он только успокоился после ломки.
– Я не лезу! Я поддерживаю! Это называется эмоциональная поддержка!
– Это называется «ты мешаешь человеку принять душ».
Мика фыркнул. Бросил полотенце на крючок и вышел, бормоча что-то про то, что в этом доме никто не ценит его таланты, ни хакерские, ни психологические.
Герман остался один. Он снова повернулся к зеркалу. Посмотрел на себя. На шрамы. На перекошенную челюсть. На пустые дёсны.
Но теперь он видел не уродство. Он видел историю. Длинную историю, которая ещё не закончена.
_____
Когда Герман вышел из ванной, Кирьян уже сидел за кухонным столом. Перед ним был разложен план особняка Романовых, распечатка с пометками Мики. Красные крестики обозначали посты охраны. Синие стрелки, маршруты патрулей. Жёлтым был выделен восточный коридор, тот, что вёл к спальне Эли.
– Садись, – сказал Кирьян.
Герман сел. Кирьян развернул план так, чтобы обоим было видно.
– Давай пройдёмся ещё раз. У нас есть пятнадцать минут. Мика отключает сигнализацию и камеры. Я снимаю охрану у ворот и жду в машине. Ты идёшь через сад, забираешься по решётке, заходишь в окно.
– Я помню.
– Помнить мало. Нужно знать каждый шаг. Каждый поворот. Каждую дверь. Если что-то пойдёт не так, ты должен действовать автоматически. У тебя не будет времени думать.
Кирьян ткнул пальцем в план.
– Вот здесь пост охраны у чёрного хода. Если они поднимут тревогу, у тебя будет три минуты, чтобы вытащить Элю и уйти через сад. Не через ворота, через сад. Через ограду. Я буду ждать с той стороны.
– А если не успею?
– Тогда я иду внутрь. И мы устраиваем бойню. Но это крайний вариант. Мы не хотим бойни. Мы хотим, чтобы всё прошло тихо.
– Александр будет там?
– По расписанию нет. У него деловая встреча в «Астории». Но расписание может измениться. Если он вернётся раньше...
– Я надеюсь, он вернётся раньше.
Кирьян посмотрел на Германа. В его глазах была всё та же тьма, спокойная, холодная, терпеливая.
– Ты понимаешь, что если ты убьёшь его во время операции, мы потеряем время? Нам нужно вытащить Элю. Это главное. Месть потом.
– Я понимаю. Но если он встанет между мной и ею, я убью его. Быстро или медленно, зависит от того, сколько у меня будет времени.
Кирьян кивнул. Он не спорил. Он знал: это не угроза. Это констатация факта.
– Ладно. Тогда идём дальше. Вот здесь лестница на второй этаж. Охрана сменяется в три ночи. У тебя есть окно в пятнадцать минут. Если не успеешь, придётся ждать ещё сутки. А у нас нет суток. Сегодня пик ломки, завтра ты будешь выжат. Послезавтра может быть поздно для Эли.
– Я успею.
– Я знаю, – Кирьян свернул план. – Но я должен был убедиться, что ты знаешь.
Он встал из-за стола. Подошёл к окну. Помолчал.
– Мы вытаскивали людей раньше. Мика и я. Это всегда риск. Но с тобой особый случай.
– Почему?
– Потому что раньше мы вытаскивали незнакомых. Информаторов. Должников. Людей, за которых платили. А Эля другое. Она твоя. И если с ней что-то случится...
– Не случится.
– Я знаю. Но я должен был сказать.
Кирьян повернулся. Посмотрел на Германа.
– Я рад, что ты здесь, брат. Рад, что мы снова вместе. Как тогда, в яме. Только теперь у нас есть цель.
– У нас всегда была цель. Просто тогда мы её не знали.
Кирьян усмехнулся.
– Может, и так.
_____
Вечером, когда солнце село и квартира снова погрузилась в полумрак, Мика сидел в углу кухни, обложившись проводами и каким-то оборудованием. Он проверял рации, глушилки, переносной роутер, всё, что должно было работать во время операции.
Герман сидел за столом и молча смотрел на его возню. Кирьян курил у окна.
– Знаешь, – сказал Мика, не отрываясь от проводов, – я вот тут подумал. Мы все тут такие серьёзные. План. Особняк. Ломка. Пик. Смертельная опасность. А никто даже не спросил, как я себя чувствую.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Герман.
Мика поднял голову. Удивлённо моргнул.
– О. Ты спросил. Это неожиданно, – он поправил очки. – Ну, если честно, я чувствую себя так, будто меня сейчас стошнит. Но это нормально. Меня всегда тошнит перед операциями. Однажды меня стошнило прямо на клавиатуру. Кирьян тогда сказал, что я идиот.
– Ты и есть идиот, – донёсся голос Кирьяна от окна. – Но полезный идиот.
– Вот! Полезный! Слышал? – Мика ткнул отвёрткой в сторону Кирьяна.
Он вернулся к проводам. Помолчал. Потом заговорил снова, тише, без обычной дурашливости:
– Я, знаешь, никогда не думал, что буду вот так сидеть. В цоколе. С бывшим цербером и бывшим солдатом. И готовиться штурмовать особняк самого Романова. Я вообще-то думал, что буду взламывать банки. Тихо. Безопасно. Из кофейни. С латте и круассаном.
– Почему не ушёл тогда? – спросил Герман.
Мика пожал плечами.
– Потому что Кирьян меня вытащил. Из того бара. От той охраны. Он мог пройти мимо. Все проходили мимо. А он нет. И я подумал: если такой человек, как он, не прошёл мимо, значит, я тоже не должен. Понимаешь?
Герман кивнул.
– И ещё, – Мика наконец отложил провода и посмотрел на Германа. – Я никогда не видел, чтобы кто-то так дрался за другого человека. Как ты за неё. Ты три месяца в яме. Ты ломался. У тебя швы. И ты всё равно идёшь. Это вдохновляет, что ли.
– Я не герой, – сказал Герман.
– Я знаю. Герои, это скучно. Ты не герой. Ты просто человек, который любит. И этого достаточно.
В комнате повисла тишина. Кирьян затушил сигарету. Мика снова взялся за провода. А Герман сидел и думал о том, что сказал Мика.
Просто человек, который любит.
Он всё ещё не до конца понимал это слово. Но оно больше не казалось чужим. Оно было тёплым. Как пальцы Эли на его лице.
_____
Ночь наступила быстро. Четвёртая ночь. Пик ломки.
Мика собрал оборудование. Кирьян проверил оружие. Герман сидел на диване, привалившись спиной к стене, и ждал. Он знал, что будет ад. Знал, что тело будет ломать, а разум рваться на части. Но он знал и другое: после пика спад. После ада свобода. После четвёртой ночи путь к Эле.
– Готов? – спросил Кирьян.
– Готов.
– Тогда начинаем.
Глава 5. Три месяца в аду
Три месяца назад. Особняк Романовых. Первая брачная ночь.
Свадьба закончилась в полночь.
Эля запомнила её фрагментами, как дурной сон, который нельзя остановить. Белое платье, купленное без неё, сшитое по чужим меркам, давило на рёбра. Фальшивый жемчуг в волосах, она потом узнает, что он настоящий, что он стоит больше, чем дом её дяди, царапал кожу головы. Запах лилий в церкви, приторный до тошноты, смешивался с запахом ладана. Гости, чужие лица, чужие улыбки, чужие руки, пожимающие её ледяные пальцы. И его лицо. Лицо Александра Романова, холёное, красивое, с улыбкой, от которой у неё леденели внутренности.
Она не плакала у алтаря. Не кричала. Не пыталась бежать, бежать было некуда. Дядя подписал бумаги. Сделка состоялась. Она была товаром, и товар перешёл к новому владельцу.
После церемонии ужин в банкетном зале. Хрусталь, серебро, фарфор. Гости ели, пили, смеялись. Они смотрели на неё, как на дорогую вещь, которую только что купили. Некоторые с любопытством. Некоторые с завистью. Один пожилой чиновник, кажется из мэрии, наклонился к Александру и сказал вполголоса: «Хороший экземпляр. Поздравляю». Александр улыбнулся и кивнул. Эля услышала. Её пальцы, сжимавшие ножку бокала, побелели.
Марта, старая горничная, служившая в доме Корсаковых тридцать лет, ловила её взгляд через зал. Она не улыбалась. Не подмигивала. Просто едва заметно кивнула, один раз, коротко. Этого хватило. Она не одна. Есть кто-то, кто знает. Кто-то, кто поможет.
Когда гости разошлись, Александр взял её за локоть. Его пальцы были холодными и твёрдыми, как сталь. Он не сжимал, просто держал. Но она чувствовала: в любой момент он может сжать. И будет больно.
– Пойдём, – сказал он.
Это был не приказ. Это было обещание.
Он вёл её через анфиладу комнат. Мимо портретов предков, мужчины в мундирах, женщины в жемчугах, все с одинаковыми надменными лицами. Мимо зеркал в золочёных рамах, она видела своё отражение и не узнавала себя. Бледная. Застывшая. Как фарфоровая кукла в белом платье. Мимо слуг, которые отводили глаза. Его шаги были размеренными, как метроном. Он никуда не спешил. Он ждал этого слишком долго, чтобы торопиться.
Спальня была огромной. Кровать под балдахином из тёмно-красного бархата, цвета запёкшейся крови. Белоснежное постельное бельё. Розовые лепестки на подушках, чья-то дурацкая идея создать «романтическую атмосферу». Окна выходили в сад. За стёклами шумели голые ветви, был конец осени, деревья стояли чёрными скелетами на фоне серого неба.
Он запер дверь. Медленно. Со вкусом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Потом задёрнул шторы, тяжёлые, бархатные, они упали с глухим шорохом, отрезав комнату от внешнего мира.
– Ты даже не представляешь, – сказал он, поворачиваясь к ней, – как я долго ждал.
Он снял пиджак. Бросил на кресло. Расстегнул запонки, золотые, с фамильным гербом Романовых: орёл, держащий в когтях змею. Положил их на туалетный столик. Каждое движение было выверенным, почти театральным. Он не просто готовился, он давал представление. Для неё. Для себя. Он наслаждался её страхом. Он пил его, как дорогое вино.
– Твой дядя продал тебя, – продолжал он. Голос был спокойным, почти ленивым. – Знаешь за сколько? За долю в порту и место в совете директоров. Даже не за деньги. За влияние. Ты товар, Эльвира. Ходовой товар. И я заплатил за тебя сполна.
Он расстегнул ремень. Медленно вытянул его из петель. Сложил вдвое. Кожа хрустнула в его пальцах. Он не ударил, просто держал его, поигрывая.
– Твой цербер, – сказал он, и голос его стал ниже, интимнее, как у любовника, шепчущего на ухо, – тот самый пёс, на которого ты молилась, он мёртв. Я лично распорядился, чтобы его не убили сразу. Зачем убивать, если можно растянуть удовольствие? Три месяца, сказал я. Три месяца ада. Бои каждый день. «Пыль» в вену каждую ночь. Собаки. Ошейник с током. Я хотел, чтобы он подыхал медленно. Чтобы он знал, даже там, в яме, даже в бреду, что ты моя. И он ничего не может сделать.
Эля стояла посреди комнаты и смотрела в пол. Её лицо было застывшей маской. Но внутри, в том глубоком месте, куда она спряталась, что-то надломилось. Он мёртв. Герман мёртв. Три месяца в яме, никто не выживает столько. Даже он. Даже цербер.
Александр подошёл ближе. Она чувствовала его запах, дорогой одеколон, сигары, коньяк. Его рука коснулась её лица, почти нежно. Пальцы прошлись по скуле, по шее, по ключице, спустились ниже.
– Не дрожишь? Хорошо. Дрожь мне ни к чему, – он взял её за подбородок, заставил поднять голову. Посмотрел в глаза. – Ты красивая. Очень красивая. Знаешь, почему я выбрал тебя? Не из-за денег. Не из-за связей твоего дяди-идиота. Я выбрал тебя, потому что у тебя глаза как у газели перед выстрелом. Страх. Покорность. Ожидание. Это возбуждает.
Он отпустил её подбородок и отошёл на шаг. Словно любовался.
– Сними платье.
Эля не шевельнулась. Её пальцы онемели. Тело не слушалось.
– Я сказал: сними платье.
Она подняла руки. Пальцы нащупали молнию на спине, длинную, металлическую. Она потянула. Молния пошла вниз с тихим треском. Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам белой лужей. Она осталась в тонкой комбинации, почти прозрачной, почти ничего не скрывающей. Ей было холодно. Очень холодно. Хотя в комнате топили.
– Хорошо, – сказал Александр. Он обошёл её по кругу. Как покупатель, осматривающий лошадь. – Хорошая фигура. Худая, но это поправимо. Рёбра торчат, некрасиво. Будем откармливать. А в остальном отлично.
Он остановился за её спиной. Она чувствовала его дыхание на своей шее. Его пальцы коснулись её лопаток, провели по позвоночнику вниз, до поясницы. Она вздрогнула.
– Боишься, – прошептал он ей в ухо. – Это хорошо. Страх делает всё вкуснее.
Он схватил её за плечи и толкнул на кровать.
Она упала лицом в подушки. Розовые лепестки разлетелись в стороны. Она попыталась перевернуться, он навалился сзади, прижал её к матрасу весом своего тела. Она была тоньше, слабее, беспомощнее. Её руки он завёл за спину и прижал одной рукой. Второй сорвал комбинацию. Тонкая ткань треснула, разошлась по шву.
– Тише, – сказал он. – Не дёргайся. Будет больно только в первый раз.
Она уткнулась лицом в подушку и начала считать. Раз. Два. Три. Четыре. Маленькая девочка внутри свернулась клубком, зажмурилась, заткнула уши. Но она всё равно чувствовала. Его колено, раздвигающее её бёдра. Его пальцы, грубо, без подготовки. Его дыхание, частое, возбуждённое. А потом боль.
Острая. Рвущая. Как будто её разорвали изнутри. Она закусила подушку. Вкус ткани. Вкус розовых лепестков, горький, травяной. Она не закричала, она не могла. Воздух выбило из лёгких.
Он двигался резко, без ритма, без жалости. Его пальцы впивались в её бёдра, она знала, что там останутся синяки. Его дыхание становилось громче, чаще, с хрипом. Он что-то говорил, она не слышала слов. Только интонацию. Торжествующую. Удовлетворённую.
Это длилось вечность. А потом он замер, выдохнул, обмяк. Скатился с неё. Встал с кровати.
Она осталась лежать, лицом в подушку, с разорванной комбинацией, скомканной вокруг талии. Между ног было мокро и горячо. Она не проверяла, что там. Она не хотела знать.
– Вот и всё, – сказал Александр. Он поправлял брюки, застёгивал ремень. – Ты моя жена. Теперь это официально. Привыкай.
Он подошёл к двери. Отпер замок. Обернулся.
– Кровь на простынях. Это хорошо. Слуги увидят. Будут знать, что товар не бракованный.
Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка, на этот раз с другой стороны. Он запер её. Как вещь. Как куклу в шкафу.
Эля лежала. Она не двигалась. Она не могла. Тело болело, не так, как после удара, а иначе. Глубже. Внутренняя боль, с которой она не знала, что делать. Она смотрела в потолок. Лепнина. Хрустальная люстра. Тени ветвей. Всё то же самое. Всё как час назад. Но что-то изменилось. Что-то сломалось.
_____
Прошло полчаса. Может, час. Она не знала.
В дверь тихо постучали.
– Госпожа? – голос Марты. – Я принесла чай.
Эля не ответила. Она не могла.
Дверь приоткрылась. Марта вошла, маленькая, сухая, в накрахмаленном переднике. В руках поднос. Она поставила его на столик. Подошла к кровати. Увидела Элю. Увидела простыни. Увидела розовые лепестки, раздавленные и бурые от крови.
– Девочка, – прошептала она. – Бедная моя девочка.
Она села на край кровати. Положила сухую тёплую ладонь на лоб Эли. И впервые за эту ночь Эля закрыла глаза и выдохнула.
– Он сказал... он сказал, что Герман мёртв.
Марта помолчала. Потом наклонилась ниже и прошептала ей в самое ухо:
– Он врёт.
Эля открыла глаза.
– Что?
– Твой цербер жив. Я знаю. У меня есть свои источники, – Марта достала из кармана передника сложенный листок бумаги. – Вот. Это пришло сегодня утром.
Эля схватила листок дрожащими пальцами. Развернула. На бумаге было всего два слова, корявым, явно мужским почерком:«Он жив».
– Откуда? Кто?
– Не спрашивай. Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее. Просто помни: он жив. И он придёт за тобой.
Эля прижала листок к груди. Бумага была тонкой, почти невесомой. Но эти два слова весили больше, чем всё, что она слышала за последние месяцы.
– Мне нужно встать, – сказала она.
Марта помогла ей подняться. Ноги дрожали. Между бёдер тянуло болью. Она доковыляла до ванной, закрыла дверь. В зеркале бледное лицо, размазанная тушь, красные глаза. Она смыла кровь с бёдер холодной водой. Холодная вода, это хорошо. Она отрезвляет. Она возвращает в реальность.
Когда она вышла, Марта уже сменила простыни. Розовые лепестки исчезли. Кровь исчезла. Комната выглядела как новая. Как будто ничего не было.
– Спасибо, – сказала Эля.
– Не за что, девочка. Я здесь. Я всегда буду здесь. А теперь спи. Завтра будет новый день.
Марта вышла. Эля легла на свежие простыни. Они пахли лавандой. Она смотрела в потолок и повторяла два слова. Как молитву. Как заклинание.
Он жив. Он жив. Он жив.
_____
Месяц спустя.
Александр приходил каждую ночь.
Иногда он был нежен, в своём понимании нежности. Он не бил. Он говорил комплименты. Гладил её по голове, как собаку.«Ты красивая. Ты моя. Ты хорошая девочка» . Это было почти хуже, чем побои. Потому что в эти моменты она почти верила ему. Почти.
Иногда он был жесток. Тогда он хватал её за волосы, заламывал руки, ставил на колени. Ему нравилось, когда она стоит на коленях. Он говорил, что это её естественное положение.«Ты женщина. Ты должна стоять на коленях. Перед мужем. Перед Богом. Перед хозяином».
Он не всегда насиловал её в кровати. Иногда на полу. Иногда у стены, прижав лицом к обоям. Один раз на балконе, в ноябрьский холод, и она дрожала не только от холода. Ему нравилось разнообразие. Он говорил, что брак не должен быть скучным.
