Текст книги "Синдром отмены (СИ)"
Автор книги: Виктория Сталь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Кирьян уставился на него.
– Ты в своём уме? Там будет охрана с автоматическим оружием.
– Бронежилет замедляет движения. Утяжеляет. Я пойду быстрее без него.
– И сдохнешь быстрее.
– Если я буду медленным, я сдохну в любом случае. С бронежилетом или без. Там пятнадцать минут. Каждая секунда на счету. Бронежилет не спасёт меня от пули в голову. А если стрелять будут в корпус, я успею уйти с линии огня. Меня учили этому.
Кирьян хотел возразить и осёкся. Потому что спорить с цербером о тактике боя было так же глупо, как спорить с Микой о кодировке. Это была не его территория.
– Ладно, – он убрал бронежилет. – Но водолазку надень. Хотя бы от царапин.
Герман кивнул.
_____
В соседней комнате не спал Мика. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел в ноутбук. Не работал, просто смотрел. На экране были строки кода, того самого патча, который он должен был залить в «Орион». Патч был готов. Проверен. Протестирован на стенде трижды, как он и сказал. Но Мика всё равно перечитывал его снова и снова, выискивая ошибки, которых не было.
Он знал, что это нервы. Знал, что ошибок нет. Но ничего не мог с собой поделать. Его мозг, тот самый, который не умел отключаться по ночам, сейчас работал в режиме перепроверки. Как антивирус, который сканирует систему раз за разом, находя одни и те же угрозы.
Дверь скрипнула. Мика поднял голову. На пороге стоял Кирьян.
– Не спится?
– А ты как думаешь?
Кирьян прошёл в комнату, сел на край кровати. Посмотрел на экран.
– Патч?
– Да. Я его уже наизусть выучил. Могу прочитать с закрытыми глазами. Хочешь?
– Не надо.
– Ну и ладно.
Они помолчали. Мика закрыл ноутбук, отложил его в сторону. Стянул очки, протёр глаза.
– Я боюсь, – сказал он тихо.
Кирьян не ответил. Просто ждал.
– Я не должен бояться. Я не пойду туда. Я буду сидеть в машине, за два квартала от особняка, и тупить в монитор. Это вы будете там, под пулями. А я боюсь.
– Это нормально.
– Нет, не нормально! – Мика вскочил с кровати, прошёлся по комнате. – Нормально, это когда боишься за себя. А я боюсь за вас. За тебя. За него. За девушку, которую я даже не видел. Я вообще не должен быть в этом замешан! Я хакер, а не солдат! Я взламываю серверы, а не особняки! Я должен сидеть в своей квартире, пить энергетики и ломать банковские базы данных! А я вместо этого...
Он замолчал. Запыхался.
– А ты вместо этого спасаешь людей, – закончил Кирьян.
Мика замер. Повернулся к нему.
– Что?
– Ты спасаешь людей, Мика. Не код пишешь. Не сервер взламываешь. Ты вытаскиваешь женщину из ада. Женщину, которую ты не знаешь. И делаешь это потому, что не можешь по-другому. Так же, как я. Так же, как он.
– Но я даже не умею драться. Я даже нож держать не умею.
– И не надо. Твоё оружие вон, – Кирьян кивнул на ноутбук. – Ты взламываешь систему, которая не взламывается. Ты даёшь нам пятнадцать минут, без которых мы трупы. Ты делаешь то, чего не умеет никто из нас. Так что не говори мне, что ты не при делах.
Мика молчал. Долго. Потом сел обратно на кровать.
– Когда ты меня нашёл... тогда, в серверной. Помнишь?
– Помню.
– Ты сказал: «Пойдём со мной. У меня есть работа для таких, как ты». Я думал, это будет что-то криминальное. Ну, банки грабить или ещё что.
– А получилось что?
– Получилось это, – Мика обвёл рукой комнату, имея в виду всё сразу: цокольную квартиру, спящего в соседней комнате цербера, патч в ноутбуке, завтрашнюю операцию. – Ты мне так и не сказал тогда, что работа будет смертельно опасной.
– А ты бы пошёл, если бы знал?
Мика подумал. Потом, неожиданно для самого себя, улыбнулся.
– Да. Пошёл бы.
– Вот именно.
Кирьян встал с кровати. Подошёл к двери. У порога обернулся.
– Ложись спать, Мика. Завтра длинный день.
– Я не усну.
– Тогда просто закрой глаза. И помни: ты не один. Мы все боимся. Даже он, – Кирьян мотнул головой в сторону комнаты, где стоял Герман. – Просто он не показывает.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю.
Кирьян вышел. Дверь закрылась. Мика остался один.
Он лёг на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. И, вопреки собственным ожиданиям, уснул через десять минут.
_____
Герман снова стоял у окна.
Кирьян подошёл, теперь уже с другим. Не с кофе. С оружием.
– Держи. Это не твой нож, конечно, но я нашёл кое-что получше.
Он протянул нож в ножнах, старый, но ухоженный. Рукоять из тёмного дерева, лезвие матовое, без блеска, значит, не отсвечивает в темноте. Баланс идеальный. Герман взял его, взвесил в руке. Провёл пальцем по лезвию. Кивнул.
– Хороший.
– Ещё бы. Я его у одного коллекционера забрал. В уплату долга.
– Он знает?
– Теперь уже нет.
Кирьян протянул водолазку. Чёрную. Плотную. Без нашивок, без маркировок. Потом ножны с креплением на бедро. Потом маленький конверт с фотографией. Герман взял его. Открыл. Посмотрел на снимок, Эля у окна, исхудавшая, с пустым взглядом. Та самая.
– Зачем ты берёшь её с собой? – спросил Кирьян.
Герман не ответил сразу. Он смотрел на фотографию так, как смотрел на схему особняка, запоминая каждую деталь. Но на этот раз он запоминал не для боя. Для чего-то другого.
– Чтобы помнить, – сказал он наконец.
– О чём?
– О том, что я не только оружие.
Он убрал фотографию в нагрудный карман водолазки. Туда, где сердце.
_____
В три часа ночи дождь стих. Не прекратился, именно стих, как будто взял паузу перед последним актом. В цокольной комнате горел только один светильник, настольная лампа, прикрытая газетой, чтобы не светить в окна. В её жёлтом свете лицо Кирьяна казалось старше, чем обычно, а лицо Германа наоборот, моложе. Как будто темнота стирала шрамы.
Кирьян сидел на стуле, чистил пистолет. Не потому, что тот был грязным, он был чист, Кирьян проверял его трижды за вечер. Просто нужно было чем-то занять руки. Герману не требовалось занимать руки, он мог сидеть неподвижно часами. Но Кирьян был другим. Ему нужно было действие. Любое. Даже бессмысленное.
– Я никогда не спрашивал, – сказал он вдруг. – Почему ты пошёл за ней тогда? В первый раз. Когда вы встретились.
Герман повернул голову.
– Ты же читал досье.
– Досье, это бумага. Там написано, что ты был её телохранителем. Что ты должен был охранять её по контракту. Что ты нарушил контракт. Но там не написано, почему.
– Ты хочешь знать, почему я её люблю?
– Я хочу знать, как это началось. Как оружие учится любить.
Герман долго молчал. Кирьян уже решил, что он не ответит, как и на многие вопросы до этого. Но он ответил.
– Она меня не боялась.
– Что?
Кирьян отложил пистолет. Он понял, что сейчас услышит что-то важное. То, чего нет в досье. То, что нельзя запротоколировать.
– Когда мы встретились в первый раз, – начал Герман, и его голос изменился. Он всё ещё был хриплым, низким, с трудом пробивающимся через искалеченную челюсть, но в нём появилось что-то ещё. Что-то похожее на тепло? Нет, не тепло. Скорее память. Осторожная, хрупкая, как первый лёд на луже. – Это было в доме её дяди. Там, где меня держали до того, как продали в яму. Я был в наморднике. Всегда. Меня отпускали только по увольнительным. Я стоял в углу, ждал команды. Она вошла и увидела меня.
– И что? – Кирьян подался вперёд. – Что она сделала?
– Подошла.
– Подошла? К церберу в наморднике? Сама?
– Сама. Охрана кричала ей: «Не подходите! Он опасен!» Она не слушала. Подошла на расстояние вытянутой руки. Посмотрела мне в глаза. Я думал, она сейчас отшатнётся, как все. Или заплачет. Или закричит. Но она не сделала ничего из этого. Она смотрела на меня.
– И что ты сделал?
– Ничего. Просто стоял. А она... – он замолчал, подбирая слова, – она улыбнулась и спросила: «Как тебя зовут?»
Герман закрыл глаза, на секунду, не больше. Но Кирьян заметил. Заметил, как дрогнули веки. Как мышцы лица, те, что ещё слушались, чуть расслабились.
– Имя. Она спросила моё имя. Не позывной. Не номер. Имя. Я не помнил, когда в последний раз кто-то спрашивал моё имя. Может быть, никогда. Меня звали «цербер» с десяти лет. Я уже забыл, что у меня вообще есть имя. А она спросила.
– И ты ответил?
– Да. Я сказал: «Герман». Она повторила, медленно, как будто пробуя на слух: «Гер-ман». А потом... – он поднял руку и коснулся своего лица, изуродованного, перекошенного. – А потом она дотронулась до моего лица.
– Через намордник?
– Нет. Она попросила его снять.
– И охрана позволила?
– Нет. Она сама сняла. Подошла и расстегнула ремни. Охрана орала. Её дядя кричал, что я опасен. Она не слушала. Она сняла намордник и положила его на пол. А потом дотронулась до моего лица. Пальцами. Вот здесь, – он провёл по шраму на скуле. – И здесь, – по второму, через всю щёку. – И здесь, – по пустым дёснам, где раньше были зубы.
Кирьян почувствовал, как у него пересохло во рту.
– И что она сказала?
– Она сказала: «Это не уродство. Это карта. Она показывает, через что ты прошёл».
В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как дождь за окном сменил ритм, с мелкой мороси на редкие, тяжёлые капли.
– Никто никогда не трогал моего лица, – сказал Герман тихо. – Кроме тех, кто бил. Я не знал, что прикосновение может быть другим. Что оно может быть тёплым. Что оно может не причинять боль. Она научила меня этому. В тот самый момент. За пять секунд. Она переписала то, чему меня учили двадцать лет.
– И ты понял, – сказал Кирьян.
– Да. Я понял, что пойду за ней куда угодно. Что убью любого, кто к ней прикоснётся. Что умру за неё, если понадобится. И что буду жить, если она попросит.
Он открыл глаза. Посмотрел на Кирьяна.
– Ты спросил, почему я иду. Вот почему.
Кирьян кивнул. Медленно. Он не знал, что говорить. Да и что тут можно было сказать?
Он убрал пистолет в кобуру. Встал. Подошёл к Герману. Протянул руку.
– Тогда выдвигаемся на рассвете.
Герман посмотрел на его ладонь. Потом пожал. Коротко. Жёстко. Так, как жмут руку не другу, а соратнику.
– На рассвете, – повторил он.
За окном начинало сереть.
Рассвет был мутным, дождливым, невыразительным, такой не запоминают, такой не описывают в книгах. Но для них он был самым важным рассветом в жизни. Потому что сегодня они либо победят, либо умрут. Третьего не дано.
Мика проснулся без будильника, за десять минут до выхода. Молча собрал ноутбук, провода, сканер. Проверил заряд батарей. Надел всё тот же растянутый свитер, поверх непромокаемую куртку, которую Кирьян сунул ему в руки.
– Дождь, – пояснил Кирьян.
– Я понял.
Они вышли из цокольной двери в серый рассвет. Машина стояла у обочины, старенький внедорожник с грязными номерами. Кирьян сел за руль. Мика на пассажирское. Герман на заднее.
Перед тем, как захлопнуть дверь, он в последний раз посмотрел на дом. На окна цокольного этажа. На мигающий фонарь на углу. На лужи, в которых отражалось светлеющее небо.
Он не знал, вернётся ли сюда. Не знал, увидит ли этот фонарь снова. Но он знал другое: там, в восточном крыле особняка Романовых, у окна сидит девушка, которая ждёт его. И он идёт за ней.
– Поехали, – сказал он.
Машина тронулась. Рассвет остался позади. Впереди был особняк. Впереди была Эля. Впереди был бой.
И Герман был готов.
Глава 9. Дом Романовых
Ночь.
Особняк Романовых спал, или делал вид, что спал. Его окна были темны, только в западном крыле, где располагалась охрана, горели два тусклых прямоугольника. Остальное, чёрный камень, чёрные стёкла, чёрная тишина. Особняк стоял на холме, как зверь, притаившийся перед броском: старый, массивный, уверенный в своей неуязвимости. Три метра каменной ограды. Сигнальные растяжки поверху. Камеры через каждые пятнадцать метров. Датчики движения, вписанные в ландшафт так, чтобы их не было видно с дороги. Всё это стоило десятки миллионов и обслуживалось лучшей охранной фирмой города. Особняк не боялся гостей. Гости боялись особняка.
Ровно в два часа сорок семь минут трое в чёрном вышли из машины за два квартала от ограды.
Мика шёл первым, не потому, что был смелее, а потому, что ему нужно было добраться до распределительного щитка раньше, чем охрана заметит движение на внешнем периметре. Он двигался странной, дёрганой походкой, не крадучись, а как человек, который боится наступить на мину, но при этом точно знает, где эти мины лежат. За его спиной, на рюкзаке, висел ноутбук в ударопрочном корпусе. В руках сумка с инструментами. В нагрудном кармане сканер частот, который тихо попискивал, нащупывая сигналы камер.
Кирьян шёл вторым. Он держал дистанцию, ровно десять шагов, не больше, не меньше. Если Мику заметят, у него будет десять секунд, чтобы среагировать. Он знал, что не успеет. Знал, что если начнётся стрельба, Мика погибнет первым, у него даже бронежилета нет. Но он всё равно шёл. Потому что других вариантов не было. И потому что Мика, несмотря на все свои страхи, ни разу не предложил остаться в машине.
Герман замыкал цепочку. Он двигался совершенно бесшумно, не потому, что старался, а потому, что не умел иначе. Его учили этому с детства: нога ставится на носок, потом на внешнее ребро, потом на всю стопу, вес переносится плавно, без рывков. Ты не идёшь, ты перетекаешь. Как вода. Как тень. Как смерть, которая ещё не представилась.
На нём была чёрная водолазка, та самая, без маркировок, без опознавательных знаков. Нож на бедре, матовый, не отсвечивающий. В нагрудном кармане фотография Эли. И ещё старая флэшка, которую Мика сунул ему перед выходом. «На всякий случай. Если доберёшься до серверной, воткни в любой USB-порт. Я удалённо снесу их базы». Герман взял. Флэшка лежала в кармане вместе с фотографией.
Они подошли к ограде в том самом месте, которое Мика вычислил неделю назад: западный угол, где старая липа нависала ветками над стеной. Проволока там была сорвана ветром и до сих пор не починена. Охрана то ли не заметила, то ли забила, Мика ставил на второе. За три недели наблюдения он выучил их привычки до мелочей: ночная смена ленива, они пьют чай в три, курят в три двадцать, обходят периметр в четыре. В три ночи у них пересменка, пятнадцать минут, когда один пост пустует, а второй смотрит в другую сторону.
Мика опустился на корточки у распределительного щитка, спрятанного в кустах у основания ограды. Внешний щиток, старый, ржавый, но действующий. Через него шло питание на камеры восточного периметра. Если отключить камеры напрямую, система поднимет тревогу. Если закоротить, тоже. Но если подать на них чистый сигнал...
Мика открыл сумку. Достал портативный генератор сигнала, маленькую коробочку размером с пачку сигарет, которую он спаял сам за последние три дня. Подсоединил к щитку. Запустил. На экране ноутбука побежали строки кода.
– Камера четыре, – прошептал он в рацию. – Есть рябь. Камера семь, есть рябь. Внутренний коридор, чисто. Периметр глух. У вас одиннадцать минут, парни. Я сказал «пятнадцать», но четыре я потратил, пока вы шли. Так что поторопитесь.
– Принято, – ответил Кирьян.
Герман ничего не ответил. Он уже перелезал через ограду.
Липа была старой и надёжной. Её кора, мокрая от дождя, холодила ладони, но ветви держали крепко. Герман забрался на нижнюю ветку одним движением, подтянулся, перемахнул, замер. Прислушался. Внизу, в саду, было тихо. Где-то далеко, у ворот, горел фонарь, его свет рассеивался в тумане, не доставая до восточного крыла. Отлично. Значит, слепое пятно работает.
Он перелез на другую сторону ствола, туда, где ветки нависали над стеной. Внизу был газон, мокрый, мягкий, хорошо. Приземление будет бесшумным. Он спрыгнул, сгруппировавшись, ушёл в перекат, замер на корточках. Прислушался снова. Тишина.
– Я внутри, – сказал он в рацию.
– Вижу тебя, – ответил Мика. – Вернее, не вижу, и это хорошо. Камеры гоняют пустой кадр. Датчики движения спят. У тебя десять минут, Герман. Десять.
Герман двинулся через сад.
Это был старый сад, не декоративный парк, а настоящий, с вековыми деревьями, с заросшими дорожками, с запахом мокрой коры и прелой листвы. Александр не ухаживал за ним, сад достался ему от отца, а отец любил это место. Говорили, что старый Романов сам сажал яблони в западной части сада. Теперь яблони разрослись, одичали, и их ветви царапали небо, как пальцы нищего.
Герман двигался от дерева к дереву, короткими перебежками, замирая после каждой. Он не думал. Он действовал. Его тело помнило то, чему его учили, лучше, чем его разум помнил своё имя. Угол обзора камеры. Мёртвая зона. Время реакции охраны. Всё это было вшито в него на уровне рефлексов, так же, как дыхание или сердцебиение.
Восточное крыло выросло перед ним внезапно, тёмная громада, отделившаяся от ночного неба. Третье окно от угла. Второй этаж. Там, за стеклом, была она. Он знал это. Не умом, чем-то другим, что глубже ума. Чем-то, что не требовало доказательств.
Он подошёл к стене. Нашёл решётку, кованую, декоративную, с выступами для вьющихся растений. Мика был прав: она выдержит. Старое железо, ручная работа, ковали на совесть ещё при старом хозяине. Герман ухватился за нижний выступ, подтянулся. Решётка скрипнула, тихо, но в ночной тишине этот звук показался оглушительным. Он замер. Сосчитал до десяти. Тишина.
Полез дальше.
В комнате было темно.
Эля не спала. Она вообще почти не спала последние три месяца, только проваливалась в короткое, рваное забытьё, из которого её выдёргивал любой звук. Шаги в коридоре. Скрип двери. Голос Александра в гостиной. Она научилась спать, как спят звери в клетке: вполглаза, вполуха, всегда готовая к тому, что сейчас войдёт он.
Сегодня Александр не приходил. Он был в городе, она слышала, как он отдавал распоряжения охране перед отъездом. «Встреча в Астории. Вернусь поздно. Если что, звоните». Его голос был спокойным, деловым. Он не подозревал. Не знал. Не ждал.
А она ждала. Каждую ночь, с того самого дня, как Марта принесла распечатку. «Цербер в пути». Она не знала, когда. Не знала, как. Но она знала, он придёт. Потому что он обещал. А Герман никогда не нарушал обещаний.
Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. На стене не было ничего, только тени от веток за окном. Ветки качались на ветру, и тени двигались, медленно, как водоросли в тёмной воде. Она смотрела на них и думала о том, что завтра, возможно, всё закончится. Или не закончится. Или начнётся что-то другое. Что-то, чего она не могла себе представить.
Шорох.
Она замерла. Её тело среагировало раньше, чем сознание: плечи поднялись, спина выпрямилась, дыхание остановилось. Рефлекс, выработанный месяцами. Она ждала его. Александра. Его шагов. Его голоса.
Но шаги были не те. И голоса не было. Был только шорох, за окном. Как будто кто-то карабкался по решётке.
Она повернула голову. Медленно. Боясь поверить. Боясь ошибиться.
Окно открылось.
В комнату спустилась фигура. Крупная. В чёрном. Без намордника. Лицо в шрамах, старых и новых, одни поверх других, как геологическая карта боли. Челюсть перекошена. Губы изуродованы. Но глаза, глаза были те самые. Невозможные. Те, что она видела во сне и в молитвах. Те, что она помнила даже тогда, когда забывала собственное имя.
– Герман...
Это был не крик. Не вопрос. Даже не утверждение. Это был выдох, выдох, который она держала в себе три месяца. Имя, которое она повторяла про себя каждую ночь, чтобы не сойти с ума. Имя, которое стало её единственной молитвой.
Она не верила. Так не бывает. Мёртвые не возвращаются. Александр сказал: он сдох в яме. Александр сказал: его кости гниют в земле. Александр сказал: забудь о нём, его больше нет, ты моя, навсегда моя.
Но вот он стоял перед ней. Живой. Реальный. Более реальный, чем всё, что она видела за последние три месяца.
Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Она встала с кровати, ноги дрожали, колени подгибались. Она держалась за край кровати, как за единственную опору в мире, который вдруг перевернулся.
Он подошёл ближе. Теперь она видела его лицо в деталях, тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь дождь, рисовал на его коже тени и линии. Новые шрамы. Боже, сколько новых шрамов. На скулах. На лбу. На шее, след от ожога, грубый, багровый. Она хотела спросить: что они с тобой сделали? Но слова застряли в горле.
Он протянул руку к её лицу. Медленно. Осторожно. Как будто она была не человеком, а миражом, который может исчезнуть от одного прикосновения.
Она вздрогнула. Всем телом. Отшатнулась, неосознанно, рефлекторно. Три месяца её тело учили: прикосновение, это боль. Три месяца каждое прикосновение было либо ударом, либо захватом, либо чем-то худшим. Её тело помнило это. Её тело не спрашивало разрешения у разума, оно просто защищалось.
Он замер. Его рука повисла в воздухе, в сантиметре от её щеки. Он посмотрел на неё. На её сжатые плечи. На её расширенные зрачки. На её пальцы, вцепившиеся в край кровати. И понял.
– Он бил тебя, – это был не вопрос.
Он видел синяки. На запястьях, багровые, от его хватки. На шее, жёлтые, старые, и свежий, синий, от позавчерашнего. На плече, там, где сполз рукав ночной рубашки, след от ремня. Он видел, как она сжалась. Как стала меньше. Как спряталась внутрь себя, хотя стояла на месте.
И в его глазах, тех самых, которые она помнила живыми и тёплыми, вспыхнуло что-то чёрное. Не гнев. Не ярость. Что-то более страшное. Обещание.
– Это неважно, – её голос сорвался на полуслове. Она закашлялась, прижала ладонь ко рту. – Забери меня. Пожалуйста. Забери меня отсюда.
Он смотрел на неё и не мог насмотреться. Три месяца он представлял эту встречу. В яме, когда его били, он представлял её лицо. Когда его резали, он повторял её имя как молитву. Когда его ломали, он держался за мысль, что она ждёт. И теперь она стояла перед ним, живая, настоящая, но другая. Похудевшая настолько, что ключицы выпирали, как крылья сломанной птицы. Под глазами тени, глубокие, почти чёрные. На запястьях синяки. На шее следы пальцев. Она была похожа на человека, который пересёк пустыню в одиночку и вышел к воде, ещё не веря, что вода настоящая.
– Ты дрожишь, – сказал он.
– Холодно. Здесь всегда холодно. Он не топит камин. Говорит, я не заслужила.
Герман стянул с себя куртку, ту самую, что Кирьян дал ему перед выходом, и накинул ей на плечи. Она была огромной, не по размеру, и пахла им: металлом, дождём, кожей и чем-то ещё, тем, что она помнила с их первой встречи. Запах, который говорил: ты в безопасности.
– А ты? – спросила она. – Тебе не холодно?
– Я не чувствую холода. Меня учили не чувствовать.
– Врёшь. Ты всегда врёшь, когда хочешь казаться сильнее, чем есть.
Он не ответил. Но уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть дрогнул. Она помнила. Она всё ещё знала его. Это было важнее, чем любые слова.
– У нас мало времени, – сказал он. – Ты можешь идти?
– Да. Я... да.
Она сделала шаг и покачнулась. Ноги, ослабевшие за три месяца почти полной неподвижности, подвели её. Герман подхватил её, мгновенно, без усилия, как пушинку.
– Я сама, – запротестовала она.
– Знаю. Но сейчас не сама. Сейчас я.
И он понёс её к окну.
– Заберу.
Он снова протянул руку, на этот раз ещё медленнее. Она видела, как его пальцы дрожат. Герман, цербер, убийца, зверь, дрожал, как ребёнок, который впервые в жизни гладит котёнка и боится сделать ему больно. Она смотрела на его руку и не отшатнулась. Усилием воли. Самым большим усилием, которое она совершала за последние три месяца.
Его пальцы коснулись её щеки. Едва-едва. Как будто он прикасался не к коже, а к лепестку цветка.
И тогда она сломалась.
Не от боли, от нежности. От того, что кто-то прикасается к ней не для того, чтобы ударить. От того, что кто-то смотрит на неё не как на вещь. От того, что его ладонь, грубая, в шрамах, в мозолях, касается её лица так, будто она святыня.
Слёзы потекли по щекам. Она не вытирала их. Она просто стояла и плакала, беззвучно, как плачут люди, которые разучились плакать в голос, потому что голос привлекает внимание, а внимание, это опасно.
– Ты пришёл, – прошептала она. – Ты всё-таки пришёл.
– Я обещал.
– Я думала... ты умер. Он сказал... он говорил мне каждую ночь, что ты сдох в яме. Что твои кости гниют. Что...
– Он врал.
– Я знаю. Я знала. Но через месяц... через два... я начала сомневаться. Я не хотела, но...
– Я жив, – сказал он. – И ты жива. Это всё, что имеет значение.
Она подняла руку, свою худую, бледную, в синяках руку, и коснулась его лица. Так же, как тогда, в первый раз. Провела пальцами по новым шрамам. По ожогу на шее. По перекошенной челюсти. Она не отводила взгляд. Она смотрела на него, на это изуродованное, страшное, и одновременно прекрасное лицо, и видела не шрамы. Она видела его.
– Что они с тобой сделали? – её голос дрожал.
– Ничего, что не зажило бы.
– Ты врёшь.
– Я вернулся. Это главное.
Она хотела сказать ещё что-то, но не успела. Где-то внизу хлопнула дверь. Герман повернул голову, резко, как хищник, почуявший опасность. Прислушался. Голоса. Двое. Охрана.
– У нас мало времени, – сказал он. – Ты можешь идти?
– Да.
– Обувь. Тёплая одежда. Только самое необходимое.
– У меня уже собрано.
Она метнулась к шкафу, быстро, но не суетливо. За три месяца она научилась двигаться тихо и точно: каждое лишнее движение могло привлечь внимание, каждое лишнее мгновение могло стоить жизни. Достала свёрток, тёмные брюки, свитер, кроссовки. То, что она приготовила после разговора с Мартой. Оделась за минуту. За дверью, в коридоре, послышались шаги, тяжёлые, размеренные. Охранник шёл по обходу. Сейчас он пройдёт мимо двери. Сейчас.
Герман поднял руку, жест, означающий «замри». Эля замерла. Шаги приблизились, остановились прямо за дверью. Пауза, долгая, как вечность. Шаги двинулись дальше. Затихли в конце коридора.
– Окно, – сказал Герман. – Сначала ты. Я за тобой.
Эля подошла к окну. Посмотрела вниз, там, в темноте, был сад. Мокрая трава. Старая яблоня. Свобода. Она не боялась высоты. Она боялась только одного, что это окажется сном. Что она проснётся, и снова будет сидеть на кровати, глядя в стену, слушая шаги Александра в коридоре.
Эля замерла на подоконнике. Одна нога в спальне, в темноте, в прошлом. Другая снаружи, в ночи, в будущем. Она обернулась. Посмотрела на комнату, ту, что была её тюрьмой три месяца. Кровать, на которой она плакала. Стена, на которую она смотрела часами. Половица, под которой она прятала фотографию и нож. И дверь, та самая, в которую каждую ночь входил Александр.
– Я думала, что умру здесь, – сказала она тихо.
– Не умерла.
– Благодаря тебе. И Марте.
– Марта, – повторил он. – Она ещё в доме?
– Да. Она отказалась уходить.
Герман посмотрел в темноту коридора, туда, где за поворотом была чёрная лестница, ведущая в каморку под лестницей. Где-то там, в шести квадратных метрах, сидела старая женщина с «радейкой» и ждала. Он ничего не сказал. Но Эля увидела его взгляд.
– Ты вернёшься за ней?
– Да.
– Когда?
– Когда убью его.
Это было сказано так буднично, так просто, как говорят «зайду за хлебом». И от этого Эле стало не по себе, и одновременно спокойно. Потому что она знала: он не бросает слов на ветер. Он не обещает того, чего не может выполнить. Если он сказал «вернусь», значит, вернётся. Если сказал «убью», значит, убьёт.
– А теперь иди, – сказал он. – Я за тобой.
Она кивнула. И перешагнула через подоконник.
– Я держу тебя, – сказал Герман.
Она начала спускаться. Медленно, нащупывая опору на кованой решётке. Руки дрожали, мышцы ослабли за три месяца почти полной неподвижности. Но она держалась. Потому что знала: он рядом. Он держит.
Герман спускался следом, страховал, готовый подхватить в любой момент. Его рука была рядом с её спиной, не касаясь, но готовая.
Когда её ноги коснулись земли, она пошатнулась. Он спрыгнул рядом, бесшумно, как зверь. Подхватил её. Придержал.
– Я в порядке, – сказала она.
– Знаю.
Он взял её за руку, крепко, но не грубо. И они побежали через сад.
Сад встретил их темнотой и дождём. Мокрая трава хлестала по ногам. Где-то справа, у восточного крыла, мелькнул луч фонаря, охрана начинала обход. Герман прижал Элю к стволу старой яблони, заслонил собой. Они замерли. Луч прошёл в метре от них, скользнул по кустам, ушёл дальше. Охранник даже не посмотрел в их сторону. Через несколько секунд его шаги затихли.
– Бежим, – шепнул Герман.
Они сорвались с места. Эля бежала из последних сил, лёгкие горели, ноги заплетались, но она не останавливалась. За три месяца она забыла, что такое бег. Тело отвыкло от быстрых движений, от нагрузки, от самого ощущения свободы. Но страх гнал её вперёд, страх, что их поймают, что всё это окажется сном, что она снова проснётся в той комнате.
– Стой! – голос позади.
Охранник. Не тот, что прошёл мимо. Другой, из западного периметра. Он заметил движение в саду и теперь бежал к ним, выхватывая рацию. Герман оценил расстояние, двадцать метров, не больше. Успеет поднять тревогу. Успеет вызвать подкрепление. Не успеет только одно, дожить до рассвета.
– Беги к ограде, – сказал он Эле. – Кирьян ждёт. Не оборачивайся.
– А ты?
– Я догоню.
Он повернулся к охраннику. Тот уже подносил рацию к губам и не успел. Герман преодолел двадцать метров за три секунды. Без разбега. Без шума. Как сгусток темноты, отделившийся от ночи. Охранник даже не понял, что произошло: только увидел тень, почувствовал удар, и темнота сомкнулась над ним. Он осел на мокрую траву. Рация выпала из рук. Герман подобрал её, выключил, сунул в карман.
– Готов, – сказал он в свою рацию.
– Вижу тебя, – ответил Мика. – У тебя шесть минут. Шесть, Герман!
Эля уже была у ограды. Кирьян, сидевший на ветке липы, протянул ей руку. Она ухватилась, подтянулась, мышцы кричали от боли, но адреналин глушил всё. Кирьян втащил её наверх, перевалил через стену, помог спуститься с другой стороны.
– Где он? Где Герман? – её голос дрожал.
– Идёт.
Он появился через десять секунд, перемахнул через стену одним движением, приземлился рядом.
– Чисто?
– Чисто, – подтвердил Кирьян. – Уходим. Мика, заводи!
Машина рванула с места так, что гравий из-под колёс полетел в кусты. Кирьян сидел за рулём, Мика перебрался назад, уступив ему место, и теперь сидел рядом с Элей, прижимая к груди ноутбук, как ребёнка.
– Двадцать секунд до перезагрузки системы, – скороговоркой пробормотал он, глядя на экран. – Десять. Пять. Всё. Они слепые ещё минуту, потом увидят, что камеры гоняли пустой кадр. Но мы уже будем далеко. Теоретически.
– А практически? – спросил Кирьян, не оборачиваясь.
– Практически не попадитесь гаишникам. У вас скорость сто сорок, а разрешённая шестьдесят.
– Ты мне ещё лекцию по ПДД прочитай.
– Я просто напоминаю. Для протокола.
Эля не слушала их перепалку. Она сидела, прижавшись к Герману, и не могла оторвать взгляд от его лица. В тусклом свете приборной панели оно казалось ещё более изуродованным, тени проваливались в шрамы, делали их глубже, резче. Но она видела не шрамы. Она видела его. Того самого человека, который когда-то стоял перед ней в наморднике и не знал, что ответить на слово «здравствуй». Того, кто носил её на руках через горящее здание. Того, кто обещал прийти и пришёл.
