Текст книги "Синдром отмены (СИ)"
Автор книги: Виктория Сталь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
И впервые за три месяца Эля почувствовала что-то кроме страха и боли.
Она почувствовала благодарность. И гнев.
Гнев был тихим. Он не клокотал. Не взрывался. Он рос, медленно, как подземный огонь, как угли под слоем золы, как обещание, данное самой себе.
Она встала. Подошла к шкафу. Достала из-под груды шёлковых платьев, которые Александр заставил её носить, простые тёмные брюки. Свитер. Кроссовки, те, в которых она пришла сюда три месяца назад. Единственная вещь, которую Александр не выбросил, потому что не счёл достойной внимания.
Она сложила их на дно шкафа. Сверху распечатку. Туда же маленький кухонный нож, который Марта пронесла две недели назад. «На всякий случай», сказала тогда. Эля тогда не поняла, зачем ей нож. Теперь понимала.
Она закрыла шкаф. Легла в кровать. Уставилась в потолок.
За окном шумел ветер. Где-то внизу, в гостиной, играла музыка, Александр развлекал гостей. Её не позвали. Сегодня не позвали. Сегодня она была не нужна.
И в этом была свобода. Маленькая. Хрупкая. Но свобода.
Она закрыла глаза. И впервые за три месяца уснула не от изнеможения, а от облегчения. Потому что теперь она знала: он жив. Он идёт. И ей есть ради чего дожить до рассвета.
Глава 7. Взлом
Вторую ночь Мика почти не спал.
Это была не та бессонница, от которой тупеешь и теряешь нить. Это была боевая бессонница, на кофеине, стимуляторах и чистом адреналине, когда мозг работает быстрее, чем пальцы, а пальцы уже третий час колотят по клавиатуре с отдачей в запястья. Мика сидел за столом в цокольной комнате, той самой, которую Кирьян превратил в операционный центр на время подготовки. Три монитора, два ноутбука, системный блок, собранный из того, что удалось достать, и паутина проводов, в которой сам чёрт бы ногу сломал. Но Мика в этой паутине ориентировался, как паук в собственной сети. Каждый провод был на своём месте. Каждый светодиод горел нужным цветом. На центральном мониторе разворачивалась схема особняка Романовых, трёхмерная модель, собранная из десятков источников: спутниковые снимки, планы застройки, перехваченные данные с серверов охранной фирмы.
Кирьян стоял у него за плечом, молча, неподвижно, как статуя. Только иногда протягивал кружку с кофе. Мика брал, отхлёбывал, не глядя, и ставил обратно. Кофе был чёрным, горьким и уже третьим за эту ночь.
Герман сидел на стуле у стены. Он не двигался. Не задавал вопросов. Просто смотрел на экран и запоминал каждую линию. Не анализировал. Не оценивал. Запоминал. Так, как его учили: карта местности должна отпечататься в голове до последней детали, чтобы даже в полной темноте, даже с закрытыми глазами, ты знал, где стена, где дверь, где враг. Он смотрел на схему, и его палец медленно двигался вдоль восточного крыла, от ограды сада к окну второго этажа. Туда и обратно. Туда и обратно.
– Вот, – сказал Мика, и его голос сорвался с шёпота на нормальную громкость. – Готово.
Он развернул монитор так, чтобы было видно всем.
– Смотрите. Это восточное крыло. Вот здесь спальня. Второй этаж, третье окно от угла. Охрана сменяется в три ночи. Не в три ровно, в три ноль-две. Я сверил логи за последние две недели: у них всегда двухминутная задержка. Ночная смена приходит без двух минут, дневная уходит в ноль-ноль. Это даёт нам пятнадцатиминутное окно.
– Почему пятнадцать? – спросил Кирьян.
– Потому что в это время у них пересменка, и одна камера глючит.
– Глючит?
– Да. Внешняя камера номер четыре, восточный периметр. У неё плавающий контакт, я заметил это ещё неделю назад, когда мониторил их сеть. Она не отключается совсем, но раз в сутки, именно в три ночи, начинает сбоить: картинка рябит, теряет фокус, на пару минут уходит в серый шум. Охрана знает об этом и не чинит, то ли руки не доходят, то ли экономят на оборудовании. В любом случае, это наше окно.
– А вторая?
– Вторая камера, внутренняя, коридор восточного крыла. Она смотрит в другую сторону. Угол обзора девяносто градусов. Если зайти через окно и сразу прижаться к правой стене, в объектив не попадёшь. Проверено по геометрии.
Мика нажал пару клавиш, схема повернулась, приблизила восточное крыло.
– Окно выходит в сад. Западная часть сада, старая яблоня. От ограды до ствола четыре метра. От ствола до окна ещё полтора. По решётке можно забраться за десять секунд. Решётка декоративная, кованая, с выступами для вьющихся растений. Она выдержит даже его, – Мика мотнул головой в сторону Германа.
Герман кивнул. Ни слова.
– Сигнализация? – спросил Кирьян.
– А вот тут интересно, – Мика сдвинул очки на лоб и потёр переносицу. Глаза у него были красными, но взгляд цепким, как у охотничьей собаки, взявшей след. – Трёхуровневая. Первый уровень, периметр: датчики движения, разбития стекла, магнитные контакты на окнах и дверях. Второй, внутренний: инфракрасные барьеры в коридорах, датчики объёма в ключевых помещениях. Третий, ядро: гермозона вокруг кабинета Александра и винного погреба, где у них серверная. Туда нам не надо, это в другом крыле.
– Датчики движения отключишь?
– Не просто отключу. Я напишу патч. Он зациклит последний чистый кадр на всех камерах внешнего периметра. Охрана будет смотреть на экраны и видеть пустой сад, пустой коридор, пустую спальню. Пятнадцать минут. Может, чуть больше, если повезёт.
Он развернулся к Герману.
– Но учти: ровно через пятнадцать минут система перезагрузится. Это автоматический протокол безопасности, я не могу его обойти, он вшит в контроллер на аппаратном уровне. Если я попытаюсь его отключить, система просто уйдёт в аварийный режим и поднимет тревогу сразу. Так что у тебя пятнадцать минут. Секунда в секунду. Потом всё включится обратно и начнёт орать так, что сбежится вся охрана, включая тех, кто в увольнении.
Герман смотрел на схему. Его палец всё ещё упирался в точку «спальня».
– Александр, – сказал он. – Он будет там?
Мика вздохнул. Снял очки, протёр стёкла краем свитера, водрузил обратно.
– По плану в городе. Деловая встреча в «Астории». Бронирование подтверждено на двадцать три ноль-ноль. Отдельный кабинет, ужин на четверых. Я пробил список гостей: двое партнёров из портового бизнеса, один чиновник из мэрии. Встреча, судя по повестке, которую я перехватил, на два-три часа. Раньше часу ночи он не освободится. Плюс дорога, минут сорок, если без пробок. Итого, в особняке он появится не раньше двух.
– Но может вернуться раньше, – закончил за него Кирьян.
– Может, – нехотя признал Мика. – Если сорвётся встреча. Если он передумает. Если ему позвонят. Я не могу предсказать всё. Я не пророк. Я только хакер.
Герман молчал. Потом сказал, тихо, хрипло, без интонации:
– Я надеюсь, он вернётся раньше.
Кирьян посмотрел на Германа. Понимает без слов. Мика нервно поправил очки.
Пауза затянулась. Мика снова уткнулся в монитор, но пальцы его не двигались, он просто смотрел на строки кода, которые нужно было дописать, и не мог сосредоточиться. Фраза Германа всё ещё висела в воздухе. «Я надеюсь, он вернётся раньше». Это было не бравадой. Это было обещанием. И Мика, который за свои двадцать восемь лет ни разу никого не убивал и даже не бил, если не считать того случая в школе, когда он разбил нос однокласснику и потом рыдал в туалете от страха и стыда, вдруг понял, что сидит в одной комнате с человеком, для которого убийство не чрезвычайная ситуация, а навык. Такой же, как для Мики написание кода. И от этого понимания ему стало не по себе.
Не потому, что Герман был страшным, к его шрамам и перекошенной челюсти Мика уже привык. А потому, что Герман был спокойным. Слишком спокойным. Как будто он уже всё решил и теперь просто ждал, когда реальность догонит его решение.
Мика вспомнил, как Кирьян рассказывал ему о цербере. Ещё до того, как они вытащили его из ямы. «Он не человек в обычном смысле, говорил Кирьян тогда. Он оружие. Его с детства учили убивать. Он не знает, что такое жалость, что такое страх, что такое любовь. Вернее, не знал. Пока не встретил её». Мика тогда не поверил. Он читал про нейропластичность, про то, что мозг можно перепрограммировать, но не верил, что такое возможно в реальной жизни. Слишком романтично. Слишком похоже на сказку. А теперь он сидел в двух метрах от этого самого цербера и видел своими глазами: это не сказка. Это реальность. Страшная, кровавая, но реальность.
– Слушай, – сказал Мика, не поворачивая головы от монитора. – А что ты будешь делать, когда всё закончится?
Герман не ответил сразу. Он вообще редко отвечал сразу, всегда брал паузу, как будто каждое слово, прежде чем выйти наружу, проходило через какой-то внутренний фильтр.
– Не знаю.
– Совсем?
– Я никогда не планировал дальше следующего боя. Меня не учили планировать жизнь. Только смерть.
Мика повернулся на стуле. Сейчас он смотрел на Германа в упор, без обычного своего ёрничества.
– А если я тебе скажу, что жизнь, это тоже своего рода код? Ну, в смысле, у неё есть структура, есть паттерны, есть баги, которые можно пофиксить. Не всё, конечно. Но многое. Может, когда всё закончится, я тебя научу?
– Чему?
– Жить. Ну, не я один, Кирьян тоже. У него это лучше получается. Он вообще мастер по части «как не сдохнуть и не свихнуться». У него опыт.
Герман посмотрел на него. Долго. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть-чуть дёрнулся. Это не было улыбкой в полном смысле слова, но это было что-то очень близкое.
– Ты странный.
– Я знаю, – Мика просиял. – Мне все говорят.
С кухни донёсся голос Кирьяна:
– Потому что это правда! Ты странный, Мика! И прекрати грузить цербера своей философией!
– Я не гружу! Я предлагаю образовательную программу!
– Предлагай молча!
Герман смотрел на эту перепалку, и в его груди что-то медленно, осторожно оттаивало. Он не знал, как это назвать. В его лексиконе не было таких слов. Но это было похоже на покой? Нет. На принадлежность. Как будто он вдруг оказался не один. Не в боевой ячейке, где каждый расходный материал. Не в клетке, где ты зверь, а вокруг враги. А где-то ещё. Где-то, где у людей есть имена, и привычки, и глупые споры на кухне, и пледы, которыми укрывают спящих.
Он не знал, что с этим делать. Но это было приемлемо.
_____
А в это время в особняке Романовых, в двадцати километрах от этой цокольной квартиры, шла другая подготовка.
Александр Романов стоял в своём кабинете и смотрел на монитор системы безопасности. Перед ним была та же схема, что и у Мики, поэтажный план, камеры, датчики. Только на его мониторе горели красным четыре дополнительных точки. Новые датчики движения, установленные три дня назад. Те самые, о которых Марта не знала. Те самые, которые не были подключены к общей сети «Ориона», а шли по отдельному, изолированному контуру.
Рядом стоял начальник службы безопасности, высокий, лысый, с лицом, которое ничего не выражало.
– Ты уверен, что он придёт? – спросил Александр, не оборачиваясь.
– Нет. Но мы готовы.
– Он не просто цербер. Он лучший из церберов. Мой отец платил за него бешеные деньги, пока он не вышел из-под контроля. Если он выжил в яме, он опаснее, чем любой, с кем ты имел дело.
– Я знаю, кто он. Я служил с его инструктором.
Александр повернулся. Впервые за весь разговор он посмотрел начальнику охраны в глаза.
– И что сказал инструктор?
– Он сказал: «Если цербер идёт за тобой, ты уже труп. Вопрос только в том, когда он тебя найдёт».
Александр побледнел. Ровно на секунду. Потом взял себя в руки.
– Значит, мы найдём его первыми.
Он отвернулся к окну. За стеклом шумел дождь. Где-то наверху, в восточном крыле, сидела его жена и смотрела в темноту. Он знал, что она ждёт. Он знал, что она надеется. И именно поэтому он был спокоен. Потому что надежда, это приманка. А приманка должна лежать там, куда придёт зверь.
– Удвойте посты у восточного крыла, – сказал он. – И держите связь каждые пятнадцать минут. Если он сунется, я хочу знать об этом раньше, чем он перелезет через ограду.
– Будет сделано.
Начальник охраны вышел. Александр остался один.
Он достал из стола фотографию, ту самую, которую перехватил месяц назад. Снимок с камеры наблюдения. Размытая фигура в чёрном. Без лица. Но он знал, кто это. Знал с того самого момента, как ему доложили, что цербер пропал из ямы.
– Давай, – прошептал он в темноту. – Приходи. Я тебя жду.
_____
Они взяли перерыв. Не потому, что устали, до операции оставались сутки, и каждая минута была на счету. Но Мике нужно было перезагрузиться. Стимуляторы выжигали нейроны, кофеин вымывал последний калий, и если он не поест прямо сейчас, то просто рухнет лицом в клавиатуру.
Кирьян ушёл на кухню, варить очередную порцию кофе и разогревать консервированную фасоль. Это была его роль в их тандеме: обеспечивать жизнедеятельность. Он не умел взламывать серверы и не обладал боевыми рефлексами цербера. Он был тем, кто держит тыл. Кто следит, чтобы все были сыты, напоены и не поубивали друг друга. Кто помнит, сколько патронов осталось в магазинах и сколько литров бензина в баке машины. Незаметная, неблагодарная, смертельно важная работа.
Мика остался в комнате вдвоём с Германом. Это случалось редко, обычно Кирьян был буфером между ними, переводчиком с языка звериного на язык человеческий. Но сейчас Кирьян был на кухне, и в комнате повисла та особенная тишина, которая бывает между двумя людьми, не знающими, о чём говорить.
Мика первым нарушил молчание.
– Слушай, можно вопрос?
Герман повернул голову. Медленно. Без слов.
– Я понимаю, почему ты идёшь за ней. Ну, в смысле, любовь, всё такое. Я читал про это. Но... – он замялся, покрутил провод от наушников на пальце. – Ты вообще спишь? Хоть иногда? Потому что я за тобой наблюдаю третьи сутки, и ты ни разу не закрыл глаза. Это вообще возможно? У тебя какой-то вшитый биохакинг или ты просто так можешь?
Герман посмотрел на него долгим взглядом. Мика уже привык к этому взгляду, он был не злым, не угрожающим, а каким-то оценивающим. Как будто Герман каждый раз заново решал, представляет ли собеседник угрозу.
– Я сплю, – сказал он наконец.
– Когда?!
– Когда тело отключается. Обычно на два-три часа. Раз в двое суток. Иногда реже.
– Это ненормально.
– Я знаю.
Мика хотел сказать что-то ещё, но осёкся. Потому что до него вдруг дошло: этот человек не просто не спит. Он существует в режиме, который обычного человека убил бы за неделю. И он существует в этом режиме не первый год. Может быть, всю жизнь.
– Меня учили не спать, – сказал Герман, словно отвечая на незаданный вопрос. – Боевая готовность. Ты дремлешь вполглаза. Просыпаешься от любого шороха. Если спишь глубоко, ты мёртв.
– А сейчас? Здесь? Кто на тебя нападёт?
– Привычка, – Герман отвёл взгляд. – Я не умею по-другому.
Мика помолчал. Потом сказал, неожиданно тихо, без обычной своей болтливости:
– Я тоже не умею. Спать. У меня бессонница с детства. Врачи говорили, нервное. Перевозбуждение. Мозг не отключается. Я лежу ночью, а в голове как будто радио, которое не выключить. Оно крутит одно и то же. Иногда код. Иногда схемы. Иногда какой-то бред, который я не могу остановить. Поэтому я и начал взламывать. Это единственное, что помогает: когда я в системе, всё остальное замолкает.
Он стянул очки и протёр глаза, теперь уже не для того, чтобы поправить стёкла, а чтобы скрыть, что они покраснели.
– Я не говорю об этом Кирьяну. Он и так за меня волнуется. У него гиперопека, ты заметил? Он мне как... ну, не как брат, у меня был брат, он бил меня. А Кирьян другое. Он как амортизатор между мной и миром. Чтобы меня не трясло.
Герман кивнул. Он понимал. Не умом, чем-то другим, тем, что было глубже слов.
– Ты держишься, – сказал он. – Это важно.
Мика уставился на него. Потом вдруг улыбнулся, той самой широкой, мальчишеской улыбкой, от которой у Кирьяна обычно начиналась мигрень.
– Слушай, ты мне комплимент сделал? Ты! Цербер! Комплимент! Кирьян! – заорал он в сторону кухни. – Мне цербер комплимент сделал!
– Я слышал! – донеслось с кухни. – Не ори, идиот!
Но в голосе Кирьяна тоже была улыбка.
После перерыва они вернулись к схеме. Кофе был выпит, фасоль съедена, стимуляторы отсчитывали последние часы действия. Мика снова сидел за мониторами, но теперь рядом с ним стоял стул, на него сел Герман. Не у стены. Рядом. Это была маленькая перемена, которую никто не комментировал, но все заметили.
– Теперь детали, – Мика постучал по клавишам, и на экране развернулась новая схема: внутренние помещения восточного крыла. – Я восстановил поэтажный план. Не из официальных источников, их база данных закрыта, и я не хочу светиться, ломая её в открытую. Я собрал это по кускам: старые планы застройки, фотографии из журналов, пару лет назад особняк снимали для какой-то архитектурной статьи, представляешь? Плюс перехваченные данные с камер. У них камеры Motorola, старая серия, с известной уязвимостью в прошивке. Я через неё залез и снял скриншоты.
– Ты можешь видеть то, что видят они? – спросил Кирьян.
– Могу. Но не в реальном времени, это было бы слишком рискованно. Я снимаю пакеты раз в сутки, когда идёт тестовая диагностика. Достаточно, чтобы понимать, где слепые зоны. Вот, смотрите.
Он приблизил участок схемы.
– Восточное крыло, второй этаж. Спальня вот здесь. Дверь в коридор, окно в сад. В спальне камер нет, Александр не дурак, чтобы снимать собственную жену. Но в коридоре две. Одна в начале, одна в конце. Между ними двенадцать метров. Восемь дверей. Третья слева, спальня.
– Слепые зоны? – спросил Герман.
– У каждой камеры мёртвая зона под объективом, примерно метр. Если идти вдоль стены и пригибаться, можно пройти. Но это рискованно. Лучше через окно и сразу в спальню. Без коридора.
– А лестница?
– Чёрная лестница в торце крыла. Ведёт на первый этаж, к кухне. Там камера одна, но она смотрит на вход со стороны основного холла. Если спускаться по лестнице, в кадр не попадёшь. Я проверял.
Мика развернул ещё одну схему, внешний периметр.
– Ограда. Каменная, три метра. Поверху сигнальные растяжки. Тонкая проволока под напряжением. Если порвать, сигнал уходит на пульт охраны мгновенно. Но я нашёл способ: западный угол, где ограда примыкает к старой липе. Ветки нависают над стеной. Проволока там не натянута, её сорвало ветром месяц назад, и до сих пор не починили. Я видел это на спутниковых снимках. Можно перелезть через дерево и спрыгнуть в сад.
– Высота? – спросил Герман.
– От земли до нижней ветки два двадцать. Дальше как по лестнице. С обратной стороны спрыгивать метров пять с небольшим. Приземление на газон. Если с группировкой, переломов не будет.
– Не будет, – подтвердил Герман.
Кирьян хмыкнул.
– Ты так уверен?
– Я прыгал с большей высоты.
– Когда?
– Когда меня сбрасывали.
В комнате повисла тишина. Мика перестал печатать. Кирьян уставился в свою кружку. Герман смотрел на схему.
– Ладно, – сказал Мика, откашлявшись. – Идём дальше. Сигнализация.
Он развернул третий монитор, текстовый интерфейс, колонки цифр, логи.
– Система безопасности особняка, «Орион-7». Российская разработка, военная версия, гражданским не продаётся. Но Романовы купили. У них всё на «Орионе»: датчики, камеры, контроллеры. Плюс автономный источник питания в подвале, если отрубить электричество, система перейдёт на аккумуляторы и продержится ещё четыре часа. Плюс дублирующий канал связи, если заглушить радиочастоты, она уйдёт на проводную линию.
– Как ты собираешься её вырубить?
– А я не буду её вырубать, – Мика улыбнулся, той самой улыбкой, которая появлялась у него, когда он находил решение задачи, над которой бился несколько дней. – Вырубать, это грубо. Это как ломиком по серверу. Охрана сразу заметит. Я сделаю умнее.
Он постучал по клавишам, и на экране появился фрагмент кода.
– У «Ориона» есть одна особенность. Он умеет обновляться. Производитель шлёт патчи раз в квартал. Патч приходит по защищённому каналу, верифицируется контрольной суммой и устанавливается в фоновом режиме. И вот в этом процессе дыра.
– Какая?
– Контрольная сумма проверяется только на этапе загрузки. Дальше патч распаковывается и интегрируется в ядро. Если подменить содержимое патча после проверки контрольной суммы, но до интеграции, можно залить в систему что угодно. Например, программу, которая на пятнадцать минут зациклит камеры и отключит датчики движения в заданном секторе.
Кирьян присвистнул.
– И ты можешь это сделать?
– Теоретически да. Практически у меня есть четыре дня, чтобы написать этот патч. Я уже начал, – он кивнул на один из ноутбуков, где ворочались строки кода. – Это будет не взлом. Это будет обновление. Система сама примет его, сама установит и сама запустит. А когда патч самоуничтожится через пятнадцать минут, она даже не поймёт, что случилось. В логах останется запись: «Обновление безопасности успешно установлено».
– А если они заметят?
– Если заметят, мы трупы, – Мика сказал это буднично, без пафоса, и от этого стало только страшнее. – Но они не заметят. Потому что я проверял эту уязвимость на тестовом стенде. Трижды. Она работает.
– Откуда у тебя тестовый стенд «Ориона»? – спросил Кирьян подозрительно.
Мика замялся.
– Я его позаимствовал.
– У кого?!
– У одной охранной фирмы. Они ставили «Орион» в новом торговом центре. Я подключился к их серверу и скачал образ системы. Они даже не узнали.
Кирьян закрыл лицо рукой.
– Ты скачал военный софт у охранной фирмы. Без спроса. И молчал об этом.
– Ну да. А что?
– Ничего. Я просто напоминаю себе, почему ты до сих пор жив, и у меня не получается.
– Потому что я гений, – Мика просиял.
– Заткнись.
Но Герман смотрел на Мику. И в его взгляде было что-то, чего Мика раньше не видел. Не благодарность, это слово было слишком простым. Скорее признание. Как будто цербер только сейчас до конца осознал, кто именно сидит перед ним. Не болтун в растянутом свитере. Не паникёр, прячущийся в углу. А человек, который может взломать систему, которую взломать невозможно. И делает это не ради денег, не ради славы, не ради интереса. Ради них. Ради девушки, которую он никогда не видел, и ради мужчины, который ещё неделю назад вызывал у него только страх.
– Ты справишься, – сказал Герман.
Это не был вопрос. И это не была просьба. Это была констатация факта, твёрдая, как приказ.
Мика проглотил комок в горле. Поправил очки. И ответил:
– Я справлюсь.
_____
Они проработали до рассвета.
Мика детализировал план: маршрут от ограды до окна, тайминг до секунды, запасные варианты на случай, если что-то пойдёт не так. Вариант А, основной. Вариант Б, если камера номер четыре не заглючит по расписанию. Вариант В, если Александр вернётся раньше, и тогда в дело вступает Кирьян. Его задача отвлечь. Завязать перестрелку у ворот, увести охрану на себя. Смертельно опасная задача. Но Кирьян только кивнул, когда Мика это предложил. Как будто речь шла о прогулке в парке.
Герман запоминал. Каждую деталь. Каждый угол. Каждую дверь. Каждую секунду.
К рассвету план был готов. Не идеальный, идеальных планов не бывает. Но рабочий. Такой, который можно выполнить.
Мика откинулся на спинку стула. Стимуляторы перестали действовать, и на него навалилась усталость, та, которую он сдерживал последние сорок восемь часов. Глаза закрывались сами собой.
– Я посплю, – пробормотал он. – Полчаса. Разбудите меня.
Он уснул прямо на стуле, неудобно, свернувшись калачиком, поджав ноги, положив голову на локоть.
Кирьян накинул ему на плечи плед. Тот самый, под которым Мика спал в серверной три года назад, когда они впервые встретились.
Герман поднялся. Подошёл к окну. За стеклом серел рассвет, мутный, дождливый, но живой.
– Завтра, – сказал он.
– Завтра, – подтвердил Кирьян.
Они не добавили больше ни слова. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано. Теперь оставалось только ждать. И готовиться.
Где-то в особняке Романовых, в восточном крыле, у окна сидела Эля. Она не знала, что завтра её последний день в этом доме. Не знала, что трое человек в цокольной комнате на другом конце города только что закончили план её спасения. Она просто сидела и смотрела на дождь.
И ждала.
Глава 8. Канун
Дождь начался в сумерках и к полуночи разошёлся по-настоящему, не ливень, не гроза, а мелкая, нудная морось, которая стучит по карнизу, как пальцы нервного человека по столу. В цокольной комнате было холодно, старая система отопления не справлялась, и из углов тянуло сыростью подвала. Но никто не жаловался. Жаловаться было некому и незачем.
Герман стоял у окна. Четвёртый час подряд, он не двигался, не менял позы, не переступал с ноги на ногу. Со стороны могло показаться, что он окаменел. Но Кирьян, который наблюдал за ним из глубины комнаты, знал: это не окаменение. Это режим ожидания. Так хищник лежит в засаде, неподвижно, но каждая мышца готова к броску. Так церберов учили ждать: не тратить энергию на лишние движения, не отвлекаться, не расслабляться. Ты или действуешь, или ждёшь. Третьего не дано.
Кирьян поднялся со стула. Прошёл на кухню, плеснул в кружку остатки кофе, уже не горячего, но ещё тёплого, и вернулся. Подошёл к Герману, встал рядом. Помолчал. Потом протянул кружку.
– Держи. Пойло так себе, но других развлечений нет.
Герман взял. Не поблагодарил, он вообще редко благодарил словами, но Кирьян уже научился читать его благодарность в других вещах: в том, как он принимал кружку, как делал глоток, как чуть опускал плечи.
Они стояли у окна вдвоём. За стеклом ничего. Только дождь и темнота. Уличный фонарь на углу мигал с перебоями, старый, с дохлой лампой, которую коммунальщики не меняли уже полгода. В его неровном свете лужи на асфальте казались ртутными.
– Что, если она изменилась? – спросил Кирьян тихо.
Он готовил этот вопрос давно. Неделю, может, больше. С того самого момента, как принёс фотографии из конверта. Тогда он не спросил, не время было, не место. Но сейчас, в последнюю ночь перед операцией, он должен был спросить. Потому что от ответа зависело не только то, как Герман войдёт в особняк. От этого зависело, выйдет ли он оттуда живым.
– Три месяца, долгий срок, – продолжил Кирьян, не дождавшись ответа. – Я не знаю, что он с ней делал. Марта пишет не всё, боится, что перехватят. Но то, что она пишет... – он замолчал, подбирая слова. – Он мог сломать её, Герман. По-настоящему. Не просто избить или запугать. Сломать личность. Сделать другой. Ты должен быть готов к этому.
Герман молчал. Дождь барабанил по стеклу.
Кирьян уже решил, что ответа не будет, когда тот заговорил.
– Ты знаешь, как нас ломали?
Вопрос был неожиданным. Кирьян не знал, что ответить, но Герман и не ждал ответа.
– Нас ломали методично. Это была программа. Первый месяц, боль. Тебя бьют каждый день, пока ты не перестаёшь кричать. Не потому, что боль уходит, она не уходит. Ты просто перестаёшь издавать звуки. Связки атрофируются. Рефлекс гаснет. Ты учишься терпеть молча. Второй месяц, страх. Тебя запирают в темноте на несколько суток. Без еды, без воды, без звуков. Ты сидишь в камере, где не видно собственных рук, и слушаешь тишину. Через трое суток ты начинаешь слышать голоса. Через пять, видеть тех, кого нет. Большинство ломается на этом этапе. Начинают разговаривать с пустотой. Умоляют. Плачут. Их списывают, они больше не пригодны.
Он сделал паузу. Глотнул кофе.
– Третий месяц, надежда. Тебе дают надежду. Маленькую. Хрупкую. Говорят: «Если продержишься ещё неделю, выйдешь». И ты держишься. А потом неделя проходит, и тебе говорят: «Мы соврали. Ещё месяц». И ты снова держишься. И снова «соврали». И так до тех пор, пока ты не перестаёшь верить. Пока надежда не умирает. Потому что сломанная надежда, это страшнее, чем сломанные кости. Кости срастаются. А надежда нет.
Кирьян слушал. Он знал, что Герман почти никогда не говорит о своём прошлом. Никогда, с того дня, как его вытащили из ямы. И то, что он говорил сейчас, это было не просто воспоминание. Это был ответ.
– Три месяца, – повторил Герман. – Это стандартный цикл. Я прошёл его. Трижды. Первый раз, когда меня только взяли. Второй, когда я пытался сбежать. Третий, когда они узнали про Элю и хотели, чтобы я её выдал.
– И ты не сломался.
– Нет.
– Почему?
Герман повернул голову. В тусклом свете мигающего фонаря его лицо казалось вырезанным из камня, шрамы, перекошенная челюсть, пустые дёсны. Но глаза были живыми. И в них был ответ.
– Потому что я не верил в их надежду. Я верил в свою. Они говорили: «Продержись, выйдешь». А я говорил себе: «Продержись, убьёшь их». Это другая надежда. Её нельзя сломать. Потому что она не зависит от того, что тебе обещают. Она зависит от того, что ты обещаешь себе.
Он отвернулся обратно к окну.
– Поэтому я знаю: она не сломана. Три месяца, да. Александр, да. Но она прошла тот же цикл. И если она всё ещё жива, значит, у неё была своя надежда. И я знаю, какая.
– Ты.
– Да. Я обещал ей. Там, в первую ночь, когда её увозили. Я сказал: «Жди. Я приду». Она ждала. Она всё ещё ждёт. Я знаю это.
Кирьян молчал. Он хотел сказать что-то правильное, что-то ободряющее, но слова не шли. Потому что то, что он только что услышал, было больше, чем слова. Это была вера. Не религиозная, та, которую вбивают в голову с детства. А другая. Выстраданная. Оплаченная кровью и болью. Вера человека в человека.
– Даже если она изменилась, – сказал Герман тише, – даже если она больше не та. Даже если она не узнает меня. Она моя. И я иду за ней.
Кирьян кивнул. Этого было достаточно.
Они стояли у окна ещё несколько минут. Потом Кирьян отошёл, нужно было проверить снаряжение. Он разложил на столе всё, что должно было понадобиться Герману этой ночью: чёрная водолазка из плотного тактического трикотажа, лёгкий бронежилет второго класса защиты, нож в ножнах с креплением на бедро, налобный фонарь, рация. И отдельно маленький конверт. В нём лежала фотография Эли. Та самая, которую Марта передала месяц назад. Кирьян не знал, зачем Герману понадобилось брать её с собой. Может быть, как талисман. Может быть, чтобы показать ей, смотри, я хранил тебя всё это время. А может быть, чтобы помнить, ради чего он идёт.
– Снаряжение готово, – сказал Кирьян. – Проверь.
Герман отошёл от окна. Подошёл к столу. Осмотрел каждую вещь, медленно, методично. Он не просто смотрел. Он проверял. Пальцы оглаживали ткань водолазки, ощупывали швы бронежилета, пробовали балансировку ножа, тестировали зажим фонаря. Это был ритуал. Не суеверие, церберов не учили суевериям, суеверие мешает убивать. Это была подготовка. Психологическая. Физическая. Когда ты знаешь каждый предмет, который пойдёт с тобой в бой, ты не отвлекаешься на него в критический момент. Ты не думаешь: «А не соскочит ли нож?» Ты знаешь, не соскочит. Потому что ты проверил. Трижды.
– Бронежилет, – сказал он вдруг.
– Что?
– Сними его.
