Текст книги "Синдром отмены (СИ)"

Автор книги: Виктория Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Синдром отмены

Синдром отмены

Синдром отмены

Герман выжил. Три месяца в подпольной бойцовской яме: бои, кровь, «пыль». Он выдержал всё, потому что знал: Эля ждёт. Теперь он на свободе. Израненный. Сломанный. Голодный.

Эля теперь носит фамилию Романова. Её муж Александр, жестокий наследник вражеского клана. Три месяца ада. Побои. Унижения. Изнасилования. Она научилась прятаться глубоко внутрь себя туда, где нет его рук. Единственное, что держит её на плаву, старая записка: «Жди. Я приду»

Когда Герман врывается в особняк, она не плачет. Она просто протягивает ему руку и говорит: «Забери меня»

Но спасти это только начало

Их ждёт первая ночь без намордника, без приказов, без клетки. Но её тело помнит насилие. Она вздрагивает от каждого прикосновения. Он учится нежности впервые в жизни. Она учится не бояться.

Их накрывает голодом. Тотальная зависимость. Страсть на грани одержимости. Но мафия не прощает предателей. Охота началась. И теперь им придётся выбирать: бежать и прятаться всю жизнь или принять бой и вырвать свободу зубами.

Вторая книга цикла. Страсть на грани боли. Любовь на грани одержимости. Продолжение истории Цербера и его Эли.

ПРОЛОГ: ХАТА

Дождь хлестал по стёклам цокольного этажа. Вода собиралась в щели между рамой и бетоном, стекала мутными ручейками на подоконник. Где-то наверху, на уровне тротуара, шаркали шаги прохожих, здесь, внизу, каждый звук отдавался глухим эхом, как в колодце.

В квартире пахло кофе, железом и чем-то ещё, сладковатым, химическим. Таким пахнут ожоги, когда их обрабатывают дешёвым антисептиком.

Кирьян толкнул дверь плечом. Та подалась с мерзким скрипом. Он вошёл первым, не оглядываясь, знал, что идущий следом не нуждается в приглашениях. Знал, что идущий следом вообще ни в чём не нуждается, кроме одной-единственной вещи, до которой им ещё предстояло добраться.

Герман переступил порог.

Без намордника было странно. Лицо ощущалось голым, незащищённым. Воздух касался кожи там, где раньше был только холодный металл, и это касание почти обжигало. Челюсть ныла, неправильно сросшаяся кость постоянно напоминала о себе тупой, фоновой болью. Губы не смыкались до конца, и в углу рта скапливалась слюна. Он этого не чувствовал, слишком привык к наморднику. Слишком привык, что за него всё решает железо.

Теперь железа не было. Был только он сам.

Кирьян скинул мокрую куртку, повесил на крюк у двери. Прошёл в глубь квартиры, не включая свет, он ориентировался здесь с закрытыми глазами.

– Не стой в дверях. Проходи.

Герман шагнул вперёд. Половица под ногой предательски скрипнула. Он замер. Привычка: в яме любой звук означал опасность. Любой шорох, атаку. Любая тень, смерть.

– Здесь безопасно, – бросил Кирьян через плечо. – Расслабься.

Расслабиться. Смешное слово. Герман не помнил, когда в последний раз расслаблялся. Кажется, никогда. Даже во сне его тело оставалось напряжённым, готовым к удару.

Из кухни тянуло теплом и запахом еды. Жарилась яичница, шкворчало масло, потрескивала яичная плёнка. Кто-то негромко напевал под нос, мелодия была смутно знакомой, что-то из старых песен, которые крутили по радио в те редкие дни, когда Герман вообще слышал радио.

Он пошёл на звук.

Кухня была маленькой, заставленной. Старая газовая плита с подтёками жира на эмали. Прокопчённый чайник. Кружки на подоконнике, штук пять, все разные, явно собранные с бору по сосенке. Стол, накрытый клеёнкой в цветочек. Лампа без абажура, голая лампочка под потолком, засиженная мухами.

У плиты стоял парень.

Невысокий, худощавый, в растянутом свитере с чужого плеча и с растрёпанными русыми волосами. Пальцы в татуировках, микросхемы, провода, бинарный код. На носу очки в тонкой оправе, съехавшие набок. Лопаткой он ловко переворачивал яичницу и что-то напевал под нос.

Герман замер в дверях. Приготовился.

Сейчас парень обернётся. Сейчас увидит его лицо, всё, без намордника. Шрамы, перекошенную челюсть, пустые дёсны. Увидит и сделает шаг назад. Или отдёрнет руку, как от прокажённого. Или просто замолчит, уставившись с тем особенным выражением, смесью страха и брезгливости, которое Герман изучил до мельчайших деталей за годы своей службы.

Парень обернулся.

Посмотрел на Германа. Пауза. Две секунды.

И он улыбнулся. Широко, открыто. Совершенно без страха.

– О, цербер пожаловал.

Герман не шевельнулся. Парень склонил голову набок, разглядывая его, как разглядывают старого знакомого, с которым сто лет не виделись.

– А говорили, страшный. А он просто уставший. – Пауза. – И мокрый. Ты слюни подбери, у меня тут хата, а не питомник.

Герман не ответил. Машинально поднёс рукав ко рту, вытер подбородок. Жест получился дёрганым, неестественным.

Из-за его спины вышел Кирьян.

– Это Мика. Не обращай внимания. Он всегда много болтает.

Мика фыркнул. Снял сковороду с огня и ловко перебросил яичницу на тарелку. Движения у него были точные, выверенные, несмотря на дурашливый вид, руки работали как у хирурга.

– Садись, цербер. Яичница стынет. – Он пододвинул тарелку через стол. – И не смотри так. У меня не намордник, но кусаюсь я тоже больно. Особенно когда голодный. А я, вообще-то, и так готовил себе.

Герман медленно опустился на табурет. Тот жалобно скрипнул под его весом. Кирьян сел напротив, достал пачку сигарет, закурил. Дым закружился под лампочкой, потянулся к потолку.

– Ешь.

Герман посмотрел на тарелку. Яичница. Желток ещё подрагивал. Хлеб, поджаренный до золотистой корочки. Простая еда. Слишком простая для человека, который три месяца питался баландой и собственными мыслями.

Он не взял вилку.

– Завтра начнём думать, как вытаскивать Эльвиру.

Его рука замерла над столом. Кирьян выдохнул дым, стряхнул пепел в пустую кружку.

– Она уже три месяца как жена Александра Романова. После свадьбы носит его фамилию. – Он помолчал. – Но это неважно. Важно то, что он с ней делает.

Кирьян сунул руку во внутренний карман и достал мятый конверт. Жёлтая бумага, затёртая на сгибах. Слишком тонкая для того, что внутри.

Фотографии легли на стол. Три штуки.

Первая: Эля в белом платье у алтаря. Лицо застывшее, как маска. Глаза смотрят в объектив, но словно не видят его. Фальшивый жемчуг в волосах. Пальцы, сжимающие букет так, что костяшки побелели.

Вторая: Эля у окна. Исхудавшая. Ключицы торчат, как птичьи кости. Синяки на запястьях, четыре тёмных пятна, след чужой хватки. Волосы спутаны, нечёсаны. Она смотрит куда-то за стекло, но за стеклом только серая стена соседнего особняка.

Третья: Эля смотрит в камеру. И вот этот снимок был самым страшным. В её глазах ничего. Пустота. Так смотрят люди, которые перестали ждать.

– Марта передала, – сказал Кирьян. – Та горничная, что ушла с ней в дом Романовых. Наш единственный канал.

Герман смотрел на фотографии. Его рука лежала на краю стола. Пальцы медленно сжимались, косточки белели, ногти царапали клеёнку. Дыхание стало глубже. Тяжелее.

Мика перестал жевать.

Кирьян заметил это краем глаза. Заметил, как замерла вилка в пальцах Мики. Как тот медленно опустил её на тарелку. Как поправил очки, нервный жест, выдающий тревогу.

– Что он с ней делает? – голос Германа прозвучал хрипло, глухо. Без модулятора слова получались нечёткими, смазанными. Челюсть болела. Губы не слушались.

Кирьян медлил. Достал ещё одну сигарету, хотя первая ещё тлела в кружке. Закурил. Выпустил дым.

– Побои. Унижения. Изнасилования. Три месяца. Каждый день. Каждую ночь. – Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты. – Она держится. Но с каждым днём её всё меньше. Марта пишет: она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна.

Тишина.

Она была тяжёлой. Как бетонная плита, которую положили на плечи каждому, кто сидел за этим столом. Даже Мика, вечно болтающий, вечно ёрничающий Мика, не проронил ни звука.

Герман не произнёс ни слова. Но слова были и не нужны.

Мика смотрел на него, и его лицо менялось. Исчезла улыбка. Исчезла расслабленность. Он поправил очки, на этот раз медленно, почти благоговейно, и отодвинулся чуть дальше. Не от страха. От уважения. Так отступают перед чем-то, что больше человеческого понимания.

Кирьян отвёл взгляд.

Потому что в глазах Германа сейчас не было человека. Там был зверь. Тот самый, которого намордник сдерживал годами. Тот, кого Кирьян видел только раз, в яме, когда Германа травили собаками, а он всё равно поднялся и пошёл вперёд.

– Я убью его, – сказал Герман.

Голос был тихим. Хриплым. Таким тихим, что Мика подался вперёд, чтобы расслышать.

– Медленно. Я вспомню всё, чему меня учили. Всё. До последнего приёма.

Слова давались ему с трудом. Челюсть ныла. Губы двигались неправильно. Но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, и круги расходились, расходились, расходились.

Кирьян кивнул. Медленно. Тяжело.

– Я на это и рассчитываю.

Он затушил сигарету и поднялся из-за стола.

– Ешь. Тебе понадобятся силы.

Герман опустил взгляд. Яичница остыла. Желток затвердел. Хлеб потемнел, пропитавшись маслом.

Он взял вилку. Неумело, пальцы, привыкшие к оружию, плохо слушались. Поднёс кусок ко рту. Прожевал. Больно. Челюсть отзывалась тупой болью на каждое движение. Но он ел.

Потому что завтра начинался путь. И на этом пути ему нужны были силы.

За окнами дождь хлестал по стёклам. Вода затекала в щели. Где-то далеко, на другом конце города, в особняке с белыми колоннами, Эля сидела у окна и смотрела в темноту.

Она ещё не знала, что цербер вернулся.

Но он вернулся.

Глава 1. Решето

Еда не помогла. Яичница лежала в желудке тёплым, но бесполезным грузом. Тело, отвыкшее от нормальной пищи, не знало, что с ней делать. Желудок скручивало спазмами, к горлу подкатывала тошнота. Но Герман молчал. Терпел. Ему было не привыкать.

– Мика, – Кирьян затушил сигарету и поднялся из-за стола. – Готовь инструменты.

Мика, убиравший посуду, замер.

– Сейчас? Может, дадим ему хотя бы час? Он только поел.

– Он три месяца жрал дерьмо и дрался с собаками. Думаешь, его стошнит от обработки ран?

Мика вздохнул и полез в шкафчик за медицинским ящиком, пластиковым, потёртым, с красным крестом на крышке. Внутри звякнули склянки, металлические инструменты, что-то стеклянное. Он разложил всё на чистом полотенце: флакон с антисептиком, упаковку стерильных салфеток, пинцет, иглодержатель, шёлковые нити.

Кирьян подошёл к Герману.

– Снимай.

Герман стянул через голову рваную футболку. Ткань прилипла к ранам, заскорузлая от засохшей крови и гноя. Он дёрнул, и вместе с футболкой отошла корка с одного из порезов. Выступила свежая кровь, тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампы.

Герман даже не поморщился.

Мика, подошедший с ящиком, остановился. Посмотрел на его торс.

– Ты… ты видел это? – спросил он Кирьяна.

– Видел.

– Я просто… Я не… – Мика поправил очки. Пальцы у него дрожали. – Я думал, там пара шрамов. Ну, может, синяки. Но это…

Он осёкся. Живого места не было. Ожоги от электрического ошейника, четыре полосы вокруг шеи, воспалённые, гноящиеся, с отслаивающейся кожей. Точечные ожоги от сигарет на плечах и груди, штук двадцать, не меньше. Следы от электрошокера на рёбрах. Шрамы старые, белёсые, пересекающие грудь, плечи, живот. И поверх них новые, рваные, от ножей и дубинок. Собачьи укусы с неровными краями, воспалённые, с признаками начинающегося заражения. Синяки всех цветов, чёрные, синие, жёлтые, зелёные. И татуировка цербера на груди, три головы пса, выбитые грубой иглой. Чернила расплылись под шрамами, контуры исказились. Теперь пёс выглядел не свирепым, а израненным. Но всё ещё скалящим зубы.

Мика снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно.

– Ладно. Я понял задачу.

Он плеснул антисептик на салфетку и склонился над первым порезом, длинным, горизонтальным, через левое плечо.

– Будет щипать.

Мика прижал салфетку к ране.

Герман не дёрнулся. Только пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались и тут же расслабились.

Мика работал молча. Быстро. Ловко. Он очищал рану за раной, двигаясь от плеч вниз. Где нужно, вырезал омертвевшие края скальпелем. Где нужно, накладывал швы. Иголка входила в кожу с тихим треском, нить затягивалась тугими узлами. Мика обрезал концы и переходил к следующей ране.

– Боже, – бормотал он. – Ты как решето. В тебе дырок больше, чем в моём старом сервере. Вот эта ножевое? А эта? О, а тут у нас что? Ожог? Слушай, тебя что, коллекционировали? – он заглянул Герману в лицо. – И не смотри так. У меня брат в детстве избитый домой приходил, я насмотрелся. Так что давай без этих твоих звериных взглядов.

Герман не ответил. Только желваки ходили под кожей.

Кирьян стоял у стены, сложив руки на груди. Молча наблюдал. Его лицо оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие локти, побелели.

– Вот эта колотая, – продолжал Мика, обрабатывая дыру под ребром. – Узкая. Длинная. Кажется, стилет или заточенная отвёртка. Повезло, что не задели лёгкое. Или печень. Или вообще всё, что у людей находится под рёбрами, – он поднял взгляд на Германа. – Тебя что, правда коллекционировали?

Герман молчал.

– Он не разговаривает с незнакомыми, – усмехнулся Кирьян.

– Я ему не незнакомый. Я ему швея, – Мика ловко затянул очередной шов. – Мы уже практически родственники.

Он перешёл к ожогам на шее. Замер.

– А вот это у нас что? От чего?

– Ошейник, – коротко ответил Кирьян. – Электрический. Его били током, когда он не подчинялся.

Мика медленно выдохнул. Поправил очки.

– Ладно. Ожоги электрические, четвёртой степени. Кожа отслаивается, есть некротические участки. Нужно вычистить, иначе будет сепсис, – он поднял глаза на Кирьяна. – У нас есть обезболивающее?

– Нет. Всё, что было, ушло на прошлую операцию.

– Отлично. Просто замечательно, – Мика повернулся к Герману. – Слушай, Цербер. Сейчас будет очень больно. Мне придётся срезать мёртвую ткань с твоей шеи. Без анестезии. Ты можешь кричать. Или материться. Или ударить меня, но тогда Кирьян тебя вырубит, и мы продолжим, когда ты очнёшься. Ты понял?

Герман перевёл взгляд со стены на Мику. Впервые за всё время. Глаза у него были тёмные, почти чёрные.

– Делай, – сказал он.

Мика кивнул. Достал скальпель.

– Кирьян, держи его за плечи.

Кирьян подошёл, встал за спиной Германа. Положил руки ему на плечи.

– Я держу.

Мика сделал первый надрез.

Герман не дёрнулся. Не закричал. Его тело осталось неподвижным, как камень. Только дыхание стало чуть глубже, и на висках выступили капли пота.

Следующие полчаса прошли в тишине. Мика обрабатывал рану за раной, двигаясь ниже, к плечам, к груди, к животу. Кирьян стоял за спиной Германа, не убирая рук с его плеч. Один раз у Мики дрогнула рука, иголка вошла глубже, чем нужно. Герман издал низкий, горловой звук. Почти звериный.

– Прости. Я…

– Продолжай.

Наконец Мика отложил инструменты. Стянул перчатки, те были в крови, в антисептике, в нитях. Вытер пот со лба.

– Всё. Двадцать три шва. Четырнадцать обработанных ожогов. Три вычищенных некротических участка. И один вопрос.

– Какой? – спросил Кирьян.

– Как ты до сих пор жив? – Мика посмотрел на Германа. – Серьёзно. У тебя должно было быть заражение крови ещё месяц назад. А ты сидишь. Дышишь. Это физически невозможно.

Герман перевёл взгляд на Мику. Молчал.

– Ладно, – Мика вздохнул. – Можешь не отвечать. Я сам придумаю теорию. Например, что ты не человек, а ходячий эксперимент по скрещиванию человека с танком.

Кирьян хмыкнул. Подошёл к столу, взял стакан воды, протянул Герману.

– Пей.

Герман взял стакан. Рука дрожала, пальцы, привыкшие к оружию, сейчас не слушались. Он поднёс стакан к губам, сделал глоток. Глотать было больно, ожоги на шее отдавались тупой болью при каждом движении кадыка. Но он пил. Медленно. Упрямо.

– Сколько у нас времени? – спросил он.

Кирьян переглянулся с Микой.

– Неделя. Может, две. Если затянем, её могут не довезти до больницы.

Герман закрыл глаза. За веками прошли картинки: Эля у окна. Эля у алтаря. Эля с пустыми глазами. Слова Кирьяна, тяжёлые, как приговор: «Она почти не говорит. Не плачет. Просто сидит у окна».

Он открыл глаза.

– Я понял.

Кирьян кивнул. Закурил. Дым поднялся к потолку.

– Завтра начнём подготовку. У нас есть план особняка, расписание охраны, Марта на связи. Но есть проблема.

– Какая?

– Ты. Твоё состояние. Ты не боец сейчас. Ты пациент. Если ломка накроет в самый неподходящий момент, мы все трупы.

– Не накроет.

– Ты не можешь этого гарантировать.

Герман помолчал. Потом:

– Могу.

Кирьян вгляделся в его лицо. В шрамы, в перекошенную челюсть, в тёмные глаза, в которых больше не было пустоты. Теперь в них была цель.

– Ладно. Тогда спать. У тебя был долгий день.

Герман поднялся с дивана. Медленно, тело слушалось плохо, швы натянулись. Он выпрямился во весь рост. Посмотрел на Мику.

– Спасибо, – сказал он.

Слово вышло корявым. Невнятным. Челюсть болела, губы не слушались. Но это было первое «спасибо», которое Герман произнёс за много лет.

Мика улыбнулся.

– О! Прогресс! Кирьян, ты слышал? Он сказал «спасибо»!

– Я слышал, – донеслось из кухни. – Не ори.

Герман пошёл в дальнюю комнату. Шаги у него были тяжёлыми, половицы скрипели под его весом. Он открыл дверь, вошёл внутрь. Маленькая комната. Диван у стены, накрытый старым пледом. Стол с облупившимся лаком. Окно, задёрнутое плотной шторой. Пахло пылью и старыми книгами. Но по сравнению с ямой это был дворец.

Он сел на диван. Тот прогнулся, пружины скрипнули. Не лёг, просто сидел, глядя в тёмный угол.

Три месяца. Три месяца он дрался, выживал, ждал. Повторял её имя, сначала вслух, потом про себя, потом просто на выдохе, как молитву.

Теперь он здесь. С двадцатью тремя швами. С ожогами на шее. С ломкой, которая накатывает волнами. Но он здесь. А она где-то там, за дождём, за стенами особняка с белыми колоннами. Сидит у окна и не знает, что Цербер вернулся.

Он лёг. Закрыл глаза. Сон пришёл сразу, тяжёлый, без сновидений.

_____

Ночь в цокольной квартире наконец затихла.

Мика вошёл на кухню бесшумно. Сел напротив Кирьяна, подтянул под себя ногу, обхватил колено руками. Без очков он выглядел моложе и беззащитнее.

– Спит? – спросил Кирьян.

– Спит. Или в коме. Я не стал проверять.

– Правильно.

Мика потянулся через стол, взял кружку Кирьяна, отхлебнул. Поморщился.

– Холодный.

– Я и не предлагал.

– Ты вообще редко предлагаешь. Ты ставишь перед фактом, – Мика поставил кружку обратно. Помолчал. Потом: – Ты знал, что он в таком состоянии?

– Догадывался.

– Догадывался, – Мика покачал головой. – Человек выглядит так, будто его три месяца пропускали через мясорубку. Нет, не так. Будто его засунули в мясорубку, а мясорубка сломалась, потому что он оказался крепче. И ты говоришь «догадывался».

– Я знал, что его били. Знал, что держали на «пыли». Знал, что травили собаками, – Кирьян стряхнул пепел в переполненную пепельницу. – Я не знал, что так долго. Думал, месяц. Может, два. Но не три.

– Три месяца в бойцовской яме, – Мика потёр переносицу. – Я вообще не понимаю, как он жив.

– Он Цербер.

– Ты говоришь это так, будто это что-то объясняет.

– Объясняет, – Кирьян сделал глоток кофе. – Ты не знаешь, что такое церберы. Их не учат терпеть боль. Их учат её игнорировать. Боль для них, просто информация. Сигнал, который можно отключить. Как ты отключаешь оповещения на сервере, когда они тебе мешают.

– Неплохая аналогия. Для тебя.

– Я старался.

Повисла пауза. Дождь за окном сменил ритм, теперь он не хлестал, а шептал, монотонно и убаюкивающе.

– У него пустые дёсны, – сказал Мика тихо. – Ты заметил? Ему выбили зубы. Несколько штук, с левой стороны. Просто выбили. Нахрен.

– Заметил.

– Это не бойцовская травма. Зубы не выбивают в драке, их выбивают, когда держат и бьют. Когда человек не может ответить, – Мика поёжился. – Я когда обрабатывал ему челюсть, видел: там осколки кости под десной остались. Не срослось. Будет болеть всю жизнь.

Кирьян молчал.

– И он ни звука, Кирьян. Я его штопал, резал, ковырялся в ожогах, он ни звука. Только когда я иголкой живую ткань задел, он рыкнул. Один раз. Как зверь.

– Он и есть зверь.

– Да нет, – Мика покачал головой. – Зверь бы меня убил. Или хотя бы ударил. А он сидел и смотрел в стену. Это не зверь. Это что-то другое.

Кирьян поднял глаза.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что он сломан, – Мика обхватил кружку обеими ладонями. – Не физически. Физически он как танк. Но внутри… Ты видел его глаза, когда ты сказал про Элю? На секунду там был не человек. И даже не зверь. Там была пустота. Абсолютная. Как будто всё, что в нём было человеческого, ушло в одну точку. В неё. И если с ней что-то случится…

– Он умрёт, – закончил Кирьян.

– Нет. Хуже. Он перестанет быть человеком. Совсем.

Кирьян затушил сигарету. Медленно.

– Поэтому мы её вытащим.

– А если не успеем?

Кирьян поднялся из-за стола. Прошёлся по кухне, три шага туда, три обратно. Остановился у окна.

– Тогда я не завидую Александру Романову.

Мика фыркнул. Но в его смехе не было веселья.

– Знаешь, что самое паршивое?

– Что?

– Он просил прощения. Там, в коридоре. Я ему сказал про «спасибо», а он сказал «прости». Еле выговорил, у него челюсть не работает нормально. «Прости». Шёпотом. За что «прости»? За то, что я его штопал? За то, что мы его вытащили? Или за то, что он вообще существует и доставляет кому-то неудобства?

Кирьян обернулся. Мика сидел, опустив голову, и вертел в пальцах пустую кружку.

– Он сказал «прости»?

– Ага, – Мика поднял глаза. – И это было страшнее, чем если бы он меня ударил.

Кирьян ничего не ответил. Снова сел за стол, достал ещё одну сигарету. Закурил. Дым закружился под лампочкой.

– Знаешь, почему я его вытащил? – спросил он после долгой паузы.

– Потому что он тебе нужен для плана?

– Нет. План, это потом. Я вытащил его, потому что должен был, – Кирьян стряхнул пепел. – Это было давно. Когда я ещё сам выходил в яму. Меня тогда только-только бросили в бои, молодой, злой, глупый. Думал, что круче меня только пуля. А потом меня поставили против Гнилого.

– Гнилого? – Мика приподнял бровь.

– Здоровенный детина. Под два метра ростом, косой размах, как у медведя. Организаторы ямы берегли его для «праздничных» боёв, когда публика хотела крови. Он не просто убивал, он ломал. Медленно. С удовольствием. Говорили, что у него во рту вместо зубов железные штифты. Что он перекусывал ими кости. Не знаю, правда или нет. Проверять не хотелось.

Кирьян затянулся. Помолчал.

– Нас бросили вдвоём. Меня и Германа. Мы до этого не знали друг друга. Просто два пса в одной клетке. Помню, стою, смотрю на эту гору мяса и думаю: «Ну всё. Отбегался». А Герман… Он даже не напрягся. Просто встал рядом и спросил: «Готов?» Как будто мы не на смерть шли, а на прогулку.

– И что было дальше? – спросил Мика.

– Гнилой пошёл на меня первым. Думал, я слабее. Может, и был слабее, я тогда весил килограммов на двадцать меньше, чем сейчас. Он сгрёб меня, как тряпичную куклу, швырнул в стену. Я врезался спиной, из лёгких весь воздух выбило. Сполз на пол. Дышать не могу, перед глазами круги. А он уже надо мной стоит. Улыбается. Заносит ногу, чтобы голову раздавить. И тут…

Кирьян замолчал. Затянулся ещё раз.

– Герман запрыгнул ему на спину. С разбегу. Как чёртов зверь. Одной рукой вцепился в волосы, второй начал бить. Не в челюсть, не в висок, в глаз. Раз за разом. Прицельно. Гнилой взревел, забыл обо мне, попытался его сбросить. Но Герман держался. Как бульдог. Он выдавил ему глаз. Голыми пальцами.

Мика побледнел. Но взгляда не отвёл.

– Гнилой упал на колено. Я к тому времени откашлялся, поднялся, схватил камень, там пол каменный был, щебень острый, и начал бить его по ногам. По коленям. По сухожилиям. Чтобы не встал. А Герман всё держал его за волосы и добивал. Раз. Два. Десять. Мы забили его вдвоём. Насмерть.

Кирьян затушил сигарету. Медленно. Глядя в тёмное окно.

– Когда охрана спустилась за телом, они смотрели на нас, как на призраков. Гнилой был их легендой. Их непобедимой машиной. А мы, два тощих пса, уделали его в мясо. После этого нас больше никогда не ставили вместе. Боялись.

Пауза. Тишина. Дождь за окном почти стих.

– С того дня мы не разговаривали. Не дружили. Не общались. Но когда бой заканчивался, он всегда смотрел, живой ли я. И я смотрел, живой ли он. Этого хватало. Без слов.

Мика молчал. Потом тихо спросил:

– И поэтому ты его вытащил?

– Не поэтому, – Кирьян покачал головой. – Я вытащил его, потому что в тот день, в яме, он пошёл на Гнилого первым. Он мог не идти. Мог стоять в стороне, ждать, пока меня убьют, а потом попытаться в одиночку. Но он пошёл. Без приказа. Без выгоды. Просто пошёл и спас мне жизнь.

Кирьян поднял кружку. Кофе давно остыл, но он сделал глоток.

– Такие долги не прощают. Их отдают.

– И ты отдаёшь.

– Да. И я отдам. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Мика медленно кивнул.

– Ладно. Я с вами.

– Я знаю.

– Нет, ты не понял. Я не просто «помогу со взломом». Я с вами. До конца.

Кирьян вгляделся в его лицо. Худое, бледное, с синяками недосыпа под глазами. Мика никогда не был бойцом. Он был хакером, трусом, паникёром, и сам это знал лучше всех. Но сейчас он смотрел на Кирьяна без привычной дурашливости. Серьёзно. Твёрдо.

– Ты уверен? – спросил Кирьян.

– Нет. Но я всё равно с вами. Кто-то же должен будет потом заштопать вас обоих.

Кирьян хмыкнул. Протянул ему сигарету. Мика взял, хотя обычно не курил. Затянулся и закашлялся. Кирьян усмехнулся.

– Дилетант.

– Заткнись.

Они сидели на кухне, пока дождь за окном не стих. Пока кофе не остыл окончательно. Пока сигареты не кончились. Двое мужчин, которые не умели говорить о чувствах, но только что сказали друг другу всё, что было нужно.

В дальней комнате спал цербер. Ему снилась Эля, он не помнил снов, но помнил ощущение. Тёплое. Светлое. Живое.

Завтра начиналась подготовка. Завтра начинался путь.

Но сегодня у них ещё была ночь. Одна ночь покоя перед войной.

Глава 2. Тряска

Герман проснулся от тишины.

Это было странно. В яме тишины не существовало, всегда что-то гудело, капало, скрежетало. Охрана перекрикивалась через решётки. Собаки лаяли в соседнем отсеке. Где-то капала вода, и этот звук сводил с ума сильнее, чем боль. Тишина в яме означала только одно: сейчас что-то случится. Тишина была предвестником боли.

Здесь, в цокольной квартире Кирьяна, было иначе. Тишина была просто тишиной. Глубокой, вязкой, наполненной только шорохом дождя за окном и скрипом половиц где-то в глубине дома. Герману потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: он не в яме. Он на свободе. Он в безопасности.

Безопасность. Ещё одно слово, которое он забыл.

Он сел на диване. Тело отозвалось болью, тупой, фоновой, привычной. Двадцать три шва натянулись на спине, плечах, груди. Ожоги на шее горели даже в покое. Челюсть ныла, как больной зуб, неправильно сросшаяся кость давила на нервы, и это давление не прекращалось ни на минуту. Герман коснулся лица. Пальцы наткнулись на пустые дёсны с левой стороны. Там, где раньше были зубы, теперь была только гладкая, заживающая ткань. Он провёл языком по этому месту и отдёрнул. Вкус крови. Опять.

Он встал. Медленно. Осторожно. Каждое движение требовало усилия. Мышцы затекли за ночь, суставы скрипели, как несмазанные петли. Он натянул футболку, которую Кирьян оставил на стуле, чистую, чужую, пахнущую стиральным порошком. Она была ему тесна в плечах, но это было даже приятно. В яме он носил одно и то же три месяца.

По пути в кухню он остановился у двери в ванную. Маленькая, с облупившейся краской на косяке и треснувшим зеркалом на стене. Герман толкнул дверь. Та подалась с тихим скрипом.

Зеркало висело над раковиной, старое, в потёках, с чёрным пятном в углу, где отслоилась амальгама. Но оно работало. Отражало свет. Отражало лицо.

Герман долго стоял и смотрел.

Новые шрамы поверх старых, карта насилия, вырезанная на коже. Перекошенная челюсть, кость срослась неправильно, нижняя губа теперь чуть отвисала, из-за чего лицо казалось вечно перекошенным в гримасе. Пустые дёсны там, где раньше были зубы. Ожоги на шее, четыре полосы, воспалённые, багровые. Он поднял руку, тронул лицо. Пальцы не узнавали его. Под ними была чужая кожа, чужие шрамы, чужая боль.

На полке у зеркала лежала бритва. Одноразовый станок, простой, с пластиковой ручкой. Рядом баллончик пены для бритья. Наверное, Мика забыл. Или Кирьян оставил специально. Неважно.

Герман взял бритву. Рука дрожала. Он заметил это не сразу, просто пластик в пальцах ходил ходуном, мелко, противно. Он сжал рукоятку сильнее, но дрожь не ушла. Она стала только заметнее.

Он выдавил пену на ладонь. Начал наносить на щёки. Пальцы скользили, оставляли неровные полосы. Пена пахла ментолом и чем-то химическим, запах был резким, почти тошнотворным. Но Герман продолжал.

Лезвие коснулось кожи. Он провёл бритвой по щеке, слишком сильно. Слишком неуверенно. Кожа натянулась, лезвие зацепило старый шрам, и по щеке побежала кровь. Тонкая алая струйка, смешиваясь с белой пеной, закапала в раковину.

Герман замер. Посмотрел на своё отражение. Кровь на лице. Пена. Дрожащая рука с бритвой.

Он аккуратно положил станок на край раковины. Опёрся обеими руками о фаянс. Опустил голову.

– Не сейчас, – сказал он себе. Тихо. Хрипло. – Не сейчас.

Он смыл пену и кровь холодной водой. Вытерся полотенцем. Порез на щеке продолжал сочиться, но он не обращал внимания. Просто вышел из ванной и закрыл за собой дверь.

В кухне уже горел свет.

Мика стоял у плиты, опять жарил яичницу, опять что-то напевал под нос. Сегодня мелодия была другой, более медленной, почти грустной. Увидев Германа в дверях, он не вздрогнул. Кажется, уже привык.

– О, проснулся. Я уж думал, ты в спячку залёг до весны. Садись, завтрак готов, – он развернулся с тарелкой в руках и осёкся. – Ты что, брился?

Герман машинально коснулся щеки. Пальцы испачкались в крови.

– Неудачно.

– Я вижу. Садись, у меня есть пластырь. И перекись. И бинт. И вообще, кажется, я теперь твой личный врач, так что привыкай.

Он усадил Германа за стол, ловко обработал порез, заклеил пластырем. Руки у него были твёрдые, никакой дрожи. Герман заметил это и почему-то успокоился.

– Ты всегда такой суетливый? – спросил он.

– Всегда, – Мика улыбнулся. – Это моё проклятие. Кирьян говорит, что я много болтаю. Но на самом деле я просто не умею молчать. Мне страшно в тишине.

– Почему?

Мика помолчал. Поставил тарелку перед Германом. Яичница. Опять. И кусок хлеба. И кружка горячего чая.

– У меня брат был, – сказал он, садясь напротив. – Старший. Когда мы были мелкими, отец пил. Сильно. Мать ушла, когда мне было шесть. Я её почти не помню. А отец... он злой был, когда пил. И бил нас. Сначала просто так, потом с выдумкой.

Герман перестал жевать. Мика смотрел куда-то в стену, но взгляд у него был отсутствующий.

– Я мелкий был, щуплый. Мог только плакать и прятаться. А брат... он вставал между мной и отцом. Каждый раз. Получал за двоих. Думаю, поэтому он и ушёл потом, когда исполнилось восемнадцать, просто собрал вещи и исчез. Я его не виню. Он своё отстоял, – Мика поправил очки. – А я остался. С отцом. Один. И тишина в доме была страшнее, чем крики. Потому что когда было тихо, это значило, что отец пьёт и скоро сорвётся.