Текст книги "Синдром отмены (СИ)"

Автор книги: Виктория Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Он не сдох. Потому что его нельзя остановить.

Александр повернулся. Человек на диване поднялся, медленно, тяжело, как старый танк, который ещё может ехать, но уже не помнит, зачем. Он шагнул в свет.

– Ты кто? – спросил Александр.

– Меня звали Шрам. Когда-то. Теперь просто старик, который знает, что делает.

Он подошёл ближе. В его походке не было той текучей лёгкости, которая бывает у молодых бойцов. Была только тяжесть. Груз прожитых лет, сломанных костей и убитых людей.

– Я был его инструктором, – он остановился в шаге от Александра. – Герман Штольц по кличке Цербер. Я делал его таким, какой он есть. Учил его убивать. Терпеть. Не чувствовать. Я вложил в него всё, что знал сам. И он превзошёл меня.

Александр смотрел на него, не сводя глаз.

– Ты его создал.

– Я его создал. И я же его потерял, – Шрам прищурил единственный здоровый глаз. – Когда он встретил твою жену, он перестал быть оружием. Он стал человеком. А человека, в отличие от оружия, нельзя просто выключить. Его можно только уничтожить.

– Я уже пытался. Три месяца в яме. Собаки. «Пыль». Он выжил.

– Потому что ты не знаешь, как его уничтожить, – Шрам сделал паузу. – Цербера нельзя остановить. Его можно только усыпить раз и навсегда. Медленно. Без пощады. И без надежды.

– И ты знаешь как?

– Я знаю, как он мыслит. Я знаю, что он чувствует. Я знаю его слабости, – Шрам поднял руку и коснулся старого шрама на своей шее. – Это он оставил. Когда я пытался сломать его в последний раз. Он был ещё мальчишкой, но уже тогда у него были зубы. Он выжил. И он запомнил меня. Так же, как я запомнил его.

Александр стоял, не двигаясь. В кабинете повисла тишина. Виктор Корсаков сжался в кресле, адвокат опустил глаза. Шрам смотрел на Александра с той же тяжестью, с какой смотрел на Германа двадцать лет назад. Он не ждал одобрения. Он ждал приказа.

– Я не пришёл просить у тебя работу, – сказал Шрам. – Я пришёл предложить тебе сделку. Ты даёшь мне доступ к ресурсам. Людям. Оружию. А я даю тебе голову цербера. И твою жену обратно. Живой, если повезёт. Мёртвой, если нет.

Александр смотрел на него долго. Взвешивал. Оценивал.

– Ты уверен, что сможешь его остановить?

– Я делал его. Я знаю, где у него кнопка «выключить», – Шрам усмехнулся, но в усмешке не было тепла. – Только она не работает.

– Тогда зачем ты мне нужен?

– Потому что я знаю его не как врага. Я знаю его как ученика. А ученик всегда повторяет ошибки учителя. И я знаю, где он будет искать убежище.

– Говори.

Шрам шагнул ближе, понизил голос до хриплого шёпота:

– Он пойдёт за помощью. Не к деньгам, не к оружию. К людям. К тем, кому он доверяет. У него есть два человека: наёмник и хакер. И он пойдёт к ним. А потом он пойдёт к Марте. Потому что она держит ключ ко всему.

– Марта.

– Да. Она знает, кто ты. Она знает, что ты сделал. И она знает, как тебя остановить. Если она передаст это церберу, у тебя не будет шансов.

Александр молчал. Потом сказал:

– Ты готов работать на меня?

– Я готов работать на того, кто заплатит. И кто не будет мешать мне делать то, что я умею.

– Хорошо, – Александр протянул руку. Шрам посмотрел на неё. Потом пожал, коротко, сухо, без лишних эмоций. Рука у него была твёрдая, как камень, и холодная.

– Я найду их, – сказал Шрам. – Я найду его. И когда я это сделаю, мы закончим то, что начали двадцать лет назад.

Он отпустил руку Александра, повернулся и вышел из кабинета. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными, шаги человека, который знает, куда идёт, даже если идёт в ад.

Александр остался один с Корсаковым и адвокатом.

– Ты знал, что он придёт? – спросил он у Виктора.

– Нет, – Виктор покачал головой. – Я понятия не имел, кто он.

– Ты солгал мне. Ты сказал, что у Эльвиры никого нет. Но у неё есть тайный покровитель.

Виктор побледнел.

– Я не знаю, кто он.

– Ты что-то знаешь. И ты расскажешь мне, – Александр наклонился к нему. – Иначе я сделаю так, что твоя доля в порту станет твоим надгробным камнем. Понял?

Виктор кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Александр выпрямился и посмотрел на дверь, за которой только что исчез Шрам. Он не знал, сможет ли этот старик действительно остановить Германа. Но он знал одно: теперь у него есть тот, кто знает цербера лучше, чем сам цербер знает себя.

И этого было достаточно.

Он вышел из кабинета. В коридоре его ждал водитель.

– Куда теперь?

Александр посмотрел на него. В глазах мелькнула холодная усмешка.

– Вперёд. К закату. Кровь оставляет следы, и я буду идти по ним, пока не найду то, что потерял.

Машина выехала на трассу и растворилась в темноте. Александр Романов ехал вперёд, к своему будущему, которое могло быть либо победой, либо полным уничтожением. Он не знал, что его там ждёт. Но он знал, что будет идти до конца. Потому что он был Романовым.

И Романовы всегда находят то, что потеряли.

Даже если для этого нужно разрушить всё вокруг.

Глава 17. Голод

Марта говорила почти час.

Она сидела за старым дубовым столом, сложив перед собой сухие, натруженные руки, и рассказывала, ровно, обстоятельно, как человек, который тридцать лет ждал возможности выговориться. Кирьян стоял у окна, скрестив руки на груди. Мика сидел на табурете, забыв про ноутбук. Эля сидела рядом с Германом, их пальцы были сплетены под столом, и она чувствовала, как его ладонь то сжимается, то расслабляется, в такт словам Марты.

То, что она рассказала, было бомбой замедленного действия.

Документы, которые она нашла в старом сейфе Романова-старшего за неделю до побега. Пожелтевшие бумаги, подписанные людьми, которых давно не было в живых. Список детей, купленных у детских домов для программы «Цербер». И в этом списке номер три-семь-один. Герман. И рядом с номером имя. Настоящее. Не позывной, не кличка, не номер. Имя, данное при рождении.

– Твоя мать не отдавала тебя добровольно, – сказала Марта, глядя прямо на Германа. – Она умерла. Это было в маленьком городе на севере, я нашла свидетельство о смерти. Твой отец исчез через месяц после её смерти, никто не знает куда. Ты попал в детский дом. А через два года тебя купили.

– Кто? – голос Германа был глухим, как будто он говорил сквозь слой земли.

– Твой дядя. Родной брат твоей матери. Он работал на старого Романова, был кем-то вроде вербовщика. Он и продал тебя в программу.

В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль керосиновой лампы на столе.

– Он ещё жив? – спросил Герман.

– Нет. Умер десять лет назад. Сердце. Но у него остался сын.

– Кто?

Марта помолчала. Потом сказала:

– Александр.

Эля почувствовала, как кровь отливает от лица. Герман не пошевелился. Только его пальцы сжали её ладонь так сильно, что она чуть не вскрикнула.

– Александр, твой двоюродный брат, – продолжила Марта. – Он не знает. Старый Романов скрыл это, не хотел, чтобы сын знал, что в его жилах течёт та же кровь, что и у цербера. Но документы сохранились. Я нашла их.

Герман встал. Медленно. Подошёл к окну. Долго смотрел в темноту. Никто не решался заговорить. Эля хотела подойти к нему, но что-то её удержало, может быть, понимание, что сейчас ему нужно побыть одному. Даже в окружении людей.

– Это ничего не меняет, – сказал он наконец. Глухо. Не оборачиваясь. – Я всё равно убью его.

– Я знаю, – ответила Марта. – Но ты должен был знать. Ты имел право.

– Спасибо.

Одно слово. Короткое. Но Марта кивнула, она поняла.

_____

Дом, где пряталась Марта, был больше, чем убежище в лесу. Три комнаты, кухня, веранда, старая баня во дворе. Дальняя родня, глуховатая старуха по имени Тамара, молча постелила гостям в дальней комнате и ушла к себе, не задав ни единого вопроса. Марта сказала, что ей можно доверять, она из тех людей, которые не лезут в чужие дела.

Их с Германом комната была маленькой, с одним окном, выходящим в сад. Старая железная кровать с панцирной сеткой, тумбочка, стул. На стене выцветшая икона Богородицы. На подоконнике засохшая герань в треснувшем горшке. Пахло деревом, пылью и сушёными травами, Марта развесила пучки по углам от моли.

Эля закрыла дверь. Повернулась к Герману. Он стоял у окна, глядя в темноту, как всегда, как он делал это в убежище, как он делал это всю жизнь.

– Как ты? – спросила она.

– Не знаю.

– То, что рассказала Марта...

– Я не хочу об этом говорить. Не сейчас.

– А о чём ты хочешь?

Он повернулся к ней. И в его глазах она увидела то, чего не видела с их первой ночи, даже не желание, а что-то более глубокое, более отчаянное. Голод. Не тот, от которого хочется есть. Тот, от которого хочется жить. Чувствовать. Дышать.

– Я хочу тебя, – сказал он. – Сейчас.

Она не стала спрашивать, уверен ли он. Не стала напоминать, что за стеной люди. Просто подошла и взяла его за руку.

– Тогда возьми.

Он прижал её к стене, не грубо, но настойчиво. Его губы нашли её шею, туда, где ещё не до конца сошли синяки, и он целовал их, каждый по очереди, как будто извинялся за то, что не мог защитить её от всего мира. Она запустила пальцы в его волосы и притянула ближе.

Одежда полетела на пол. Его водолазка, её свитер, его штаны, её брюки, всё смешалось в одну кучу. Он подхватил её под ягодицы, она обвила ногами его талию. Он вошёл в неё стоя, прижимая к стене, и она застонала громче, чем следовало, но ей было всё равно. Пусть слышат. Пусть знают. Она жива. Он жив. Они вместе.

Он трахал её у стены, быстро, сильно, с той самой страстью, которая была не про боль, а про свободу. Она кончила первой, закусив губу до крови, чтобы не закричать. Он следом, уткнувшись лицом в её плечо. Они сползли по стене на пол, всё ещё сплетённые, всё ещё дрожащие.

– Прости, – выдохнул он. – Я не должен был так сразу. Без нежности.

– Было отлично.

– Но я не был нежным.

– Иногда нежность, это не медленно. Иногда нежность, это когда тебе нужно, и ты берёшь. А я даю. Это тоже нежность. Понимаешь?

– Кажется, да.

– Вот и хорошо.

Они лежали на полу, на куче одежды, и восстанавливали дыхание. За стеной слышались приглушённые голоса, Кирьян и Марта что-то обсуждали на кухне. Мика, кажется, снова возился с антенной на чердаке. Жизнь продолжалась. Но у них была эта минута. Эта комната. Эта тишина.

– Я не знал, – сказал он вдруг. – Про брата. Про мать. Про всё.

– Это не меняет того, кто ты.

– Меняет. Я думал, я никто. Сирота. Номер. А у меня была мать. Имя. Дядя, который меня продал. Брат, который... – он осёкся.

– Который мучил меня.

– Да.

– И которого ты убьёшь.

– Да.

– Это не меняет того, что ты чувствуешь?

– Нет. Он мой враг. Кровь не делает его братом. Кровь делает его просто ещё одной целью. Ещё одним человеком, который заслужил смерть.

Она повернулась к нему лицом. Провела пальцами по его шрамам.

– Ты удивительный. Другой на твоём месте сломался бы. А ты стоишь. Держишься. Живёшь.

– Потому что ты рядом.

– Это взаимно.

Они не могли оторваться друг от друга.

Это был голод, тот самый, о котором пишут в книгах, но который редко случается в жизни. Не просто желание, не просто страсть, а физическая, почти болезненная потребность быть рядом. Касаться. Чувствовать. Дышать одним воздухом. Как будто за те три месяца разлуки у них накопился дефицит близости, и теперь организм требовал восполнить его, немедленно, полностью, без остатка.

Днём, пока все были заняты они уединились в бане. Старая, прокуренная, пахнущая берёзовым веником и дымом, она стала их убежищем. Герман затопил печь, и через полчаса баня прогрелась. Эля сидела на деревянной лавке, завернувшись в простыню, и смотрела, как он подбрасывает дрова. Его спина была покрыта шрамами, она уже знала каждый, но всё равно пересчитывала взглядом.

– Иди ко мне, – позвала она.

Он обернулся. Подошёл. Она потянула его за руку, усадила на лавку рядом с собой. Провела ладонями по его груди, по животу, спустилась ниже. Он был уже готов, с ней он всегда был готов.

– Здесь? – спросил он.

– Здесь.

Она оседлала его сверху, медленно, глядя в глаза. Он держал её за бёдра, не направляя, просто поддерживая. Она сама задавала ритм, сначала медленный, почти медитативный, потом быстрее. Ему нравилось, когда она была сверху. Нравилось, что она берёт инициативу. Нравилось, что она не боится. Он смотрел на неё, мокрую от пота, с растрёпанными волосами, с полуоткрытыми губами, и думал, что никогда в жизни не видел ничего красивее.

– Смотри на меня, – сказала она, заметив, что он отводит взгляд. – Не отворачивайся. Я хочу видеть тебя. Всего.

– Я уродлив.

– Ты мой. Хватит спорить.

Она наклонилась и поцеловала его шрамы. Каждый. Медленно. Тот, что на скуле. Тот, что через всю щёку. Тот, что на шее. Тот, что на плече. Она целовала их, как будто каждый поцелуй мог стереть память о боли. Он закрыл глаза и отдался этому ощущению, не физическому, другому. Ощущению, что его любят. Всего. Без условий. Без страха.

– Ты больше не зверь, – прошептала она ему на ухо, продолжая двигаться на нём.

– Я зверь, – ответил он, сжимая её бёдра. – Но ты мой повод. Мой единственный повод быть человеком.

Она кончила с его именем на губах. Он с её. И это было как молитва. Как клятва. Как обещание.

Потом они лежали на лавке, мокрые, распаренные, обессиленные. Герман принёс ковш холодной воды, вылил на камни, и баня наполнилась густым, обжигающим паром. Эля закашлялась, рассмеялась, перевернулась на живот.

– Ты когда-нибудь был в бане? – спросила она.

– Нет. Только в душевых. Общих. Холодных. Нас загоняли туда раз в неделю, смыть грязь и кровь.

– А веник? Ты знаешь, что такое веник?

– Знаю. Теоретически.

– Хочешь попробовать?

– Это больно?

– Немного. Но приятно.

Она встала, взяла берёзовый веник из угла, окунула его в тёплую воду. Потом подошла к Герману, который сидел на лавке, вытянув ноги, и смотрел на неё с лёгким подозрением.

– Ложись на живот.

Он подчинился. Она начала осторожно хлестать его по спине, не сильно, просто чтобы разогнать кровь. Листья прилипали к шрамам, вода стекала по бокам. Он лежал и молчал. Она чувствовала, как его мышцы постепенно расслабляются, впервые за долгое время.

– Нравится? – спросила она.

– Да. Странно. Но да.

– Это называется «париться». Обычные люди делают это каждую неделю.

– Я не обычный.

– Знаю. Но теперь ты можешь попробовать всё, чего был лишён. Баня. Пироги с капустой. Прогулки под дождём. Кино. Ты когда-нибудь был в кино?

– Нет.

– Вот видишь. У нас много дел.

Она отложила веник и начала массировать его плечи, осторожно, обходя самые болезненные шрамы. Он лежал и молчал. Она чувствовала, как напряжение уходит из его тела, медленно, как вода из перевёрнутой чаши.

– Ты умеешь делать массаж? – спросил он.

– Немного. Меня учила Марта. Говорила: «Пригодится».

– Пригодилось.

– Теперь твоя очередь.

Он перевернулся. Сел. Посмотрел на неё, обнажённую, распаренную, с влажными волосами, прилипшими к плечам. Она была худой, слишком худой для женщины, которая прошла через ад, но для него она была самой красивой.

– Я не умею делать массаж.

– Просто гладь. Как ты умеешь.

Он положил ладони на её плечи и начал гладить, медленно, осторожно, как будто она была сделана из стекла. Его пальцы двигались по её коже, оставляя влажные следы. Он гладил её синяки, старые, жёлтые, почти зажившие. Он гладил её шрамы, те, что оставил Александр, и те, что остались после уколов. Он гладил её живую, тёплую, настоящую.

– Я люблю тебя, – сказал он. Уже не в первый раз, но каждый раз это звучало как откровение.

– Я знаю.

– Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я делаю, я делаю ради тебя. Вся эта война. Вся эта месть. Если бы не ты, я бы просто умер в яме. Или убивал бы до сих пор. А теперь у меня есть цель. Есть будущее. Есть ты.

– У нас есть будущее, – поправила она. – Не только у тебя. У нас. Вместе.

– Вместе, – повторил он.

_____

Вечером, когда все собрались за ужином, Марта посмотрела на них, раскрасневшихся, со спутанными волосами, с едва заметными улыбками, и ничего не сказала. Только чуть покачала головой и пододвинула тарелку с пирогами поближе.

– Ешьте, – сказала она. – Силы вам понадобятся.

– Для чего? – спросила Эля.

– Для того, что будет дальше. Александр не сидит сложа руки. Он знает, что вы сбежали. Он знает, что цербер жив. И он готовит ответный удар. Я слышала об этом перед тем, как уйти из особняка. Он нанял людей. Не просто охрану, профессионалов. Таких же, как... – она запнулась, подбирая слова. – Как те, кто тренировал церберов.

Герман отложил вилку.

– Сколько у нас времени?

– Неделя. Может, две. Он не знает, где вы, но ищет. И когда найдёт, пощады не будет.

– Мы не будем ждать, пока он найдёт, – сказал Кирьян. – Мы ударим первыми.

– Для этого нужен план, – вставил Мика. – И данные. Мне нужно больше данных.

– Данные будут, – кивнула Марта. – Я скопировала всё, что смогла, из сейфа старого хозяина. Там не только про церберов. Там про всю сеть Романовых: счета, связи, точки входа. Если правильно использовать, можно обрушить всю его империю за одну ночь.

– Я смогу, – сказал Мика. И в его голосе не было обычного бахвальства. Только уверенность. – Я смогу. Дайте мне два дня.

– Два дня у тебя есть, – кивнул Кирьян.

_____

Ночью они снова не спали.

Не потому что не могли, потому что не хотели. Слишком много времени было потеряно. Слишком много ночей они провели порознь, она в особняке, он в яме. Теперь каждая ночь была драгоценной. Каждая минута.

Они лежали в кровати, на этот раз по-человечески, под одеялом, и разговаривали. Не о войне. Не о мести. О простых вещах.

– Какое твоё любимое время года? – спросила она.

– Я не знаю. Я никогда не думал об этом.

– Подумай сейчас.

Он помолчал.

– Осень. Когда шёл дождь, и мы были в убежище. И ты спала, а я сидел у камина и смотрел на тебя. Это было хорошо.

– Осень, это хорошо. Но у тебя будет ещё зима. И весна. И лето. И мы встретим их вместе.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он повернулся к ней. Прижал к себе. Она положила голову ему на грудь и слушала сердце. Живое. Ровное.

– Завтра я начну работать с Микой, – сказал он. – Нужно разработать план атаки.

– А сегодня?

– Сегодня я твой. Весь.

– Весь, это сколько?

– До рассвета. Как минимум.

– Тогда не будем терять время.

Она потянулась к нему, и началось всё заново. Медленнее, чем днём. Тише. Нежнее. Он не торопился. Он изучал её, заново, как будто в первый раз. Каждую родинку. Каждый изгиб. Каждый шрам. Она отвечала тем же.

И это был не просто секс. Это было исцеление. Двух людей, которых сломали по отдельности, но которые собрались заново, вместе.

Где-то глубокой ночью, когда они наконец затихли, мокрые, уставшие, счастливые, Эля спросила:

– Как ты думаешь, это навсегда?

– Что именно?

– Мы. Эта близость. Этот голод. Он пройдёт? Или останется?

Он помолчал. Потом сказал:

– Я не знаю. Я никогда не был с одним человеком так долго. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Всегда. Даже когда голод пройдёт. Даже когда мы станем старше. Даже когда война закончится. Ты мой выбор. Единственный.

– Красиво сказал. Для человека, который не умеет говорить.

– Ты научила.

– Я многому тебя научу.

– Я знаю. Я готов.

Она закрыла глаза. Его рука лежала на её спине, тяжёлая, тёплая, защищающая. За окном шумел ветер. Где-то в доме скрипнула половица, Марта, наверное, проверяла двери. А потом наступила тишина.

_____

Они проснулись среди ночи, оба одновременно, как будто кто-то толкнул их изнутри. За окном было темно, только луна висела над садом, круглая, яркая, как старая монета. В доме было тихо. Все спали.

– Есть хочешь? – шёпотом спросила Эля.

– Да.

– Пойдём на кухню. Я видела там пироги.

Они прокрались на кухню босиком, стараясь не скрипеть половицами. Эля зажгла свечу, открыла буфет, достала тарелку с остатками пирогов. Они ели руками, стоя у стола, как подростки, которые забрались в чужой дом.

– Вкусно, – сказал Герман.

– Марта печёт. Она говорила, что в деревне научилась. Ещё до Романовых.

– Она хороший человек.

– Самый лучший.

Она доела пирог, облизала пальцы. Он смотрел на неё, на то, как двигаются её губы, как она жмурится от удовольствия, как крошка прилипла к уголку рта. Он протянул руку и стёр крошку большим пальцем.

– Что? – спросила она.

– Ничего. Просто смотрю.

– Опять?

– Да.

– Ты когда-нибудь устанешь смотреть?

– Никогда.

Она улыбнулась и потянулась к нему. Поцелуй начался с крошки на губах, а закончился тем, что она сидела на кухонном столе, обхватив его ногами, а он стоял между её бёдер и двигался медленно, бесконечно медленно, глядя в глаза. Свеча догорела и погасла сама собой, и они остались в темноте, только лунный свет из окна рисовал на их телах серебряные полосы.

– Я люблю тебя, – прошептала она, когда всё закончилось.

– Я знаю. Ты говорила.

– И буду говорить. Каждый день. Чтобы ты привык.

– Я никогда не привыкну.

– Это и хорошо.

Они вернулись в комнату, когда небо за окном уже начало сереть. Легли в кровать, она свернулась клубком у него под боком, он обнял её одной рукой. И впервые за всё время Эля подумала: может быть, этот голод никогда не пройдёт. Может быть, так и должно быть. Может быть, настоящая любовь, это когда не можешь насытиться. Никогда.

_____

Утром их разбудила Марта. Она постучала в дверь, три коротких удара, как Кирьян, и, не дожидаясь ответа, сказала:

– Завтрак на столе. И у меня есть ещё кое-что. Приходите оба.

Они оделись, умылись и вышли на кухню. За столом уже сидели Кирьян и Мика. Вид у обоих был уставший, но довольный. Мика, кажется, даже не ложился, его глаза были красными от недосыпа, но он выглядел как кот, которому кинули рыбку.

– Я сделал это, – объявил он, едва они вошли. – Я взломал основной сервер Романовых.

– Что? – Эля замерла. – Когда?

– Сегодня ночью. Пока вы... ну, вы знаете. Я сидел на чердаке и ломался через три прокси-сервера. У них новая защита, но я нашёл дыру, – он постучал по ноутбуку. – У меня теперь есть всё. Все счета. Все контакты. Все объекты недвижимости. Все логи за последние пять лет. Если мы хотим ударить, я знаю, куда бить.

Кирьян кивнул.

– Отлично. Тогда сегодня планирование. Завтра подготовка. Послезавтра удар.

– А Александр? – спросил Герман.

– Александр будет последним, – сказала Марта, ставя на стол чайник. – Сначала его империя. Потом его охрана. Потом он сам. Один в пустом доме. Как он любит.

– Как он заслужил, – поправила Эля.

– И это тоже.

Герман ничего не сказал. Но его глаза, те самые, в которых она когда-то увидела пустоту, теперь горели. Не злостью. Не жаждой мести. А чем-то другим. Решимостью. Спокойной, холодной, просчитанной.

Он был готов. Они все были готовы.

– Тогда за работу, – сказал он. – Начинаем сегодня.

И в маленькой кухне, в старом доме на окраине посёлка, началась подготовка к финальной битве. Той, которая должна была закончить всё. Той, после которой начнётся новая жизнь. И в этой тишине они уснули. Вместе. В доме, где их ждали. В мире, который всё ещё был опасным, но уже не таким страшным. Потому что они были вдвоём. Потому что они были командой. Потому что они любили. И это было самое мощное оружие из всех.

Глава 18. Новости

Утро началось с крика Мики.

– Они объединились! – он влетел в кухню, едва не снеся дверной косяк, и шлёпнул ноутбук на стол с такой силой, что чашки подпрыгнули. – Корсаковы и Романовы! Официально! Это не просто союз, это чёртово слияние!

Все, кто был на кухне замерли. Герман стоял у окна и молча повернулся. Его лицо не изменилось, но пальцы, сжимавшие подоконник, побелели.

– Выкладывай, – сказал Кирьян, отодвигая тарелку.

Мика плюхнулся на табурет, поправил очки и развернул ноутбук экраном к остальным. На экране был текст, перехваченное сообщение, расшифрованное и переведённое с того сухого, канцелярского языка, которым общаются между собой службы безопасности криминальных империй.

– Я всю ночь копался в их сервере. Помните, я говорил, что у меня есть все данные? Так вот, сегодня ночью они загрузили новый документ. Соглашение о полном слиянии активов. Корсаковы передают Романовым свою сеть портовых терминалов в обмен на долю в наркотрафике и доступ к политическим связям. Но это не главное, – он прокрутил страницу вниз. – Вот. Пункт семь дробь четыре. «Стороны обязуются объединить ресурсы для розыска и ликвидации следующих лиц».

Он развернул ноутбук к остальным. На экране был список из пяти имён. Герман Штольц (позывной «Цербер»). Эльвира Романова (в девичестве Белозёрская). Кирьян (позывной "Шрам", фамилия не установлена). Михаил (позывной «Мика», фамилия не установлена). Марта Коваль (бывшая горничная дома Романовых).

Против каждого имени стояла сумма. Против имени Германа самая большая.

– Десять миллионов, – присвистнул Кирьян. – За каждого?

– За него пятнадцать, – Мика ткнул пальцем в экран. – За нас с тобой по десять. За Элю двадцать. Живой или мёртвой. Александр хочет её обратно.

– Он её не получит, – сказал Герман. Тихо. Но в его голосе было что-то такое, от чего Мика перестал жевать.

– За Марту пять, – добавил он уже тише. – Они считают её мелкой сошкой. Но всё равно ищут.

Марта, стоявшая у плиты, даже не обернулась. Только плечи чуть напряглись и тут же расслабились.

– Я знала, что так будет, – сказала она. – Рано или поздно.

– Это ещё не всё, – Мика прокрутил страницу дальше. – Александр вычислил посёлок. Не знаю как, может, засекли мой сигнал, может, у них есть информаторы среди местных. Но сегодня ночью он отправил сюда группу. Шесть человек, профессиональная охрана, два автомобиля. Они выехали из города в три часа ночи. Сейчас уже, – он глянул на часы, – семь утра. Дорога занимает часов пять. Значит, они будут здесь к полудню.

В кухне стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на плите закипает чайник.

– У нас есть от силы четыре часа, – подвёл итог Кирьян. – Может, меньше, если они гонят.

– Они гонят, – подтвердил Мика. – Я отследил их скорость по камерам на трассе. Сто сорок, не меньше.

– Значит, три часа. Что будем делать?

Все посмотрели на Германа. Это было странно, ещё неделю назад он сам ждал приказов, а теперь все ждали решения от него. Он выдержал паузу. Потом сказал:

– Мы не будем ждать. Мы ударим первыми.

– Прямо сейчас? – уточнил Кирьян.

– Нет. Сегодня ночью. Но до этого нужно убраться отсюда. Всем. Марта, ты тоже.

Марта повернулась от плиты. Вытерла руки о фартук, тот самый, с выцветшим вензелем Романовых.

– Нет, – сказала она спокойно. – Я останусь.

– Марта...

– Я стара для боёв, мальчик. Мне шестьдесят один. Я не умею стрелять, не умею бегать по лесам и не умею прятаться в подвалах. Моё место здесь. В этом доме. С этой печью. С этими пирогами, – она чуть улыбнулась. – Я отвлеку их. Скажу, что вы были здесь и ушли. Что я не знаю куда. Они мне не поверят, конечно. Но пока они будут меня допрашивать, вы выиграете время.

– Они убьют тебя, – сказала Эля. Её голос дрогнул.

– Может быть. А может, и нет. Я тридцать лет служила Романовым. Я знаю их секреты. Я могу торговаться. А ты, девочка, – она подошла к Эле и взяла её лицо в свои сухие ладони, – ты должна жить. Вы все должны. Вы огонь. А я просто угли. Угли догорают. Это нормально.

Эля не заплакала. Она уже выплакала всё за последние дни. Но её пальцы, сжимавшие край стола, побелели, а голос стал жёстким, почти как у Германа, когда он говорил о мести.

– Я не позволю тебе жертвовать собой.

– Это не жертва, – Марта отпустила её лицо и вернулась к плите. – Это выбор. Мой собственный. Первый выбор за тридцать лет, который я делаю не по приказу Романовых. И я хочу его сделать.

Кирьян посмотрел на Германа. Герман на Элю. Эля на Марту.

– У нас три часа, – сказал Кирьян. – Если мы собираемся уходить, надо собираться сейчас.

– Собирайтесь, – кивнула Марта. – А я пока пироги допеку. Не пропадать же тесту.

_____

Следующие два часа прошли как в тумане.

Кирьян и Мика собирали оборудование: ноутбуки, антенны, генераторы сигнала, флэшки с данными. Всё, что могло понадобиться для финальной атаки. Всё, что не должно было попасть в руки людей Александра. Мика работал молча, впервые за долгое время. Только пальцы летали по клавиатуре, копируя, шифруя, стирая. Он удалял все следы их пребывания в этом доме: цифровые отпечатки, логи, координаты. Через час этого дома не будет ни в одной базе данных.

Кирьян проверял оружие. Два пистолета, один автомат, который он припрятал в машине ещё до побега. Патронов было мало, на один хороший бой. Он пересчитывал их снова и снова, как будто от этого их количество могло измениться.

Эля собирала вещи. Одежду, еду, воду. Руки двигались автоматически, а мысли были далеко, с Мартой, которая спокойно, как будто ничего не происходило, выкладывала пироги из печи на деревянное блюдо.

Герман подошёл к ней, когда она завязывала узел с вещами.

– Дай мне руку, – сказал он.

Она протянула. Он взял её ладонь и положил в неё что-то холодное и тяжёлое. Нож. Тот самый, матовый, не отсвечивающий, который Кирьян дал ему перед побегом.

– Зачем?

– На всякий случай. Если нас разделят. Если кто-то подойдёт слишком близко. Ты должна быть готова защищаться.

– Я не умею.

– Я покажу.

Он встал у неё за спиной, обхватил её руку своей и показал, как держать нож: лезвием вниз, вдоль предплечья, скрытно. Как бить, коротко, без замаха, снизу вверх. Куда бить: под рёбра, в шею, в пах.

– Если он схватит тебя, бей в пах. Если он выше, под рёбра. Если он в бронежилете, в шею. Не думай. Просто делай.

– Я не смогу.

– Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. Ты пережила три месяца ада. Убить того, кто хочет убить тебя, это легче.

Она сжала нож в руке. Он был холодным, чужим, пугающим. Но она не отложила его. Спрятала в карман. Кивнула.

– Я готова.

– Я знаю.

_____

За час до полудня Марта позвала всех к столу.

– Садитесь, – сказала она. – Последний раз. По-человечески.

Они сели. Пироги, чай, мёд в розетке, всё как в первый день, когда они приехали. Только теперь воздух был другим. Гуще. Тяжелее. Марта разлила чай по кружкам, и все заметили, что у неё дрожат руки. Впервые за всё время.

– Я хочу, чтобы вы знали, – сказала она, не глядя ни на кого конкретно, – что эти тридцать лет... они были не зря. Не только потому, что я служила. А потому, что я дождалась вас. Всех, – она посмотрела на Элю. – Тебя, – на Германа. – Тебя, – на Кирьяна и Мику. – И вас, мальчики. Я не знала, что вы существуете. Но теперь знаю. И это делает всё, что было до, осмысленным. Понимаете?

– Понимаем, – сказал Кирьян.

– Вот и хорошо. А теперь ешьте. Пироги стынут.

Они ели молча. Пироги были вкусными. Марта пекла их всю ночь, не спала, и теперь смотрела, как они едят, и в её глазах было что-то похожее на покой.

– Что ты им скажешь? – спросила Эля. – Когда они придут.

– Правду. Что вы были здесь. Что ушли. Что я не знаю куда.

– Они не поверят.

– Конечно, не поверят. Будут кричать. Может, ударят. Это не страшно, меня били и раньше.