Текст книги "Синдром отмены (СИ)"

Автор книги: Виктория Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Они просидели на крыльце ещё час. Марта заварила свежий чай на травах. Достала из погреба уцелевшие пироги, не те, что со снотворным, а другие, с капустой и яйцом, которые спрятала на чёрный день. Чёрный день настал и прошёл. Теперь можно было праздновать.

_____

Прощание вышло скомканным, потому что никто не хотел прощаться по-настоящему.

Марта стояла на крыльце, всё в том же застиранном фартуке с выцветшим вензелем Романовых. Дробовик она прислонила к перилам. Герань уже собрала в кучу, пересадит завтра. Рядом с ней сидела старая собака и виляла хвостом.

– Я не говорю «прощай», – сказала Марта. – Я говорю «до встречи».

– До встречи, – повторила Эля. – Мы приедем. Как только всё уляжется. Как только найдём дом.

– Найдёте. Обязательно найдёте. И когда найдёте, пришлите весточку. Я приеду в гости. С пирогами.

– Только без снотворного, – вставил Мика.

– Это уж как получится. – Марта усмехнулась.

Они рассмеялись. Все вчетвером. Герман подошёл к Марте последним. Она посмотрела на него.

– Ты вернёшься?

– Да. Обещаю.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Марта взяла его лицо в свои ладони и посмотрела ему в глаза.

– Ты хороший человек, Герман. Не позволяй никому говорить тебе обратное. Даже себе самому. Строй дом. Расти детей. Живи. Это всё, о чём я тебя прошу.

– Я сделаю это.

– Знаю.

Она отпустила его. Он выпрямился и пошёл к машине.

Перед тем как сесть, Эля ещё раз обернулась. Марта всё ещё стояла на крыльце. Эля сорвалась с места, подбежала к ней, сняла с шеи тонкую серебряную цепочку с кулоном, единственное, что осталось от матери.

– Возьми. На память.

– Девочка, это же...

– Ты была мне матерью, когда у меня никого не было. Я хочу, чтобы это было у тебя.

Марта взяла цепочку. Надела на шею, туда, где под воротником прятался старый крестик. Кулон лёг рядом с ним, серебро к серебру.

– Я буду носить. И когда ты приедешь в гости, ты увидишь его на мне.

Эля обняла её, крепко, до хруста. Марта похлопала её по спине. И отпустила.

– Иди, девочка. И помни: ты огонь. Ты всегда была огнём. Просто теперь он разгорелся в полную силу. И никому его не погасить.

Эля кивнула и побежала к машине. На этот раз она не оборачивалась.

Машина тронулась. Марта на крыльце подняла руку, не помахала, а просто подняла. Как благословение. Как обещание.

_____

Они проехали около часа, когда Мика вдруг присвистнул.

– Новости. Смотрите. Империя Романовых пала. Александр мёртв, данные слиты, Корсаковы бежали за границу. Полиция арестовала четырнадцать человек. Про нас ни слова.

– Значит, сработало, – сказал Кирьян.

– Мы сделали это, – тихо сказала Эля. И в её голосе было не торжество, а спокойное удовлетворение. Как будто она закончила долгую, трудную работу. И теперь можно было отдохнуть.

– Куда теперь? – спросил Мика.

– На север, – ответил Кирьян. – Там есть городок у озера. Тихий. Спокойный. Я знаю там кое-кого, сдаст дом на первое время.

– Дом у озера, – сказала Эля. – Звучит красиво.

– С печью, – добавил Герман.

– И с крыльцом, – подхватил Мика. – Где можно пить чай.

– И с огородом, – закончила Эля. – Марта приедет, будет учить меня сажать помидоры.

– Марта приедет, будет учить нас всех жить, – поправил Мика. – Потому что она единственный взрослый в этой компании.

В машине стало тихо. Но это была хорошая тишина. Эля прижалась к плечу Германа. Он обнял её.

– Мы сделали это, – сказала она. – Всё кончено.

– Кончено, – согласился он.

– Я люблю тебя.

– Я знаю. И я люблю тебя.

Машина уносила их на север, к озеру, к дому, к новой жизни. А позади, на крыльце старого дома, стояла Марта с чашкой чая и дробовиком. И улыбалась. Потому что всё закончилось. Потому что всё только начиналось. Потому что огонь, даже если его топчут, не гаснет. Никогда.

Глава 22. Дом у озера

Городок у озера встретил их тишиной.

Они приехали затемно, Кирьян специально рассчитал время так, чтобы въехать в посёлок, когда все уже спали. Машина свернула с трассы на грунтовую дорогу, которая петляла между сосен, и через двадцать минут остановилась у старого деревянного дома на холме. Того самого, о котором говорил Кирьян.

В темноте дом был просто тёмным силуэтом на фоне озера. Но даже так Эля разглядела главное: крыльцо, большие окна, печную трубу. И тишину. Такую глубокую, какой она не слышала с тех пор, как покинула убежище в лесу.

– Хозяин умер пять лет назад, – сказал Кирьян, вылезая из машины. – Наследников нет. Местные власти не знают, что с ним делать. Я узнал о нём месяц назад, на всякий случай. Если захотите, можно оформить.

– Я хочу, – сказала Эля.

– Я тоже, – сказал Герман.

– Я хочу, но сначала поесть, – вставил Мика. – И поспать. Желательно в кровати.

– Ты всегда хочешь поесть и поспать, – заметил Кирьян.

– Потому что мы живём в машине третьи сутки! Это не жизнь, это кошмар!

– Заткнись, Мика.

– Молчу.

Они вошли в дом. Внутри было темно и пыльно, но сухо. Кирьян зажёг фонарь, и жёлтый свет выхватил из темноты старую мебель: стол, стулья, книжный шкаф, печь в углу. Всё было покрыто пылью, но целое. Живое. Ждущее.

– Здесь хорошо, – сказала Эля.

– Здесь будет хорошо, – поправил Герман. – Когда мы всё уберём.

– Я помогу.

– Я знаю.

Она улыбнулась ему, устало, но искренне. Он взял её за руку. Они стояли посреди тёмного дома, четверо людей, прошедших через ад и выбравшихся. И впервые за долгое время каждый из них чувствовал одно и то же: покой. Не передышку между боями, а настоящий, глубокий покой. Тот, который наступает, когда всё заканчивается.

Первую ночь они провели на полу, на старых матрасах, которые Кирьян откопал в сарае. Печь топили первый раз за несколько лет, она дымила и капризничала, но постепенно разгорелась. Эля уснула, прижавшись к плечу Германа. Мика свернувшись калачиком под грудой одеял. Кирьян на стуле у печи, положив автомат на колени. Он всё ещё не мог спать иначе. Привычка.

_____

Утром они начали обустраиваться.

Это была работа, простая, физическая, успокаивающая. Кирьян колол дрова во дворе. Мика, ворча, разбирал завалы в сарае. Герман чинил крыльцо, одна из досок провалилась под его весом, и он методично заменял её, работая молча и сосредоточенно. Эля мыла окна. Грязь смывалась легко, дожди сделали своё дело, и стекло под тряпкой становилось прозрачным, открывая вид на озеро. Огромное, серебристо-серое в утреннем свете, с тёмной полоской леса на противоположном берегу.

– Красиво, – сказала она вслух.

– Что? – Герман поднял голову.

– Озеро. Ты видел его?

– Видел. Утром, когда ты спала. Я вышел на крыльцо и смотрел.

– Долго?

– Час. Может, два.

– Ты так и не научился спать по-человечески.

– Я сплю. Просто меньше, чем ты.

– Это неправильно.

– Это привычка. Она пройдёт. Когда-нибудь.

Она отложила тряпку и подошла к нему. Встала рядом, глядя на озеро. Он обнял её за плечи, уже не робко, не спрашивая разрешения. Просто обнял. Она прижалась к нему.

– Мы будем здесь жить? – спросила она.

– Если захочешь.

– Я хочу. Здесь тихо. Здесь никого нет. Здесь мы можем просто быть.

– Мы и так мы.

– Да. Но там, – она кивнула в сторону, где за лесом остался город, особняк, война, смерть, – мы были беглецами. Солдатами. Жертвами. А здесь мы можем быть просто людьми. Которые живут в доме у озера. Которые пьют чай на крыльце. Которые сажают помидоры.

– Я не умею сажать помидоры.

– Я тоже. Научимся.

– У Марты?

– У Марты. Или у соседей. Или по книжкам.

– Ты умеешь читать книжки.

– Ты тоже умеешь. Ты просто не пробовал.

– Я пробовал. В убежище. Там был дневник лесника.

– И как?

– Трудно. Слова длинные. Но я читал. По странице в день.

– И что ты понял?

– Что он был одинок. Очень. Он писал жене и сыну, хотя знал, что они не прочитают. Это было грустно.

– Ты не будешь одинок. У тебя есть я. У тебя есть Кирьян, Мика, Марта. У тебя есть семья.

– Знаю, – он помолчал. – Ты научила меня этому.

– Чему?

– Тому, что семья, это не кровь. Это выбор.

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Он ответил, медленно, нежно. И на секунду весь мир, с его заботами, делами, невымытыми окнами и недочиненным крыльцом, перестал существовать. Остались только они.

_____

Вечером они сидели у печи. Первый ужин в новом доме: консервы, хлеб, чай. Не самая изысканная еда, но за этим столом она казалась пиром.

– Завтра нужно съездить в город, – сказал Кирьян. – За продуктами. За инструментами. За одеждой. Всё, что у нас есть, пропахло войной.

– И за нормальной едой, – добавил Мика. – Я больше не могу есть консервы. У меня от них изжога.

– У тебя изжога от всего.

– От консервов особенно!

– Ладно. Купим нормальную еду. И, может быть, что-нибудь сладкое. Для разнообразия.

– Сладкое, это хорошо, – согласился Мика. – Я люблю сладкое.

– Ты любишь всё, что не консервы.

– Это правда.

Эля слушала их перепалку и улыбалась. За эти недели она привыкла к этому: Кирьян ворчливый, но надёжный. Мика болтливый, но гениальный. Герман молчаливый, но тёплый. И она сама, уже не та сломанная женщина, которая сидела у окна в особняке.

– О чём ты думаешь? – спросил Герман.

– О том, как всё изменилось. Три месяца назад я думала, что моя жизнь кончена. А теперь я сижу у печи в доме на озере, и завтра мы поедем в город за продуктами, и это... – она запнулась, подбирая слово, – ...нормально. Просто нормально. Понимаешь?

– Понимаю, – он взял её за руку. – Я тоже никогда не жил нормально. Меня не учили.

– А теперь?

– Теперь учусь. У тебя.

– У меня хорошо получается?

– У тебя лучше всех.

После ужина Кирьян и Мика ушли спать, им предстоял долгий день в городе. Герман и Эля остались вдвоём у печи. Она сидела на полу, привалившись к его плечу, и смотрела на огонь. Он обнимал её одной рукой.

– Завтра, – сказала она, – когда они уедут, мы останемся вдвоём. Впервые за долгое время. Совсем одни.

– Да.

– Тебе не страшно?

– Нет. А тебе?

– Немного. Но это хороший страх. Как перед прыжком в воду. Страшно, но знаешь, что выплывешь.

– Ты сильная. Ты выплывешь.

– Мы выплывем. Вместе.

Он поцеловал её в макушку. Она закрыла глаза.

– Я хочу детей, – сказала она тихо. – Я уже говорила. Но теперь по-настоящему. Не «когда-нибудь». Не «может быть». Я хочу. Ты готов?

Он долго молчал. Потом ответил:

– Я не знаю, готов ли я. Я не знаю, что значит быть отцом. Меня не учили. Мой отец исчез, когда мне было два года. Мой дядя продал меня в программу. У меня не было примера.

– Придумаем. Сами. С нуля. Как ты учился целоваться. Как ты учился обнимать. Как ты учился говорить «люблю». Ты учился всему с нуля. И у тебя получалось.

– Ты веришь в меня.

– Да. Всегда.

Он снова замолчал. Огонь потрескивал. За окном шумел ветер. Где-то на озере кричала ночная птица.

– Я боюсь, – сказал он наконец. – Не того, что не справлюсь. Этого я не боюсь. Я справлюсь с чем угодно, меня учили. Я боюсь другого.

– Чего?

– Что я передам ребёнку себя. Свои гены. Свою тьму. Что он родится таким же, как я. Склонным к насилию. Неспособным чувствовать.

– Ты способен чувствовать. Ты доказываешь это каждый день. Ты любишь меня. Ты защищаешь меня. Ты плакал, когда чуть не убил меня во время ломки. Это не тьма. Это свет.

– Но гены...

– Гены, это не судьба. Ты доказательство. Твой отец был насильником? Твой дядя предателем? Твой брат садистом? Ты не они. Ты выбрал другое. Ты выбрал быть человеком. И наш ребёнок, он вырастет в любви. Не в клетке. Не в программе. В любви. И он будет другим. Я обещаю.

Он посмотрел на неё. В его глазах, тех самых, которые когда-то были пустыми, как у мёртвого, сейчас была жизнь. И надежда. И любовь.

– Тогда да, – сказал он. – Я хочу детей. С тобой.

– Прямо сейчас? – она чуть улыбнулась. – Или подождём до утра?

– До утра. Или до вечера. Или до следующей недели. Я никуда не спешу. Ты здесь. Я здесь. У нас есть время.

– Время, – повторила она. – У нас есть время. Знаешь, это самое ценное, что у нас теперь есть. Раньше у нас был только страх. И гонка. И война. А теперь время.

– И что ты хочешь с ним делать?

– Жить. Просто жить.

Она повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони.

– Ты спас меня. Трижды. Первый раз, когда пришёл за мной в особняк. Второй, когда остановился во время ломки. Третий, когда убил Александра. Я в долгу перед тобой.

– Ты ничего мне не должна.

– Должна. Но я знаю, как отдать.

– Как?

– Я рожу тебе детей. Я построю с тобой дом. Я буду с тобой каждый день, до самой старости. И ты никогда не будешь один. Ты слышишь? Никогда.

Он смотрел на неё и не мог говорить. Слова застряли где-то в горле. Но они были не нужны. Всё, что нужно было сказать, он уже сказал. Всеми своими поступками. Всей своей жизнью.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Я знаю. Ты говорил.

– Я буду говорить это каждый день. Чтобы ты не забывала.

– Не забуду.

_____

Утром Кирьян и Мика уехали в город. Герман и Эля остались вдвоём. Она стояла на крыльце и смотрела, как машина скрывается за деревьями, поднимая облако пыли. Потом повернулась к нему.

– Мы одни. Что будем делать?

– Не знаю, – он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. – Что обычно делают люди, когда остаются одни?

– Завтракают. Разговаривают. Занимаются любовью. Строят планы.

– Тогда начнём с завтрака.

Она рассмеялась.

– Ты становишься практичным. Раньше ты сказал бы: «Я буду охранять».

– Я всё ещё буду охранять. Но теперь я знаю, что можно делать и другие вещи. Ты научила.

– Тогда пойдём. Я приготовлю завтрак. Из того, что есть.

На завтрак были остатки хлеба, сыр из консервной банки и чай. Она накрыла на стол, и они сидели друг напротив друга, как самая обычная пара в самом обычном доме. Никто не целился в них из автомата. Никто не ждал за дверью с ножом. Просто утро.

– Знаешь, о чём я думаю? – спросила она.

– О чём?

– О том, что всё это наша история. То, что мы пережили. Через что прошли. Она страшная. Но уникальная. И я хочу её сохранить.

– Как?

– Записать. В дневник. Как лесник. Помнишь, в убежище мы нашли его тетрадь? Я хочу сделать так же. Чтобы наши дети знали. Чтобы они понимали, через что мы прошли.

– Это будет трудное чтение.

– Да. Но важное. Правда всегда важная.

– Тогда пиши. Я помогу. Если смогу.

– Сможешь. Ты половина этой истории.

Она протянула руку через стол. Он взял её. Их пальцы сплелись, как уже делали сотни раз. Но каждый раз это было важно. Каждый раз это было нужно.

– У нас будет ребёнок, – сказала она. – Я знаю. Может быть, ещё нет. Но скоро. Я чувствую.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Просто чувствую. Как тогда, в особняке, когда Марта сказала, что ты жив. Я знала. Не умом, чем-то другим.

– Если ты чувствуешь, значит, так и будет.

– Ты веришь мне?

– Я верю тебе. Больше, чем кому-либо.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё: благодарность, надежда, любовь. Вся та жизнь, которая ждала их впереди. В этом доме. У этого озера. В этом мире.

_____

День прошёл в работе и тишине.

Герман доделал крыльцо. Эля вымыла все окна, теперь дом смотрел на озеро прозрачными глазами. Они вместе разобрали завал в сарае, нашли старые инструменты, рыболовные снасти и даже довоенный патефон с одной уцелевшей пластинкой. Поставили её, патефон зашипел, затрещал, и из динамика полилась старая, почти забытая мелодия. Вальс.

– Ты умеешь танцевать? – спросила Эля.

– Нет. Меня не учили.

– Хочешь научу?

– Это трудно?

– Нет. Просто двигайся за мной.

Она взяла его за руки, положила одну себе на талию, другую на плечо. Он двигался неуклюже, как медведь, боясь наступить ей на ноги. Она вела его, медленно, терпеливо, как учила всему.

– Раз-два-три. Раз-два-три. Вот так. Хорошо.

– Я плохо танцую.

– Ты отлично танцуешь. Для человека, которого не учили.

– Ты всегда так говоришь.

– Потому что это правда. Ты отлично делаешь всё, чему учишься. Целоваться. Обнимать. Танцевать. Быть мужем. Ты прилежный ученик.

– А ты хороший учитель.

– Взаимно.

Она положила голову ему на плечо. Они кружились по комнате, медленно, неуклюже, но по-настоящему. Патефон шипел. Пластинка заедала. Но они не замечали. Потому что это был их первый танец. Их первый вальс в их первом доме.

И он был прекрасен.

_____

Вечером они сидели на крыльце и смотрели на закат. Озеро стало золотым, потом розовым, потом синим. Пахло хвоей и водой. Где-то в лесу кричала кукушка.

– Знаешь, что я поняла? – спросила Эля.

– Что?

– Свобода, это не когда ты убежал от врага. Свобода, это когда ты сидишь на крыльце с человеком, которого любишь, и смотришь на закат. И тебе некуда бежать. И незачем прятаться. Просто сидеть и смотреть.

– Я никогда не думал о свободе так.

– А как ты думал?

– Как о цели. Убить врага и свободен. Уйти от погони и свободен. Выжить и свободен. Но ты права. Это не свобода. Это просто выживание. А свобода, это вот это. Ты, я, крыльцо, закат.

– И завтрак, – добавила она с улыбкой. – И вальс. И печь, которая дымит. И окна, которые я вымыла. Всё это свобода.

– Тогда я свободен. Впервые в жизни.

– Я тоже.

Она прижалась к нему. Он обнял её. Закат догорал. Первые звёзды загорались над озером. И в этом доме, на этом крыльце, два человека, прошедших через ад, сидели и смотрели на небо. И были счастливы. По-настоящему. Без страха. Без оглядки. Просто счастливы.

Глава 23. Новая жизнь

Прошло две недели.

Две недели тишины. Две недели покоя. Две недели, за которые дом на холме перестал быть заброшенным и стал обитаемым. Крыльцо больше не скрипело, Герман заменил все доски. Окна блестели на солнце, Эля мыла их каждые три дня, просто потому что ей нравилось, как свет играет на чистом стекле. Печь больше не дымила, Кирьян прочистил дымоход и теперь топил её по вечерам, наполняя дом сухим сосновым теплом. Даже Мика нашёл себе занятие: он протянул антенну на крышу, поймал спутниковый интернет и теперь каждое утро за завтраком зачитывал новости.

Новости были хорошими. Точнее, их почти не было. Империя Романовых развалилась окончательно. Корсаковы бежали за границу. Особняк опечатали, счета арестовали, подельников допрашивали. Имена Германа и Эли не всплыли ни в одном отчёте, Мика постарался. Они исчезли из информационного поля так же бесследно, как появились в нём три недели назад.

– Пишут, что следствие зашло в тупик, – объявил Мика однажды утром, не отрываясь от ноутбука. – Цитирую: «Личности нападавших не установлены. Основная версия, конфликт внутри криминальной группировки». Представляете? Они думают, что Александр стал жертвой разборок. Собственных же людей.

– Это хорошо, – сказал Кирьян. – Значит, нас не ищут.

– Нас не ищут, – подтвердил Мика. – Мы призраки.

– Мне нравится быть призраком, – сказала Эля. – Призраки никому не должны. Призраки просто живут.

– Призраки не живут, – поправил Мика. – Призраки... призрачествуют. Или как там правильно.

– Призраки существуют, – сказал Герман. – Как мы.

Все замолчали. За окном светило солнце, по-осеннему неяркое, но тёплое. Озеро блестело серебром. Где-то в лесу стучал дятел. Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

И это было самое прекрасное, что с ними случилось.

Днём они работали. Каждый занимался своим делом, так, как повелось с первых дней. Кирьян взял на себя хозяйство: дрова, инструменты, охота. Он уходил в лес на рассвете и возвращался к обеду, иногда с зайцем, иногда с уткой, иногда просто с охапкой грибов. Он говорил, что это напоминает ему молодость, те годы, когда он ещё не был наёмником, а просто жил в деревне и умел прокормить себя сам.

Мика взял на себя связь. Он наладил канал с Мартой, короткие сеансы раз в три дня. Марта была в порядке. Дом починила, герань пересадила, соседи помогли с забором.«Приезжайте в гости, – передавала она. – Пироги ждут. На этот раз без снотворного. Честное слово» . Мика читал эти сообщения вслух, и все улыбались.

Эля взяла на себя дом. Она готовила, убирала, училась топить печь так, чтобы не заполнить комнату дымом. У неё получалось не сразу, однажды она чуть не спалила кухню, перепутав заслонки. Герман тогда молча встал, открыл все окна и проветрил помещение, а потом так же молча показал ей, как правильно. Она запомнила. На следующий день печь горела ровно, и чайник закипел вовремя.

Герман взял на себя защиту. Он не мог иначе. Даже сейчас, когда опасности не было, он каждый вечер обходил периметр, проверял замки, всматривался в темноту. Это была не паранойя, это была привычка, въевшаяся намертво. Эля больше не спрашивала, когда он перестанет. Она просто ждала его на крыльце с чашкой чая, и когда он возвращался, садилась рядом и брала за руку.

– Ты устал? – спросила она однажды вечером.

– Нет.

– Врёшь. У тебя плечи напряжены. И челюсть сжата.

– Это привычка. Она пройдёт.

– Когда?

– Не знаю. Может быть, через год. Может, через десять.

– Я подожду.

Он повернулся к ней. В сумерках его лицо было почти красивым, тени смягчали шрамы, а глаза блестели отражённым светом озера.

– Ты уже ждала. Три месяца. В особняке.

– Это другое. Там я ждала спасения. А здесь я жду тебя. Это не трудно. Это приятно.

– Приятно ждать?

– Приятно знать, что ты вернёшься. Что ты всегда возвращаешься.

Он ничего не ответил. Но его плечи чуть расслабились. И она знала: это благодарность. Неловкая, молчаливая, но самая настоящая.

_____

На третью неделю пришло письмо от Марты. Настоящее, бумажное, написанное от руки на листе в клеточку. Мика, получив его через кого-то из соседей, прибежал на крыльцо, размахивая конвертом, как флагом.

– Смотрите! Она прислала письмо! На бумаге! Как в прошлом веке!

Эля взяла конверт. Почерк был неровным, старческим, но разборчивым. Она читала вслух:

–«Дорогие мои. У меня всё хорошо. Дом починила, герань цветёт, собака родила щенят, троих, все рыжие. Соседи помогают. Тамара принесла варенья, Иван Степанович починил крышу. Живу тихо, спокойно, как и хотела. Новости доходят, слышала, что Романовых больше нет. Слышала, что Корсаковы сбежали. Это хорошо. Это значит, что вы в безопасности. Надеюсь, вы нашли свой дом. Надеюсь, он тёплый. Надеюсь, вы счастливы. Приезжайте в гости, когда сможете. Пироги ждут. Люблю вас всех. Марта».

Эля закончила читать и замолчала. В комнате было тихо.

– Щенки, – сказал Мика дрогнувшим голосом. – У неё щенки. Рыжие.

– Ты плачешь? – спросил Кирьян.

– Нет! У меня просто... аллергия. На бумагу. На чернила. На всё!

– Заткнись, Мика.

– Молчу.

Но он не молчал. Он шмыгнул носом, отвернулся к окну и сделал вид, что очень заинтересован пейзажем. Никто не стал его разубеждать.

– Надо съездить к ней, – сказала Эля. – Когда всё уляжется окончательно.

– Съездим, – кивнул Герман. – Я обещал.

– Я тоже обещала.

– Тогда съездим. Вместе.

_____

В конце третьей недели случилось то, чего Эля ждала и боялась одновременно.

Утром её затошнило. Сначала она подумала, что съела что-то не то, консервы, которые Мика привёз из города, были сомнительного качества. Но тошнота не проходила. Она появлялась по утрам, ровно в одно и то же время, и длилась около часа. Эля не говорила никому, сначала хотела убедиться. Но через несколько дней Герман заметил.

– Ты бледная, – сказал он за завтраком. – И не ешь.

– Я не голодна.

– Ты всегда голодна по утрам. Ты говорила, что завтрак, лучшая часть дня.

– Просто сегодня не хочется.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом отложил ложку.

– Эля.

– Что?

– Ты знаешь, что я чувствую ложь. Меня учили. Ты врёшь. Что случилось?

Она помолчала. Потом встала, подошла к нему и взяла его руку. Прижала к своему животу.

– Ничего плохого. Мне кажется... я беременна.

Он замер. Его ладонь на её животе напряглась.

– Ты уверена?

– Ещё нет. Но меня тошнит по утрам уже четвёртый день. И грудь болит. И... я просто чувствую. Как тогда, в особняке, когда знала, что ты жив. Я не могу объяснить. Просто знаю.

Он долго молчал. Потом встал. Обнял её, осторожно, как будто она была сделана из хрусталя.

– Я не знаю, что говорить, – признался он.

– Ничего не говори. Просто будь рядом.

– Я буду. Всегда.

– Знаю.

Она уткнулась лицом в его плечо. Он стоял неподвижно, боясь сделать лишнее движение. Но внутри у него, там, где ещё недавно была только пустота, разгоралось что-то новое. Огромное. Тёплое. Светлое. То, чему он не знал названия. Но это было счастье. Самое настоящее. Самое невозможное. Самое его.

_____

Вечером они рассказали Кирьяну и Мике.

Мика отреагировал первым. Он вскочил со стула, опрокинул чашку с чаем и заорал:

– Я стану дядей! То есть не дядей, а крёстным! Или как это называется? В общем, я буду рядом! Я научу его программировать! И взламывать! И...

– Ему, – тихо сказала Эля. – Или ей. Мы пока не знаем.

– Неважно! Я научу любого! У меня талант!

– У тебя талант всех раздражать, – заметил Кирьян. Но он улыбался. Редко, скупо, но улыбался. – Поздравляю. Обоих.

– Спасибо, – сказала Эля.

– У меня никогда не было детей, – сказал Кирьян задумчиво. – Никогда не думал, что буду рад чужому. Но за вас рад. Вы заслужили.

– Мы все заслужили, – сказал Герман. – Ты. Мика. Марта. Мы семья. У нас будет ребёнок. И он будет знать всех вас.

– Он будет самым защищённым ребёнком в мире, – сказал Мика. – У него будет дядя-наёмник, дядя-хакер и бабушка с дробовиком.

– И отец-цербер, – добавила Эля. – Который научит его всему. Кроме того, чему учили его самого.

– Да. – Герман сжал её ладонь. – Кроме этого.

_____

Ночью они лежали в кровати. Окно было открыто, и с озера тянуло прохладой. Где-то в лесу ухал филин. Печь догорала, потрескивая углями.

– Ты боишься? – спросила Эля.

– Да. А ты?

– Тоже. Но это хороший страх. Как перед вальсом. Помнишь? Ты не умел танцевать. А потом научился.

– Это другое. Танец, это просто движения. А ребёнок, это жизнь.

– Жизнь, это тоже просто движения. Только дольше. И сложнее. Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

– Потому что мы вместе.

– Да.

Она повернулась к нему. Провела пальцами по его шрамам, старым и новым. Он не отдёрнулся. Уже давно не отдёргивался.

– Знаешь, что я хочу? – спросила она.

– Что?

– Чтобы наш ребёнок никогда не видел того, что видели мы. Чтобы он рос в мире. В тишине. В любви. Чтобы он не знал, что такое намордник. Что такое яма. Что такое страх.

– Он не узнает. Я обещаю.

– Ты уже много чего обещал.

– И выполнял.

– Да. Всегда.

Она положила голову ему на грудь. Его сердце билось ровно и сильно. Она слушала его и думала о том, как всё изменилось за эти недели. Она пришла в этот мир сломанной, её предал дядя, продал Александру, который мучил ее три месяца. Он пришёл в этот мир сломанным, его продали в программу, превратили в оружие, держали в клетке двадцать лет. Они оба должны были умереть. Они оба должны были сломаться.

Но они выжили. Они встретились. Они полюбили. И теперь у них будет ребёнок. Новая жизнь. Новая надежда. Новая история.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– Я знаю. Я тоже люблю тебя.

– Скажи это ещё раз.

– Я люблю тебя.

– Ещё.

– Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, – он говорил это снова и снова, как заклинание, как молитву, как обещание. И каждое слово было правдой.

Она закрыла глаза. Уснула с улыбкой на губах. Он лежал рядом и смотрел на неё. На её лицо, разгладившееся во сне. На её живот, под которым уже росла новая жизнь. На её руку, которая даже во сне сжимала его ладонь.

Он думал о том, что завтра будет новый день. Что нужно будет достроить сарай. Починить водосток. Съездить в город за продуктами. Написать Марте. Обычные дела. Обычная жизнь. Та самая, которой у него никогда не было и которую он теперь держал в своих руках.

Он закрыл глаза. И позволил себе уснуть, без страха, без оглядки, без ожидания удара.

Потому что всё закончилось.

Потому что всё только начиналось.

Потому что они были свободны. По-настоящему. Навсегда. Вместе.

ЭПИЛОГ: ЗВОНОК

Месяц спустя.

Осень перевалила за середину. Леса вокруг озера стояли золотые и багряные, воздух стал прозрачным и холодным, а по утрам на траве лежал иней. Дом на холме преобразился, теперь это был не заброшенный сруб, а жилое, тёплое, обитаемое место. Крыльцо покрасили. На окнах висели занавески, которые Эля сшила сама из старой простыни. В саду, расчищенном от бурьяна, торчали колышки, будущие грядки. Герман поставил их на прошлой неделе, сказав: «Весной посадим». И Эля знала: посадят.

Телефон зазвонил на рассвете.

Это был старый аппарат, дисковый, чёрный, с витым шнуром. Кирьян притащил его откуда-то из города, когда понял, что мобильная связь здесь не ловит, а спутниковый терминал Мики работает с перебоями. Телефон стоял на тумбочке в гостиной и почти никогда не звонил, только раз в три дня, когда Марта выходила на связь. Но сегодня был не её день. Сегодня звонок раздался в шесть утра, резкий, трескучий, непривычный.

Эля проснулась первой. Она спала в их комнате, на старой железной кровати, укрытая одеялом до подбородка. Рядом лежал Герман, он обнимал её одной рукой даже во сне. За последние недели он научился спать, не просто проваливаться в забытьё на два-три часа, а спать по-настоящему, глубоко, до утра. Она говорила, что это прогресс. Он отвечал, что это всё она.

Телефон зазвонил снова. Эля осторожно высвободилась из-под его руки, накинула шаль и вышла в гостиную. Сняла трубку.

– Алло?

– Эля? – голос Кирьяна. Уставший, но живой. – Доброе утро. Прости, что рано. Тут кое-кто хочет с вами поговорить.

В трубке что-то зашуршало, и раздался другой голос, радостный, взволнованный, перебивающий сам себя:

– Привет! Это я! Мы выбрались! Ну, почти выбрались. То есть совсем выбрались! Кирьян говорит, что мы в безопасности. Я говорю, что я в безопасности, но моя коленка нет. В общем, слушайте...

– Мика, – перебила Эля, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. – Что с твоей коленкой?

– Я споткнулся! Об корень! В лесу! Мы шли через лес, было темно, и этот корень просто выскочил из ниоткуда!

– Я не простреливал, если что! – крикнул он куда-то в сторону, видимо, Кирьяну.

Эля рассмеялась, тихо, но искренне. Она представила эту сцену: Мика, прижимающий к уху трубку, с перевязанным коленом и возмущённым лицом. Кирьян, стоящий рядом с неизменным выражением терпеливого страдальца. И лес вокруг них, тот самый, через который они уходили от погони месяц назад.

– Дай трубку Кирьяну, – сказала она.

Снова шорох. Голос Кирьяна, спокойный, обстоятельный:

– Короче, мы в порядке. Операция прошла успешно. Остатки людей Романовых рассеяны. Те, кого не арестовали, бежали за границу. Нас никто не ищет. Мы с Микой залегли на дно на пару недель, надо, чтобы всё улеглось окончательно. Потом приедем к вам.

– Когда?

– Думаю, через месяц. Может, раньше. Мике надо подлечить колено. И нервы.

– Я не нервный! – донёсся голос Мики откуда-то издалека. – Я просто эмоциональный!

– Заткнись, Мика.

– Молчу!

Эля улыбалась. Она стояла у окна, прижимая трубку к уху, и смотрела на озеро. Солнце только-только поднималось над лесом, и вода была розовой, как перламутр. В доме было тепло. Пахло дровами и чаем.