Текст книги "Синдром отмены (СИ)"
Автор книги: Виктория Сталь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Герман замер. Его тело напряглось, не от страха, а от предвкушения боя. Он знал это чувство. Знал слишком хорошо.
– Откуда они знают? – спросила Эля.
– Не знаю. Может, засекли мой сигнал. Может, у них есть кто-то умнее меня, – Мика лихорадочно стучал по клавишам. – Но факт остаётся фактом: камеры не глушатся. Более того, они нас уже видят.
– Тогда почему тревога не поднята?
– Потому что они ждут. Хотят, чтобы мы подошли ближе. Чтобы отрезать пути к отступлению.
– Значит, план меняется, – сказал Кирьян. – Мы не идём в особняк. Мы отходим.
– Поздно.
Голос Германа был спокойным. Слишком спокойным. Он смотрел вперёд, туда, где между деревьями мелькнули тени. Одна, вторая, третья. Люди. Вооружённые. В чёрном.
– Они уже здесь.
Перестрелка началась мгновенно.
Первый выстрел разорвал тишину леса, громкий, резкий, как удар хлыста. Пуля ударила в ствол сосны в метре от Кирьяна, разбросав кору и щепки. Он даже не вздрогнул, упал на одно колено, вскинул автомат и дал короткую очередь в ответ. Одна из теней вскрикнула и рухнула в кусты.
– Мика, глуши их связь! – рявкнул Кирьян.
– Уже! – Мика нажал кнопку на генераторе помех. – Тридцать секунд! У нас тридцать секунд, пока они не вызовут подмогу!
– Герман, уводи Элю! Я прикрою!
Герман схватил Элю за руку и потащил вправо, в глубь леса. Она не сопротивлялась, бежала, пригибаясь, как он учил. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но она не падала. Не имела права падать. Позади гремели выстрелы, Кирьян держал позицию, не давая преследователям приблизиться.
Они пробежали метров сто, когда дорогу им преградил человек. Высокий, широкоплечий, с автоматом наперевес. На его лице был шрам, длинный, через всю щёку, от уха до подбородка.
– Цербер, – сказал он. И улыбнулся. Улыбка была жуткой, в ней не было ни тепла, ни злобы, только что-то похожее на предвкушение. – Давно не виделись.
– Шрам, – ответил Герман. Его голос стал ниже, глуше, тем самым, который появлялся у него перед боем. – Я думал, ты сдох.
– Я тоже думал, что ты сдох. В яме. Но ты выжил. Всегда выживал. Помнишь, как ты сломал мне руку? – он поднял левую руку, на запястье был уродливый шрам, след неудачно сросшегося перелома. – Я до сих пор не могу держать ею оружие. Пришлось учиться стрелять с правой.
– Ты бил меня год. Каждый день. Ты заслужил.
– Заслужил. И теперь я верну долг. С процентами, – он перевёл взгляд на Элю. – А это, значит, та самая сучка, из-за которой всё? Александр говорил, что она красивая. Не соврал.
– Убери от неё взгляд.
– Или что? Ты убьёшь меня? – Шрам рассмеялся. – Ты не в той позиции, цербер. У меня автомат. У тебя нож и пистолет. Плюс ты прикрываешь гражданскую. Это неравный бой.
– Я люблю неравные бои.
Шрам вскинул автомат. Герман толкнул Элю на землю, резко, без предупреждения, и одновременно метнул нож. Тот самый, матовый, не отсвечивающий. Лезвие вошло Шраму в правое плечо, туда, где автомат соприкасался с телом. Палец на спусковом крючке дрогнул, очередь ушла вверх, в кроны деревьев. Шрам выронил оружие, взвыл от боли, схватился за плечо, из которого торчала рукоять.
Герман не стал добивать. Времени не было. Сзади уже слышались крики, погоня приближалась. Он схватил Элю за руку, рывком поднял её с земли.
– Уходим. Быстро.
– А он?
– Ранен. Без автомата не опасен. Потом.
И они побежали дальше, в глубь леса, оставляя Шрама позади. Тот стоял на коленях, зажимая рану, и смотрел им вслед с ненавистью. Но преследовать не мог. Пока не мог.
_____
Они пробирались через лес около часа. Выстрелы позади стихли, то ли Кирьян оторвался от преследователей, то ли... Нет. Герман запретил себе думать об этом. Кирьян профессионал. Он выживет. Должен выжить.
Лес кончился внезапно, они вышли на окраину промзоны. Старые кирпичные корпуса, ржавые цистерны, покосившийся забор с колючей проволокой. Заброшенный склад, один из тех, что остались с советских времён и никому не были нужны.
– Нам нужно укрытие, – сказал Герман. – Там, – он кивнул на ближайшее здание.
Они пробрались через дыру в заборе и вошли в склад. Внутри было темно и пыльно. Пахло машинным маслом, ржавчиной и временем. Сквозь разбитые окна под потолком пробивался серый утренний свет. Вдоль стен стояли старые станки, накрытые брезентом. Где-то капала вода.
– Садись, – сказал Герман, подводя Элю к груде каких-то ящиков. – Передохни.
Она села. Он остался стоять, прислонился к стене рядом с ней, держа пистолет наготове.
– Тот человек... Шрам... Ты знал его?
– Да. Он был моим инструктором. Когда мне было восемь. Он бил меня каждый день. Говорил, что делает из меня идеального убийцу.
– И ты сломал ему руку.
– Да. Когда мне было девять. Он перестарался с наказанием. Я защищался. После этого меня перевели в другую группу, а его отстранили. Я думал, он мёртв.
– Теперь он ранен. Он вернётся?
– Обязательно. Такие, как он, не сдаются. Но сейчас у него дырка в плече. Это даст нам время.
Эля кивнула. Она смотрела на свои руки, на револьвер, который всё ещё сжимала. Пальцы дрожали, но она держала.
– Ты в порядке? – спросила она.
– Да.
– Врёшь.
Он повернулся к ней. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из камня, шрамы, перекошенная челюсть, пустые дёсны. Но глаза были живыми. И в них была боль.
– Я оставил в живых человека, который мучил меня год. Я должен был добить его. Но я не мог рисковать тобой. Погоня была слишком близко.
– Ты принял правильное решение.
– Да. Но это не значит, что оно лёгкое.
– Ты не машина для убийств. Ты человек. Ты сделал выбор. И ты выбрал меня.
Он посмотрел на неё, на её бледное лицо, на решительный взгляд, на руку, которая всё ещё сжимала револьвер. И постепенно напряжение внутри отступало. Заполнялось чем-то другим. Теплом. Благодарностью. Любовью.
– Ты удивительная, – сказал он.
– Я знаю, – она чуть улыбнулась. – Ты говорил.
В кармане у Германа зашипела рация. Голос Кирьяна, прерывистый, но живой:
– Герман? Эля? Вы где?
– На складе. Восточная окраина промзоны. Ты как?
– Ранен. В плечо. Касательное, кость цела, крови много, но жить буду. Мика со мной. Мы уходим на юг, через овраги. За нами хвост, трое, может, четверо. Отрываемся.
– Мы идём к вам.
– Нет, – голос Кирьяна стал жёстче. – Не идите. У нас другая задача. Мы уводим погоню на себя. А вы прорывайтесь к особняку. Сейчас, пока охрана стянута к лесу, у них там пусто. Ты понял?
– Понял.
– Мика говорит, что камеры всё ещё не глушатся, но он может отключить их вручную, когда вы подойдёте ближе. У вас будет окно. Минут десять, не больше.
– Мы справимся.
– Знаю. И ещё... – Кирьян помолчал. – Удачи, брат.
– Тебе тоже.
Рация замолчала. Герман убрал её в карман. Повернулся к Эле.
– Ты слышала.
– Да. Мы идём в особняк.
– Это опасно. Опаснее, чем было до перестрелки. Они знают, что мы здесь. Они будут ждать.
– Я знаю. Я готова.
– Тогда идём.
Они вышли из склада через заднюю дверь. Промзона была пуста, только ветер гулял между корпусами, поднимая пыль и мусор. Где-то вдалеке слышались сирены, полиция или скорая, или люди Романовых под видом тех и других.
Они прошли через промзону, перелезли через ещё один забор и оказались на улице, ведущей к особняку. До восточного крыла оставалось метров триста, пустырь, старая автобусная остановка, ряд заброшенных гаражей.
– Бегом, – сказал Герман.
И они побежали.
Пули ударили по асфальту, когда до особняка оставалось метров пятьдесят.
Герман среагировал мгновенно, схватил Элю за плечо и дёрнул в сторону, за ржавый остов старого грузовика, стоявшего у обочины. Они рухнули на землю, подняв облако пыли. Сверху посыпались осколки стекла, пуля попала в окно кабины.
– Снайпер, – выдохнул Герман. – На крыше. Южное крыло.
– Я не вижу его.
– Он не даст нам подойти. Нужно убрать его.
– Как?
Герман быстро огляделся. Грузовик, за которым они прятались, был старым, проржавевшим насквозь, но ещё крепким. Рядом валялись какие-то железки, доски, мусор. В десяти метрах гараж с выбитой дверью.
– Я отвлеку его. Ты бежишь в гараж. Быстро. Не оборачиваешься.
– А ты?
– Я догоню.
– Герман...
– Эля. Доверься мне.
Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула.
– Я доверяю.
– Тогда на счёт «три». Раз... два...
Он выскочил из-за грузовика, стреляя на ходу. Пистолет в его руке дёргался, выплёвывая пули в сторону крыши. Снайпер ответил, пуля ударила в асфальт в сантиметре от его ноги. Он продолжал бежать, петляя, как учили.
– ТРИ!
Эля сорвалась с места. Она бежала к гаражу, быстро, пригибаясь, не оглядываясь. Ещё одна пуля просвистела над головой, но она уже нырнула в темноту дверного проёма. Врезалась в стену, ободрала плечо, но была жива. Жива!
Герман влетел следом через секунду. Он тяжело дышал, но был цел.
– Ты как?
– Нормально. Царапина, – она показала плечо. – А ты?
– Нормально. Снайпер всё ещё там. Но у меня кончились патроны.
– Что будем делать?
– Идём через гаражи. Тут должен быть проход к ограде. Если повезёт, выйдем прямо к восточному крылу.
– А если не повезёт?
– Тогда будем импровизировать.
Они прошли через анфиладу гаражей, тёмных, холодных, пахнущих бензином и крысами. Где-то капала вода, где-то скрипели ржавые петли. Снаружи слышались голоса, охранники прочёсывали улицу.
– Они ищут нас, – прошептала Эля.
– Знаю. Не разговаривай. Дыши тихо.
Они добрались до последнего гаража. В стене была дыра, старая, полузаваленная кирпичами. Герман разобрал завал за несколько секунд, работая молча и быстро.
– Пролезай.
Эля протиснулась в дыру. Он следом.
Они оказались в саду особняка. В том самом саду, где три недели назад он нёс её на руках к ограде. В том самом, где он вырубил охранника. В том самом, где они впервые за три месяца почувствовали, что свобода возможна.
Теперь они вернулись. И на этот раз они не убегали.
Они наступали.
Восточное крыло было перед ними, тёмное, молчаливое, с заколоченными окнами первого этажа и открытым окном второго. Третье от угла. Её бывшая спальня.
– Там кто-то есть? – спросила Эля.
– Не знаю. Но скоро узнаем.
– Мика сказал, что отключит камеры.
– Да. Но я не знаю, сколько у нас времени. Поэтому действуем быстро, – он повернулся к ней. – Ты помнишь план?
– Я за твоей спиной. Если говоришь «беги», бегу. Если кто-то приближается, стреляю.
– Умница.
Он полез по кованой решётке, так же, как три недели назад. Эля за ним. Её мышцы, ослабевшие за три месяца заточения, теперь работали лучше, три недели на свободе, нормальная еда, движение сделали своё дело. Она подтягивалась, цеплялась за прутья, не соскальзывала.
Окно было открыто. В комнате темно. Он забрался первым, помог ей. Они стояли в её бывшей спальне, той самой, где она провела три месяца. Кровать, стена, окно. Всё то же самое. Только теперь она была не одна. И она была вооружена.
– Куда теперь? – спросила она.
– В кабинет. Александр там. Я знаю.
– Откуда?
– Мика сказал. Свет горит. Он ждёт.
– Тогда идём.
Они вышли в коридор. Здесь было тихо, охрана, видимо, действительно была стянута к лесу и к воротам. Только где-то вдалеке слышались шаги, размеренные, тяжёлые. Патруль.
Герман поднял руку, жест «замри». Они прижались к стене. Шаги приблизились, прошли мимо, охранник даже не посмотрел в их сторону. Шаги затихли в конце коридора.
– Чисто, – прошептал Герман. – Идём.
Они спустились по чёрной лестнице на первый этаж. Здесь было светлее, горели бра на стенах, где-то играла музыка. Александр любил классику. Кажется, Шопен. Ноктюрн.
Дверь кабинета была в конце коридора. Массивная, дубовая, с бронзовой ручкой. Из-под неё пробивалась полоска света. Герман подошёл к двери. Положил ладонь на ручку. Повернулся к Эле.
– Дальше я один.
– Нет.
– Эля. Там мой брат. Мой враг. Мой финал. Я должен сделать это сам.
– Я не боюсь.
– Я знаю. Но я хочу, чтобы ты была в безопасности. Подожди здесь. Если я не выйду через десять минут, уходи. Кирьян знает, что делать.
– Ты выйдешь.
– Я постараюсь.
Он поцеловал её, коротко, почти целомудренно. Потом открыл дверь и шагнул внутрь.
Эля осталась в коридоре. Одна. С револьвером в одной руке и ножом в другой. Она считала секунды. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. Сто. Из кабинета не доносилось ни звука, только музыка. Шопен. Ноктюрн номер два. Её любимый когда-то. Теперь она его ненавидела.
Она ждала. И молилась, не Богу, в которого не верила, а ему. Герману. Человеку, который пересёк ад, чтобы вернуться к ней. Который научился любить. Который обещал вернуться.
И она верила. Потому что он всегда выполнял обещания. Всегда. Даже когда это было невозможно.
_____
Дверь кабинета закрылась за Германом с глухим стуком. Он оказался в большой комнате, обшитой тёмным деревом. Книжные шкафы до потолка, массивный стол у окна, камин, в котором догорали угли. И кресло. Высокое, кожаное, с резной спинкой. В нём сидел Александр.
Он был не один. Рядом с креслом, держась за перевязанное плечо, стоял Шрам. Лицо его было бледным от потери крови, но глаза горели ненавистью. В здоровой руке он сжимал пистолет.
– Я же говорил, что он вернётся, – произнёс Шрам, глядя на Германа. – Не добил ты меня в лесу, цербер. Зря.
– Я не добил тебя, потому что спешил, – ответил Герман спокойно. – Но эту ошибку я исправлю.
– Не в этот раз, – Шрам поднял пистолет, целясь Герману в грудь. – Сейчас ты подохнешь.
Александр наблюдал за происходящим с улыбкой. Он откинулся в кресле, положив ногу на ногу, наслаждаясь моментом.
– Видишь, брат, – сказал он. – Ты пришёл убить меня, а умрёшь сам.
Выстрел прогремел неожиданно. Но стрелял не Шрам.
Пуля вошла ему в лоб. Он дёрнулся, пистолет выпал из ослабевших пальцев, и он рухнул лицом вниз, на дорогой паркет. Кровь растеклась по дереву, смешиваясь с пылью.
В дверях стояла Эля. Её револьвер всё ещё дымился, рука не дрожала. Она смотрела на тело Шрама, на кровь, на неподвижное лицо. Потом перевела взгляд на остолбеневшего Александра.
– Ты, – выдохнул он. – Ты не могла...
– Могла, – сказала Эля. – И могу ещё.
Она вошла в комнату и встала рядом с Германом, плечом к плечу.
Александр побледнел. Усмешка сползла с его лица. Теперь он был один, без охраны, без своего цепного пса, лицом к лицу с двумя людьми, у которых были все причины его ненавидеть.
– Я... я заплачу... Всё, что хотите...
Герман шагнул вперёд. В его руке появился запасной нож, метательный остался в плече Шрама, но у него всегда был ещё один.
– Ты уже заплатишь, – сказал он. – Прямо сейчас.
Александр побелел. В один миг с его лица исчезла надменность, остался только животный страх. Он переводил взгляд с мёртвого Шрама на Элю, с Эли на Германа, и не видел ни единого шанса. Только дымящийся револьвер в её руке. Только нож в его.
– Ты не убьёшь меня, – сказал он, но голос сорвался, выдавая его с головой. – Ты не сможешь. Мы семья.
– Ты мне не семья, – ответил Герман. – Ты цель.
Александр рванул ящик стола. Пальцы скользнули по дереву, нашарили холодную рукоять: маленький дамский пистолет с перламутровой накладкой, который он держал на случай, если враг подойдёт слишком близко. Случай настал.
Он выхватил пистолет и выстрелил, даже не целясь. Пуля ушла в стену, выбив облако штукатурки. Герман не дёрнулся. Он продолжал идти вперёд, медленно, неумолимо, как тектоническая плита. Александр выстрелил снова, в потолок, посыпалась побелка. Руки тряслись так, что удержать ствол было почти невозможно.
– Стой! – закричал он. – Я приказываю тебе! Я твой хозяин!
– У меня нет хозяев. Уже давно.
Третий выстрел. Пуля чиркнула по рукаву Германа, вспорола ткань, но не задела кожу. Расстояние между ними сократилось до метра. Герман протянул руку, не быстро, а уверенно, как забирают опасный предмет у ребёнка, и вынул пистолет из пальцев Александра. Тот даже не сопротивлялся. Просто смотрел, как его последняя защита исчезает в руке цербера. Герман положил пистолет на стол, подальше от края.
– Ты не умеешь стрелять, – сказал он. – Ты никогда не умел. Ты нанимал людей, которые убивали за тебя. Ты отдавал приказы из безопасного кресла. Ты думал, что власть это когда другие делают грязную работу. Но сегодня грязную работу будешь делать ты сам. Своей кровью.
– Я заплачу! – Александр попятился, упёрся спиной в книжный шкаф. С полки упала какая-то безделушка, разбилась о паркет. – Всё, что хочешь! Деньги, документы, самолёт! У меня есть счета в Швейцарии, я всё отдам!
– Деньги? – Герман коротко, без замаха, ударил его в челюсть. Александр отлетел к стене, сполз по ней на пол. Из разбитой губы потекла кровь, закапала на белоснежную рубашку. – Мне не нужны твои деньги.
– Пожалуйста... – Александр попытался отползти, цепляясь пальцами за паркет. Герман наступил ему на лодыжку. Хрустнула кость. Александр закричал высоко и пронзительно, как кричат люди, которые никогда раньше не испытывали настоящей боли.
– Это за её запястья, – сказал Герман. – Ты хватал её так, что оставались синяки. Помнишь?
– Я не... я не хотел...
– Врёшь. Ты хотел. Тебе нравилось.
Он отпустил лодыжку и присел рядом с Александром на корточки. В руке блеснул нож, тот самый, которым он недавно метил в Шрама, а потом сменил на запасной. Александр смотрел на лезвие расширенными от ужаса глазами, в которых стояли слёзы.
– Знаешь, чему меня учили? – спросил Герман почти буднично, словно говорил о погоде. – Меня учили причинять боль. Долго. Методично. Так, чтобы человек не терял сознание. Чтобы он чувствовал каждую секунду. Я ненавидел это. Я ненавидел себя за то, что умею это делать. Но сегодня я использую каждое знание, которое во мне есть. Ради неё.
– Брат... Пожалуйста... Брат...
– Ты мне не брат.
Он взял Александра за правую руку, за ту самую, которой тот хватал Элю за запястья, за горло, за волосы. Разжал его пальцы, несмотря на сопротивление, и прижал ладонь к холодному паркету.
– Мизинец. За первый раз, когда ты её ударил.
Нож отсёк фалангу, чисто, как на тренировке. Александр закричал так, что сорвал голос. Кровь хлынула на дорогой паркет, смешалась с пылью. Герман ждал, спокойно, терпеливо, пока крик стихнет до хрипа.
– Безымянный. За первую ночь, когда ты её изнасиловал.
Ещё один палец упал на пол. Александр уже не кричал, а выл. Его лицо, ещё минуту назад холёное и надменное, превратилось в маску боли и ужаса. Из глаз текли слёзы, из носа сопли. Он потерял контроль над мочевым пузырём, по дорогим брюкам расплылось тёмное пятно.
– Ты обмочился, – заметил Герман. – Как тогда, в детстве. Марта рассказывала: ты боялся грозы и мочился в постель до десяти лет. Твой отец бил тебя за это. Может быть, поэтому ты стал таким, какой ты есть.
– Пожалуйста... Хватит... Я сделаю всё, что ты хочешь...
– Средний. За то, что ты заставлял её благодарить.
Третий палец. Александр потерял сознание на несколько секунд. Герман привёл его в чувство резким ударом по щеке, хлёстким, как пощёчина.
– Не отключайся. Ты должен чувствовать. Как она чувствовала. Каждую секунду.
– Я... я умру...
– Да. Но не сразу.
Эля стояла в двух шагах и смотрела. Не отводила взгляд. Её лицо было бледным, но спокойным. Она видела, как человек, мучивший её три месяца, корчится на полу в луже собственной крови и мочи. И не чувствовала жалости. Только холодную, ясную пустоту, которая постепенно заполнялась чем-то похожим на освобождение.
Герман протянул нож ей.
– Хочешь?
Она взяла. Лезвие было скользким от крови, но её пальцы не дрожали. Она присела рядом с Александром, заглянула в его мутные, залитые слезами глаза.
– Ты помнишь, что ты говорил мне? – спросила она. – Каждую ночь. Ты заставлял меня стоять на коленях и говорить: «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня». И я говорила. Потому что боялась. Потому что ты почти сломал меня.
– Эльвира... – прохрипел он, пуская кровавые пузыри. – Пожалуйста... Я... я люблю тебя...
– Ты не знаешь, что такое любовь. Ты знаешь только власть. Контроль. И боль. Ты владел мной, как вещью. Как мебелью. Как собакой. Но я не вещь.
Она прижала его изуродованную руку к полу. Он почти не сопротивлялся, сил не осталось.
– Указательный. За то, что ты заставлял меня стоять на коленях.
Четвёртый палец. Удар вышел не таким чистым, как у Германа, но достаточным. Александр задёргался, захрипел, затих на мгновение.
– Большой. За всё.
Последний палец. Она выронила нож. Он упал на паркет с глухим стуком. Александр лежал на полу, истекал кровью, и его глаза медленно стекленели.
Эля наклонилась к самому его уху, близко, почти вплотную. От него пахло потом, кровью и страхом. Раньше от него пахло дорогим одеколоном и властью. Теперь только смертью.
– Ты говорил, что я должна благодарить. Так вот: спасибо. За то, что ты сделал меня сильной. За то, что ты показал мне, кем я никогда не стану. За то, что ты дал мне повод жить назло тебе. Я выжила. А ты нет.
Александр захрипел в последний раз. Его губы шевельнулись, пытаясь сложиться в слово: «Прости», «Помоги», «Не надо», но звука уже не было. Только хрип, булькающий, влажный, затихающий.
Он умер с открытыми глазами, глядя в потолок. Последнее, что он видел, хрустальную люстру, которая покачивалась от сквозняка, и тень женщины, склонившейся над ним. Женщины, которую он считал своей вещью. Которая оказалась сильнее.
Эля выпрямилась. Посмотрела на свои руки в крови, но уже не дрожащие. Посмотрела на тело Александра, на отрубленные пальцы, рассыпанные по паркету, как сломанные игрушки. Потом повернулась к Герману.
– Всё кончено, – сказала она.
– Кончено.
– Я думала, что почувствую радость. Или отвращение. Или что-то ещё. Но я чувствую только свободу. Как будто что-то тяжёлое упало с плеч. Как будто я могу дышать.
– Теперь можешь. Он мёртв. Он больше никогда не прикоснётся к тебе.
Она кивнула. Он стоял над телом Александра, над тем, что осталось от его двоюродного брата. От человека, который был его кровью. От человека, который заслужил каждую секунду своей смерти.
Герман не чувствовал жалости. Не чувствовал вины. Только холодное, спокойное удовлетворение. Как будто он закончил работу. Самую важную работу в своей жизни.
Он наклонился, подобрал отрубленные пальцы с пола и положил их Александру на грудь один за другим. Потом вытер нож о его пиджак и убрал в ножны. Выпрямился. Посмотрел в последний раз.
– Прощай, брат, – сказал он. – Ты был моей кровью. Но не моей семьёй.
_____
Они вышли из кабинета, прошли по коридору, спустились по чёрной лестнице, пересекли сад. На полпути к ограде их встретил Мика, запыхавшийся, с ноутбуком под мышкой, но живой.
– Вы живы! – выдохнул он. – Я уж думал, всё...
– Живы, – сказал Герман. – Кирьян?
– Здесь, – из-за деревьев показался Кирьян. Его левый рукав был пропитан кровью, но он шёл сам, без посторонней помощи. – Ранен, как я и говорил. Касательное. Жить буду.
– Александр мёртв, – сказал Герман. – Шрам тоже.
Кирьян посмотрел на Элю. Та встретила его взгляд, прямой, твёрдый, без тени сомнения.
– Я убила Шрама, – сказала она. – Он хотел застрелить Германа.
Кирьян помолчал. Потом кивнул, медленно, уважительно.
– Значит, ты теперь с нами до конца, – сказал он. – Не просто гражданская.
– Я никогда не была просто гражданской, – ответила Эля. – Просто вы этого не знали.
– Теперь знаем, – усмехнулся он. – Ладно, уходим. Мика, маршрут.
Они двинулись к машине, которая ждала их за поворотом. Мика уже запускал навигатор, прокладывая путь отхода. Кирьян, морщась, затягивал жгут на плече. Эля молчала. Герман держал её за руку.
– Куда теперь? – спросил Мика.
– К Марте, – сказала Эля. – Мы обещали вернуться за ней.
– А потом?
– Потом дом, – сказал Герман. – Настоящий. С печью. С окнами в сад. С крыльцом, где можно пить чай по утрам.
– Звучит как план, – кивнул Мика. – Особенно часть про чай. Я устал от консервов.
– Ты всегда устал от консервов, – заметил Кирьян.
– Потому что консервы это не еда! Это консервированное разочарование!
– Заткнись, Мика.
– Молчу.
Эля улыбнулась, впервые за эту бесконечную ночь. И эта улыбка была самой тёплой, самой живой, самой настоящей. Потому что всё закончилось. По-настоящему. Александр мёртв. Шрам мёртв. Империя Романовых рухнет в ближайшие дни, Мика уже отправил данные журналистам. Впереди была новая жизнь. Свободная. Настоящая. Их.
Глава 21. Бабушка с дробовиком
Они вернулись в посёлок на рассвете.
Небо над холмами было бледно-розовым, обещая ясный день, первый за долгое время. Дожди наконец ушли, оставив после себя промытую зелень, полные канавы и запах мокрой земли, который Эля теперь ассоциировала не с особняком, не с клеткой, а со свободой. С тем утром, когда Герман вывел её через сад и посадил в машину. С тех пор прошло всего три недели, но ей казалось, целая жизнь.
Машина шла медленно. Кирьян вёл осторожно, не столько из-за раны в плече, сколько из-за дороги. После дождей просёлочную колею развезло, и внедорожник то и дело пробуксовывал в грязи. Мика, сидевший на пассажирском, комментировал каждую кочку с возрастающим раздражением.
– Эта дорога, издевательство. Мы выиграли войну, убили главного злодея, взломали непробиваемый сервер, а теперь застрянем в какой-то луже и умрём от голода.
– Не умрём, – отозвался Кирьян. – У нас ещё есть консервы.
– Консервы, это не еда! Я уже говорил!
– Ты много чего говорил.
– И всё по делу!
Герман и Эля сидели сзади. Она привалилась к его плечу, укрытая всё той же его курткой, и смотрела в окно. Он держал её за руку, привычно, спокойно, как будто они занимались этим всю жизнь.
– Ты как? – спросил он тихо.
– Устала. Но это хорошая усталость. Как после долгого бега, когда ты добежал и можно остановиться.
– Мы ещё не добежали. Нам нужно забрать Марту.
– А потом?
– Потом отдых. Долгий.
– Ты обещаешь?
– Обещаю.
Она чуть улыбнулась и прикрыла глаза. До посёлка оставалось минут пятнадцать, и она позволила себе задремать, впервые за последние сутки, впервые после всего, что случилось в особняке.
_____
Разбудил её голос Мики.
– Там что-то не так.
Эля открыла глаза. Машина остановилась на окраине посёлка, у того самого поворота, где они прощались с Мартой два дня назад. Теперь улица выглядела иначе. У дома Марты стоял чёрный внедорожник, пустой, с распахнутыми дверцами. Забор был сломан. Калитка висела на одной петле. На крыльце валялись разбитые горшки с геранью.
– Нет, – прошептала Эля. – Нет, нет, нет...
Она выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится полностью. Герман за ней. Кирьян выхватил автомат и двинулся следом, забыв о раненом плече. Мика остался в машине, его дело было держать связь.
– Марта! – Эля вбежала во двор, перепрыгивая через обломки забора. – Марта!
Дверь дома была открыта. Внутри разгром. Перевёрнутый стол, разбитая посуда, сорванные занавески. Книги с полки разбросаны по полу. Пироги, те самые, которые Марта пекла, растоптаны в углу. И кровь. Несколько капель на полу у печи. Свежих.
– Марта! – Эля бросилась в комнаты. Пусто. Спальня пусто. Кухня пусто. Чулан пусто.
Она выбежала на задний двор. И остановилась.
Марта сидела на крыльце бани, старой, покосившейся. В одной руке она держала чашку чая. На коленях у неё лежал дробовик, старый, двуствольный, с потёртым прикладом. Фартук был порван. На скуле свежий синяк поверх старого, того самого, что поставил Александр. Но она была жива. И она улыбалась.
– Долго же вы ехали, – сказала она вместо приветствия. – Я уж думала, чай остынет.
Эля подбежала к ней, упала на колени, обняла. Марта похлопала её по спине свободной рукой.
– Тише, девочка, тише. Всё хорошо. Я же говорила: огонь не гаснет. А я просто угли. Угли тлеют долго.
– Мы думали... кровь на полу...
– А, это, – Марта отмахнулась. – Не моя. Одного из них. Того, который решил, что старая женщина лёгкая добыча. Он ошибся.
Эля отстранилась, посмотрела на неё. Потом на дробовик. Потом снова на неё.
– Ты стреляла?
– Пришлось, – Марта сделала глоток чая, совершенно невозмутимая. – Он был невежлив. Назвал меня старой каргой. И попытался ударить. Я выстрелила в потолок, для предупреждения. Он не понял. Пришлось стрелять ещё раз. В ногу. Он уполз. Остальные сбежали.
– Остальные?
– Ну да. Шестеро. Те, что приехали два дня назад. Я их встретила пирогами, как и собиралась. Они ели, нахваливали. А потом уснули.
– Уснули?
– Я добавила в начинку снотворное. Старый рецепт моей бабушки. Она была травницей. Знала толк в таких вещах, – Марта чуть улыбнулась. – Они проспали почти сутки. А когда проснулись, были очень злы. Остальные разбежались, когда услышали, что Александр мёртв. Новости расходятся быстро. Я как раз допивала чай, когда они начали спешно собираться.
Герман остановился перед ней. Она подняла голову и посмотрела на него.
– Ты сделал это, – сказала она.
– Да.
– Я знала, что сделаешь. Я же говорила: такие, как ты, возвращаются из ада. А теперь ты вернулся. И она вернулась. И вы вместе.
– Мы приехали за вами, – он протянул ей руку. – Поехали с нами. Здесь больше небезопасно.
Марта посмотрела на его ладонь. Потом на дом. Потом на герань, рассыпанную по крыльцу. Потом снова на него.
– Нет, – сказала она.
– Марта... – начала Эля.
– Дослушай, девочка. Я прожила в этом доме недолго, всего несколько недель. Но до этого я тридцать лет прожила в особняке Романовых. Я пережила старого хозяина, его жену, его сыновей. Я пережила пожар, потоп и три попытки ограбления. Я пережила Александра. И теперь, когда его нет, я хочу пожить для себя. Здесь. С этой печью. С этой геранью, которую я завтра же пересажу в новые горшки.
– Но...
– Эля, – Марта взяла её лицо в свои сухие ладони, тот самый жест, который она делала в особняке, когда Эля плакала. – Ты молодая. У тебя вся жизнь впереди. У тебя есть он. У тебя есть друзья. У тебя будет дом, дети, счастье. Всё, чего ты заслуживаешь. А я, я уже дома. Здесь. Понимаешь?
Эля не ответила. Она смотрела на Марту и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха, от любви. От благодарности.
– Ты обещаешь, что будешь в безопасности? – спросила она наконец.
– Обещаю. У меня есть дробовик. У меня есть травы. У меня есть соседи, Тамара через дорогу, Иван Степанович с другого конца улицы. Мы тут все друг друга знаем. Чужих не пускаем. А Романовых больше нет. И Корсаковы скоро свалят, твой дядя всегда был трусом. Так что да. Я буду в безопасности.
Кирьян, стоявший у забора, кашлянул.
– Мы можем оставить вам кое-что. Рацию. Мика настроит канал.
– Это было бы кстати, – кивнула Марта. – Я не сильна в технике, но разобраться смогу. Меня старый хозяин учил.
Мика подошёл с портативной рацией и показал, как пользоваться. Марта кивнула, одобрительно похлопала его по плечу и назвала хорошим мальчиком. Потом повернулась к Кирьяну, протянула баночку с мазью собственного приготовления, календула, зверобой, прополис. Кирьян взял её осторожно, как драгоценность.
