Текст книги "Синдром отмены (СИ)"
Автор книги: Виктория Сталь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)
Он слабо улыбнулся.
– С тех пор я ненавижу тишину. Поэтому болтаю. Заполняю пустоту.
Герман долго смотрел на него. Потом сказал:
– Ты не слабый.
– Что?
– Ты сказал, что мог только плакать и прятаться. Но ты выжил. Ты здесь. С нами. С цербером, от которого у других дрожат колени. Ты штопал меня без анестезии и даже не блеванул. Ты не слабый, Мика.
Мика моргнул. Снял очки, протёр их краем свитера, снова надел.
– Ты странный, цербер. Тебя, наверное, неправильно собирали.
– Меня вообще не собирали. Меня ломали.
– Ну, значит, ты неправильно сломался. Потому что нормальный цербер сейчас должен был меня ударить. А ты сидишь, ешь мою яичницу и говоришь, что я не слабый.
– Это плохо?
– Это непривычно, – Мика встал, подошёл к плите. – Но, наверное, хорошо.
Они замолчали. Дождь за окном усилился.
– Кирьяна нет, – сказал Мика, возвращаясь к столу. – Ушёл за припасами. Медикаменты, еда, кое-что по плану. Вернётся к вечеру. Так что сегодня ты моя проблема.
Он поставил перед Германом кружку.
– Ешь. Тебе нужно набираться сил.
Герман взял вилку. Рука дрожала. Он сжал её сильнее, но дрожь не ушла. Мика тоже это заметил. Ничего не сказал. Отвернулся к плите, сделал вид, что занят чайником.
Герман ел. Медленно. Каждый кусок приходилось пережёвывать долго, челюсть болела, пустые дёсны саднили. Хлеб крошился, крошки царапали нёбо. Чай был горячим, обжигал горло, но он всё равно пил. Тепло растекалось по телу, и это было почти приятно.
Почти.
Дрожь не уходила. Она поселилась где-то глубоко, в мышцах, в костях, и пульсировала в такт сердцу. Тихая. Терпеливая. Выжидающая.
– Ты как? – спросил Мика, не оборачиваясь.
– Нормально.
– А если честно?
Герман помолчал.
– Будет хуже.
– Я знаю. Кирьян предупредил. «Пыль», дрянь редкостная. Я читал про неё. Её изначально разрабатывали как дешёвый анестетик для полевых госпиталей, но формула была сырая. Вызывает привыкание с первой дозы. Абстинентный синдром, на вторые-третьи сутки. Пик, на четвёртые-пятые.
– Ты много знаешь.
– Я много читаю. Это моё проклятие, – Мика криво улыбнулся. – В общем, я в курсе, чего ждать. И у меня есть кое-что, что может помочь. Немного. Но не сейчас.
– Почему?
– Потому что это на пике. Когда совсем край. Если дать раньше, не подействует. Придётся терпеть.
Герман кивнул. Терпеть он умел.
_____
Утро тянулось медленно. Дождь за окном то усиливался, то стихал. Мика сидел за ноутбуком, что-то печатал, иногда ругался сквозь зубы, кажется, взламывал какую-то базу данных. Герман просто сидел на диване и смотрел в стену. Он мог так часами. Он научился этому в яме, отключать сознание, уходить глубоко внутрь, туда, где нет ни боли, ни ожидания, ни воспоминаний.
Но сегодня это не работало. Что-то мешало.
Дрожь усилилась. Теперь она была заметна не только в руках, колено начало отбивать дробь, мелкую, нервическую. Герман положил на него ладонь, прижал. Не помогло. Мышцы сводило короткими спазмами, то тут, то там. Как будто под кожей ползали змеи.
– Эй, – голос Мики прорвался сквозь туман. – Ты в порядке?
– Да.
– Ты врёшь. У тебя лицо бледное. И руки трясутся.
Герман посмотрел на свои руки. Они действительно тряслись. Мелко, но непрерывно. Пальцы подрагивали, как листья на ветру.
– Это только начало, – сказал он.
Мика закрыл ноутбук. Подошёл. Сел напротив.
– Что мне делать? Я не знаю, как это, ломка. Я только читал. Но я здесь. Скажи, что делать.
Герман поднял на него глаза. Мика смотрел без страха. Без жалости. Просто внимательно, как врач на пациента. И это было хорошо. Именно это и было нужно.
– Ничего, – сказал Герман. – Просто будь рядом. И если я начну крушить мебель, не лезь под руку.
– Договорились. Мебель мне ещё пригодится.
_____
К полудню дрожь стала невыносимой.
Герман больше не мог сидеть. Он встал, прошёлся по комнате, три шага туда, три обратно. Стены давили. Воздух стал густым, вязким, как кисель. Каждый вдох давался с трудом. Сердце колотилось где-то в горле, неровно, с перебоями.
Он попытался пить воду. Стакан выпал из рук, пальцы больше не слушались. Стекло разлетелось по полу. Мика бросился подбирать осколки.
– Ничего. Ничего. Я уберу. Ты только наступить не...
Герман не слушал. Его начало трясти по-настоящему. Крупная дрожь пошла откуда-то изнутри, из живота, из груди, из позвоночника. Она растекалась по телу, как огонь по сухому дереву. Мышцы сводило. Челюсть застучала, зубы, те, что остались, выбивали дробь о пустые дёсны.
– Герман? – голос Мики донёсся издалека, как сквозь воду. – Герман, слышишь меня?
Он слышал. Но ответить не мог. Голосовые связки скрутило спазмом. Он открыл рот, и оттуда вырвался только хрип, низкий, горловой, нечеловеческий.
– Чёрт, – Мика метнулся к столу. – Чёрт, чёрт, чёрт.
Герман упал на колени. Ноги не держали. Тело билось в конвульсиях, выгибалось дугой, руки молотили по полу. Он попытался зажать рот рукой, чтобы не кричать, но пальцы не слушались. Его вырвало. Прямо на пол. Яичница, чай, желчь. Всё, что он съел утром.
– Кирьян! – заорал Мика в телефон, которого Герман даже не заметил. – Кирьян, у него началось! Быстрее! Я не знаю, что делать!
Что ответил Кирьян, Герман не услышал. Потому что в этот момент его накрыло всерьёз.
Боль пришла отовсюду. Не из одной точки, из всего тела сразу. Как будто каждая клетка кричала, требовала дозу, рвалась на части. Мышцы скручивало узлами. Кости ломило. Кожу жгло, изнутри и снаружи одновременно. Он катался по полу, сбивая стулья, опрокидывая всё на своём пути. Деревянный стул треснул, когда он врезался в него плечом. Стол поехал, с него посыпались бумаги, кружки, ноутбук Мики.
– Чёрт! – Мика бросился спасать технику. – Только не это! Только не сервер!
Герман не слышал. Он был в аду.
Перед глазами плыли круги. Лица. Крики. Он видел яму, грязный бетон, решётки, собак. Видел лица охранников, которые били его дубинками. Видел Гнилого, который улыбался, занося ногу. Видел Элю. Она стояла у окна и смотрела на него пустыми глазами. Она что-то говорила, но он не слышал слов.
– Эля...
Он не знал, кричит ли он это вслух или только в своей голове.
– Держи его!
Голос Кирьяна. Откуда? Он же ушёл. Он же...
Кирьян ворвался в комнату. Мокрый, запыхавшийся. Бросил пакеты на пол. Упал на колени рядом с Германом, попытался прижать его к полу.
– Держись! Слышишь? Держись!
Но Германа уже ломало по-настоящему. Его тело билось в конвульсиях с такой силой, что Кирьяна подбрасывало. Он опрокинул последний уцелевший стул. Крутанулся на полу, ударился спиной о стену. С полки посыпались книги. Мика с визгом отскочил в угол.
– Держи его! – орал Мика.
– Держу, блядь! – рычал Кирьян, наваливаясь всем весом.
Герман брыкался. Ему казалось, что его душат. Что кто-то держит его, прижимает к земле, не даёт вдохнуть. Он рванулся в сторону, и Кирьян, не удержавшись, влетел плечом в стену.
– Твою мать! Мика, помоги!
– Я боюсь!
– Бойся молча и держи его за ноги!
Мика, дрожа, подполз ближе. Схватил Германа за лодыжки. Тот взбрыкнул, Мику отбросило на полметра.
– Я не могу! Он слишком сильный!
– Держи, я сказал!
Они провозились так, кажется, целую вечность. Втроём на полу. Один бился в ломке, двое пытались удержать его, чтобы он не разнёс квартиру и не убил себя сам.
А потом вдруг стало тихо.
Герман затих. Не постепенно, резко. Как будто внутри что-то выключили. Тело обмякло. Руки упали на пол. Ноги перестали дёргаться.
Кирьян осторожно ослабил хватку. Приподнялся. Заглянул Герману в лицо.
– Эй. Ты меня слышишь?
Герман не ответил. Его глаза были открыты, но смотрели в никуда. Взгляд остекленел. Зрачки расширились, огромные, чёрные, заполнившие почти всю радужку. Он дышал, но дыхание было поверхностным, рваным, как будто лёгкие забыли, как работать.
– Что он говорит? – спросил Мика. Он всё ещё сидел в углу, прижимая к груди спасённый ноутбук.
Кирьян прислушался.
Губы Германа шевелились. Беззвучно. Потом появился звук, тихий, хриплый, едва различимый.
– ...ля...
– Что?
– ...Эля...
Кирьян закрыл глаза. Выдохнул.
– «Эля». Он зовёт её.
Мика медленно сполз по стене на пол. Очки у него съехали набок. Он их не поправлял.
– Господи, – прошептал он. – Господи боже.
Они сидели в тишине. Дождь за окном снова усилился. Вода хлестала по стёклам, затекала в щели. В комнате пахло рвотой, потом и сыростью. Мебель была разгромлена. Книги валялись на полу. Один стул превратился в груду щепок. Стол стоял криво, привалившись к стене.
Кирьян поднялся. Подошёл к пакетам, которые бросил у входа. Достал полотенце, намочил водой из-под крана. Вернулся к Герману, опустился на колени, начал обтирать ему лицо.
– Ты как? – спросил он тихо.
Герман моргнул. Медленно. Тяжело.
– Живой.
– Это хорошо. Это главное.
Кирьян помог ему сесть. Прислонил спиной к стене. Герман сидел, закрыв глаза. Пот стекал по его лицу, капал на футболку. Руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Он дышал. Рвано, но ровнее, чем минуту назад.
– Сколько это длилось?
– Минут сорок, – сказал Кирьян.
– Может, час, – добавил Мика. – Я не засекал. Я молился.
Герман открыл глаза. Посмотрел на разгромленную комнату. На сломанный стул. На Мику, всё ещё сидящего в углу. На Кирьяна, у которого на скуле наливался синяк.
– Я... это я?
– Нет, это домовой, – усмехнулся Кирьян. – Конечно, ты. Но не переживай. Мебель, дело наживное. Главное, ты жив.
Герман опустил голову. Плечи его дрогнули, то ли от остаточной судороги, то ли от чего-то ещё.
– Простите.
– За что? – спросил Мика.
– За это. За всё.
Мика поднялся с пола. Подошёл. Сел на корточки перед Германом.
– Слушай, цербер. Ты три месяца сидел на дерьме, которое даже наркотиком назвать стыдно. Тебя били, жгли, травили собаками. У тебя двадцать три шва, ожоги четвёртой степени и пустые дёсны. И ты извиняешься за то, что тебе плохо? – он поправил очки. – Иди ты знаешь куда со своими извинениями.
Герман поднял глаза. Посмотрел на Мику. Долго. Молча. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть дёрнулся. Это не было улыбкой. Но было чем-то похожим.
– Ладно, – сказал он.
– Вот так-то лучше.
_____
Ночь. Квартира затихла. Мика, вымотанный до предела, уснул прямо в кресле, прижимая к себе ноутбук, как плюшевую игрушку. Кирьян и Герман сидели на полу. Свеча, которую зажёг Кирьян, бросала на стены дрожащие тени. Дождь за окном стих, оставив только мокрый шёпот капель.
Кирьян курил. Герман просто сидел, привалившись спиной к стене. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Глаза ввалились. Лицо было серым, как старый бетон.
– Ты орёшь «Эля», – сказал Кирьян. – Каждую ночь. Уже вторую.
Герман молчал.
– Я слышал вчера, когда ты спал. И сегодня, во время приступа. Ты зовёшь её.
– Я знаю.
Кирьян затянулся. Выпустил дым. Помолчал.
– Ты её любишь?
Долгая пауза. Свеча потрескивала. Тени на стенах дрожали.
– Я не знаю, что это, – сказал Герман. Голос был глухим, невнятным. – Меня не учили этому слову. Любовь. Для цербера это пустой звук. Нас учили подчиняться. Убивать. Терпеть. Нас не учили этому.
Он замолчал. Сглотнул. Горло болело после рвоты и крика.
– Но когда её нет... – он прижал ладонь к груди, туда, где под футболкой чернела татуировка цербера. – Здесь пусто. Как будто мне вырезали что-то. Внутри. Без наркоза. Как будто вынули орган, о котором я не знал, и без него всё остальное не имеет смысла.
Кирьян молчал.
– Я не понимаю, что это, – продолжал Герман. – Может, это и есть любовь. Может, это болезнь. Может, это просто ломка, ещё одна, вдобавок к «пыли». Но я знаю одно: если её не станет, меня не станет тоже. Не физически. Хуже. Я останусь здесь, но внутри будет пусто. Навсегда.
Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка. Посмотрел на тлеющий окурок.
– Это любовь, – сказал он тихо.
Герман поднял глаза.
– Ты уверен?
– Да. Я видел разное. Видел, как люди предают друг друга за деньги. Видел, как продают детей. Видел, как брат убивает брата. Но я видел и другое, – Кирьян отбросил окурок в пепельницу. – Я видел, как ты пошёл на Гнилого, когда мог остаться в стороне. Я видел, как ты держался три месяца в яме, хотя любой другой на твоём месте сдох бы в первую неделю. Я видел, как ты смотрел на её фотографии. Это любовь, брат. Другого слова нет.
Герман долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.
– Любовь, – повторил он. Слово звучало чужим. Неудобным. Как новая одежда, которую ещё не разносил. – Ладно. Пусть будет любовь.
Они сидели в тишине. Свеча догорала. Воск капал на пол, застывал мутными каплями.
– Мы вытащим её, – сказал Кирьян.
– Я знаю.
– И убьём его.
– Медленно.
– Само собой.
В углу Мика пробормотал что-то во сне, перевернулся на другой бок. Ноутбук чуть не выпал из его рук, Кирьян подхватил, поправил. Мика затих.
– Он хороший парень, – сказал Кирьян. – Трусливый, болтливый, но хороший. Не обижай его.
– Я не обижаю.
– Знаю. Просто говорю.
Кирьян поднялся. Подошёл к окну. Дождь закончился. В просветах туч проглядывали звёзды, редкие, бледные, но настоящие.
– Завтра будет третья ночь, – сказал он. – Пик ломки ещё впереди. Будет хуже, чем сегодня. Ты готов?
Герман закрыл глаза.
– Готов. Я выдержу.
– Я знаю. Я просто спросил.
Кирьян потушил свечу. Темнота накрыла комнату. Герман остался сидеть у стены. Сон не шёл. Но дрожь, кажется, отступила. Ненадолго. До следующей волны.
Но у него была причина терпеть. У него была Эля. И этого было достаточно.
За стеной, в доме с белыми колоннами, она тоже не спала. Сидела у окна, смотрела на те же звёзды. И повторяла про себя одно и то же слово. Его имя.
Они были далеко друг от друга. Но этой ночью они дышали в одном ритме.
Глава 3. Разговоры сквозь боль
Герман остался один.
Кирьян вышел на кухню час назад, сказал, проверить Мику и сварить кофе. Герман не ответил. Он сидел на диване, привалившись спиной к стене, и смотрел в тёмный угол комнаты. Там ничего не было, только коробки, старые книги и пыль. Но он всё равно смотрел. Потому что знал: если отвести взгляд, что-то случится. Что-то плохое.
Тишина в комнате была вязкой, как патока. Она обволакивала, забиралась в уши, давила на перепонки. Герман слышал свой пульс, неровный, с перебоями. Слышал, как кровь шумит в висках. Слышал, как половицы скрипят где-то в глубине дома, сами по себе, без причины.
А потом он услышал другое.
Шёпот.
Сначала едва различимый. Как ветер за окном. Как шорох листьев. Но ветра не было. И листьев не было. Был только шёпот, тихий, множественный, наслаивающийся сам на себя.
– ...цербер...
– ...пёс...
– ...ты никто...
Герман зажмурился. Открыл глаза. Шёпот не исчез.
Он знал эти голоса. Инструкторы. Те, кто делал из него цербера. Годы тренировок, годы боли, годы унижений, всё это хранилось где-то глубоко в подкорке и сейчас, под действием «пыли», вылезало наружу. Воспоминания, которые он годами загонял в самые дальние углы сознания, теперь рвались на свободу, как крысы из горящего подвала.
– Ты оружие. Ты не человек. Ты вещь.
Голос был холодным. Металлическим. Так говорил первый инструктор, тот, что сломал ему челюсть на второй неделе обучения. Просто так, для профилактики. Чтобы знал своё место. Герман помнил его лицо до мельчайших деталей: тонкие губы, бледные глаза, родинка на подбородке. Помнил, как инструктор заходил в камеру по ночам, проверить, не спит ли цербер. Помнил удары. Помнил холод бетонного пола.
– Терпи. Терпи, тварь. Ты должен терпеть.
Второй инструктор. Этот бил не руками, палкой. По рёбрам. По спине. По голове. Он говорил, что боль, это всего лишь информация. Сигнал, который можно отключить. Герман отключил. Научился. Но теперь, три года спустя, в этой тёмной комнате, сигнал вернулся. И он был сильнее, чем когда-либо.
Шёпот становился громче. Теперь он звучал не из угла, отовсюду. Из стен. Из пола. Из его собственной головы.
– Ты сдохнешь здесь. Ты никому не нужен. Она забыла тебя.
Герман сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была настоящей, осязаемой. Он сфокусировался на ней, как учили. Боль, это информация. Информацию можно контролировать. Можно отключить.
Но голоса не отключались.
– ...забыла...
– ...бросила...
– ...она уже не твоя...
А потом появился новый голос. Не из прошлого. Из настоящего.
– Герман.
Он поднял голову. В углу комнаты, там, где только что были коробки и пыль, стояла Эля. В белом платье. Исхудавшая. С пустыми глазами. Та самая, с фотографий. Её волосы были спутаны, как в тот день, когда Марта сделала снимок. На запястьях темнели синяки, следы пальцев Александра. Она стояла босиком на холодном полу и смотрела на него. И в этом взгляде не было ни тепла, ни надежды. Только пустота.
– Герман, – повторила она. – Почему ты не пришёл?
Он открыл рот. Хотел ответить. Но голос не слушался. Язык прилип к нёбу.
– Ты обещал. Ты обещал, что вернёшься. А сам оставил меня там. С ним. На три месяца.
– Я... – слова давались с трудом. Челюсть болела. Губы не слушались. – Я не мог. Я был в яме.
– Ты просто не хотел, – её лицо исказилось. Из пустых глаз потекли слёзы, чёрные, как дёготь. – Ты бросил меня. Ты такой же, как все. Как дядя, который продал меня. Как Александр, который покупает людей. Ты такой же.
– Нет... Я не такой. Я пришёл. Я здесь.
– Такой же, – повторила она, и её голос стал ниже, страшнее, в нём прорезались чужие интонации. – Слабый. Бесполезный. Ты не цербер. Ты просто пёс. Цепной пёс, который не смог защитить своего человека.
Она шагнула к нему. Движение было неестественным, дёрганым, как у сломанной куклы. С каждым шагом её лицо менялось: то становилось лицом Эли, то, на секунду, лицом Александра, то лицом инструктора с родинкой на подбородке.
– Посмотри на себя. Ты даже говорить не можешь. Ты даже стоять не можешь. Как ты собрался спасать меня? Ты ничто. Ты пустое место. Ты был пустым местом, когда тебя купили, и ты остался пустым местом сейчас.
Герман вжался спиной в стену. Он знал, что это не она. Знал, что это «пыль». Знал, что нужно отключить эмоции, как учили. Знал, что цербер не должен бояться. Цербер не должен чувствовать. Цербер, это оружие, а у оружия нет души.
Но не мог.
Потому что это была Эля. Даже ненастоящая. Даже искажённая. Это была она, и её слова били больнее, чем дубинки в яме. Больнее, чем ожоги от ошейника. Больнее, чем всё, что с ним делали за три месяца.
– Эля... – прохрипел он. – Эля, прости...
Видение улыбнулось. И улыбка эта была страшнее пустых глаз.
– Ты умрёшь здесь. Один. А я останусь с ним. Навсегда.
Кирьян вернулся в комнату через минуту после того, как услышал хрип.
Он сразу понял: дело плохо. Герман сидел, вжавшись в стену, и смотрел в пустой угол расширенными, дикими глазами. Губы шевелились, но слов было не разобрать. На лбу выступил пот. Пальцы скребли пол, как будто он пытался за что-то уцепиться. На бетоне оставались следы ногтей.
– Герман? – Кирьян остановился в дверях.
Тот не ответил. Даже не обернулся. Его тело дрожало, не так, как во время физической ломки, а иначе. Мелко. Страшно. Как дрожит человек, который видит то, чего не должно существовать.
– Эля, – прошептал он. – Эля, прости... Я не бросил тебя... Я не мог... Прости...
Кирьян перевёл взгляд в угол. Никого. Коробки. Книги. Пыль. Но он уже понял: галлюцинации. «Пыль» добралась до психики. Это было скверно. Очень скверно. Он видел такое раньше. Видел, как люди сходили с ума от «пыли», как разбивали себе головы о стены, пытаясь заглушить голоса. Видел, как крепкие мужики плакали, как дети, и звали маму. И никто, ни самый сильный боец, ни самый опытный цербер, не мог этому сопротивляться. Потому что «пыль» била не в тело. Она била в разум. В память. В любовь. В то, что делало человека человеком.
Он быстро пересёк комнату. Опустился на пол рядом с Германом. Схватил его за плечо, сильно, до боли.
– Эй. Ты меня слышишь?
Герман вздрогнул. Медленно, с видимым усилием отвёл взгляд от угла. Посмотрел на Кирьяна. В его глазах плескался страх, животный, древний, тот самый, который церберы не имели права испытывать. Страх, который им выжигали годами тренировок. Но сейчас он был там. Живой. Настоящий.
– Кирьян... – голос был чужим. Плоским. – Она здесь. Она стоит там. Она сказала... что я ничто. Что я бросил её. Что я слабый.
– Это не она.
– Я знаю, – Герман сглотнул. Кадык дёрнулся. – Но она сказала... что я умру здесь. Что она останется с ним. Навсегда.
Кирьян молчал. Потом положил вторую руку на другое плечо Германа. Сильно. Так, чтобы тот почувствовал вес. Тепло. Реальность.
– Это «пыль». Понимаешь? Она лезет тебе в голову и достаёт самое больное. То, чего ты боишься. То, от чего тебе хуже всего. Она знает, куда бить. Она использует твою память, твои страхи, твою любовь, и превращает их в оружие против тебя. Но это не Эля. Слышишь? Это. Не. Она. Эля не сказала бы такого. Настоящая Эля ждёт тебя. Она хранит твою записку под половицей. Она смотрит в окно и повторяет твоё имя. Она верит, что ты придёшь.
Герман закрыл глаза. Зажмурился. Его лицо исказилось, то ли от боли, то ли от борьбы с самим собой.
– Я... я почти поверил ей. Почти. Она говорила... и это было так похоже на правду. Я почти сдался.
– Но не поверил. И не сдался.
– Ты пришёл. Если бы не ты... я бы... я не знаю, что бы я сделал.
– Я здесь, – Кирьян сжал его плечи. – Я настоящий. Чувствуешь?
– Да. Чувствую.
– Это реальность. Мои руки. Твой пол. Эта комната. Этот запах, кофе с кухни, сигаретный дым, старая штукатурка. Всё это настоящее. А то, что в углу, нет. Это мираж. Ложь. Понял?
Герман кивнул. Медленно. Тяжело.
– Она уходит? – спросил Кирьян.
Герман открыл глаза. Посмотрел в угол. Фигура в белом платье всё ещё стояла там, но теперь она казалась менее плотной. Черты лица расплывались, как отражение в мутной воде. Чёрные слёзы на щеках побледнели.
– Да. Отступает. Но медленно.
– Хорошо. Это хорошо.
Кирьян поднялся. Подошёл к столу, зажёг свечу. Потом ещё одну. И ещё. Три огонька зажглись в тёмной комнате, отбрасывая на стены дрожащие тени. Живой огонь всегда помогал при галлюцинациях, тени отступали перед ним, становились менее густыми, менее зловещими. Старый трюк, которому Кирьяна научил один бывший военный врач ещё в те времена, когда они вместе выбирались из ямы.
Он вернулся к Герману и сел рядом, прямо на пол, скрестив ноги, привалившись спиной к стене. Их плечи соприкасались. Два человека в полутьме, освещённые только свечами.
– Сейчас я буду говорить, – сказал Кирьян. – А ты будешь слушать. Не перебивать. Просто слушать. Это старая техника. Когда мозг занят обработкой чужой речи, у него меньше ресурсов на галлюцинации. Проверено. Помогает.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю, – Кирьян помолчал. – У меня тоже была ломка. Давно. Мне помогло. Теперь поможет тебе.
Он закурил. Выпустил дым. И начал рассказывать.
Он рассказал про бар. Про Мику. Про банк. Про то, как щуплый очкарик с разбитым носом орёт на всю улицу: «Это был тест на проникновение, у меня был спор с другом!» Про драку, короткую, на полторы минуты. Про то, как Мика нашёл его три дня спустя. Как пришёл в подвал, где Кирьян тогда ночевал, и заявил: «Привет. Ты меня спас. Я теперь твой должник. Буду с тобой работать». Как Кирьян пытался его выгнать. Как Мика не уходил. Как они начали работать вместе, сначала мелкие заказы, потом крупнее. Как Мика однажды за ночь переписал протокол безопасности особняка Романова просто так, на спор, а через месяц это спасло им жизнь.
– Он болтун. Трус. Паникёр. Но гений, – закончил Кирьян. – Без него мы бы не выжили.
Герман слушал. Тени в углу бледнели. Фигура Эли таяла, как утренний туман. Голоса в голове становились тише.
– Ты мог уйти, – сказал он после долгой паузы. – Давно. Из этого города. Из этого мира. Найти нормальную жизнь. Нормальную работу. Нормальных людей. Почему не ушёл?
Кирьян усмехнулся.
– А ты бы ушёл?
Пауза.
– Нет.
– Вот и я нет.
Кирьян закурил новую сигарету. Помолчал, глядя на огонёк. Потом заговорил снова, тихо, медленно, как будто вытаскивал слова из глубокого колодца.
– Я был солдатом. Давно. Ещё до всего этого. Служил по контракту. Горячие точки, спецоперации, всё такое. Был молодым, злым, верил, что служу чему-то правильному. Чему-то большему, чем я сам. У меня была форма. Звание. Цель.
Он стряхнул пепел на пол.
– А потом меня списали. Одна операция пошла не так. Погибли люди. Хорошие люди. Мои люди. Мы попали в засаду, я вёл группу, и я ошибся. Выбрал не тот маршрут. Не заметил знаков. И через час пятеро моих парней лежали на земле с дырами в головах. Меня не посадили, не за что было сажать, но вышвырнули с позором. Без звания. Без пенсии. Без имени. Я вернулся в гражданскую жизнь и понял, что ничего не умею. Только убивать. Только воевать. Больше ничего.
– И ты пошёл в яму, – сказал Герман. Это был не вопрос.
– Не сразу. Сначала пытался жить нормально. Работал грузчиком, охранником, разнорабочим. Снимал углы. Пил по-чёрному. Но это было не моё. Я не мог сидеть на месте. Не мог терпеть начальников. Не мог смотреть, как живут обычные люди, ходят на работу, покупают продукты, смотрят телевизор, и понимать, что я уже не такой, как они. Что я сломан. Что внутри меня что-то умерло вместе с теми пятью парнями.
Он затянулся ещё раз.
– А потом появились они. Вербовщики. Сказали: «Ты боец. Тебе не место среди гражданских. Иди к нам. Будешь драться. Будешь зарабатывать. Будешь жить». Я согласился. Думал: это временно. Полгода, максимум год. Заработаю денег, встану на ноги и уйду. Найду тихое место. Может, уеду к морю.
– Но не ушёл.
– Яма не отпускает, – Кирьян покачал головой. – Ты знаешь это лучше меня. Сначала ты дерёшься ради денег. Потом ради адреналина. Потом просто потому, что не умеешь ничего другого. А потом ты уже не можешь остановиться. Яма становится твоим домом. Единственным местом, где ты что-то значишь. Единственным местом, где ты чувствуешь себя живым.
Он замолчал. Посмотрел на свою руку, на шрамы, на сбитые костяшки, на следы от кандалов на запястье.
– Я потерял там всё. Друзей. Человечность. Веру в то, что я хороший человек. Всё, что осталось, это долги. Долги перед теми, кого я не спас. И перед теми, кто спас меня.
Он поднял глаза на Германа.
– Поэтому я здесь. Поэтому я не ушёл. Потому что ты один из тех, кто спас меня. И я отдам этот долг. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.
Свечи догорали. Тени в углу исчезли окончательно. Фигура Эли растаяла. Осталась только тишина, настоящая, живая, наполненная дыханием двух людей на полу.
– Ты ему не сказал, – произнёс Герман после долгой паузы.
– Что не сказал?
– Мике. Про пик. Про то, что будет завтра. По-настоящему.
Кирьян помолчал. Потом:
– Он знает. Он читал про «пыль». Про абстинентный синдром. Про стадии. Но знать и видеть, разное. Завтра он увидит.
– Он справится?
– Должен, – Кирьян потушил сигарету. – Он сильнее, чем кажется. Просто сам ещё не понял этого. Он всю жизнь считал себя слабаком, потому что не мог дать сдачи отцу. Но он выжил. Он выбрался. Он здесь. Это и есть сила.
– Как и ты, – сказал Герман. – Тогда, в яме. До Гнилого.
Кирьян поднял бровь.
– Ты помнишь?
– Я всё помню. Ты был молодой, злой. Думал, что круче тебя только пуля. Но когда Гнилой пошёл на тебя, ты не побежал. Ты встал и дрался. Даже когда он швырнул тебя в стену. Даже когда он чуть не раздавил тебе череп. Ты поднялся и продолжил. Многие на твоём месте остались бы лежать.
– Я поднялся, потому что ты уже сидел у него на спине и выдавливал ему глаз. У меня не было выбора.
– Был. Ты мог остаться на полу. Притвориться мёртвым. Никто бы не осудил. Ты был избит, оглушён, у тебя были сломаны рёбра. Никто не ждал, что ты встанешь. Но ты встал.
Кирьян долго молчал. Потом уголок его рта дрогнул.
– Ладно. Один-один.
– Что?
– Ты спас меня. Я спас тебя. Один-один. Теперь квиты. Можешь больше не считать меня должником.
Герман посмотрел на него. В его тёмных глазах что-то мелькнуло, что-то почти похожее на теплоту.
– Квиты, – повторил он. – Но это ничего не меняет.
– Знаю. Мы всё равно идём до конца.
_____
Мика проснулся под утро от того, что замёрз.
Он не сразу понял, где находится. Диван был чужим. Плед кололся. Ноутбук лежал на груди, он так и уснул, прижимая его к себе, как плюшевую игрушку. В комнате было холодно. За окном моросил дождь.
Он сел, поправил очки и прислушался. Из дальней комнаты доносились голоса. Тихие. Ровные. Кирьян что-то говорил, долго, монотонно, как будто рассказывал историю. Герман молчал.
Мика встал, накинул свитер и пошёл на звук. Половица под ногой скрипнула. Он замер, привычка, выработанная годами жизни с отцом: тишина означала безопасность, звук означал опасность. Но здесь не было отца. Здесь были только Кирьян, Герман и дождь за окном.
Дверь в комнату Германа была приоткрыта. Он заглянул.
Они сидели на полу. Вдвоём. Кирьян, привалившись спиной к стене, с сигаретой в руке. Герман рядом, с кружкой воды. Между ними горели три свечи. В углу валялись осколки разбитого стакана. Пахло воском, табаком и чем-то ещё, может быть, просто старым домом.
– О, – сказал Мика. – У вас тут вечеринка. А меня не позвали.
Кирьян поднял глаза. Усмехнулся.
– Ты спал. Не хотели будить.
– Я не спал. Я был в режиме гибернации, – Мика вошёл, огляделся. – Ну и бардак. Вы что, дрались?
– Нет, – сказал Герман. – Разговаривали.
– Разговаривали? – Мика поднял бровь. – Ты? Разговаривал? С ним? Добровольно? – он посмотрел на Кирьяна. – Что ты с ним сделал? Уколол сывороткой правды?
– Ничего. Просто рассказал историю.
– Какую?
– Про тебя.
Мика замер. Рука с поправленными очками застыла в воздухе. Он медленно опустил её.
– Про меня? Что именно?
– Как ты взламывал банк и кричал, что это был спор с другом.
– О боже, – Мика закатил глаза. – Ты рассказал ему про банк. Самое позорное дело в моей карьере. Спасибо, Кирьян. Теперь цербер будет думать, что я идиот. Что я не гениальный хакер, а просто идиот, которого ловит охрана.
– Я так не думаю, – сказал Герман.
Мика посмотрел на него. Долго. Пристально. Как будто проверял, не шутит ли. Потом спросил:
– Правда?
– Правда. Ты взломал систему, которую не могли взломать полгода. Это не идиотизм. Это талант. Просто ты запаниковал.
– Я всегда паникую. Это моё проклятие. Я паникую, когда взламываю. Я паникую, когда готовлю яичницу. Я паникую, когда пытаюсь заснуть. Мой мозг, это генератор паники с функцией взлома.
– Но ты всё равно делаешь, – сказал Герман. – Это главное. Ты боишься, и всё равно делаешь. Это не слабость. Это смелость.
Мика моргнул. Снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно. Открыл рот. Закрыл.
– Ладно, – сказал он наконец. – Это, наверное, самый длинный разговор, который у нас был без криков и драк. И самый... – он замялся, подбирая слово, – ...человеческий. Я впечатлён.
