Текст книги "Синдром отмены (СИ)"

Автор книги: Виктория Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Ты смотришь, – сказал он, не поворачивая головы.

– Я три месяца смотрела в стену. Дай мне посмотреть на тебя.

– Я не красивый.

– Ты живой. Этого достаточно.

Она положила голову ему на плечо. Он не шевелился, боялся спугнуть момент. Его рука лежала на её плече, тяжёлая, тёплая, настоящая. Он чувствовал, как бьётся её сердце, быстро, как у пойманной птицы. И своё собственное, такое же быстрое. Они оба были живы. Вопреки всему.

Мика покосился на них, открыл рот и осёкся, встретив взгляд Кирьяна в зеркале заднего вида. Кирьян молча покачал головой: не сейчас. Мика закрыл рот. Даже он понимал, что есть моменты, которые не нуждаются в комментариях.

Машина неслась по ночной трассе. Впереди были повороты, развилки, опасности. Впереди была неизвестность. Но впереди была и свобода.

Эля закрыла глаза. Её пальцы нашли его ладонь и сжали. Слабо, но ощутимо. Он ответил на пожатие, осторожно, как учился. Она не вздрогнула.

За окном мелькали фонари. Дождь прекратился. Где-то на востоке, над лесом, начинало сереть. Рассвет был ещё далеко, но он уже обещал прийти.

И впервые за три месяца Эля знала: она доживёт до утра.

Глава 10. Дорога

Машина неслась по трассе.

Стрелка спидометра дрожала у отметки сто сорок. Двигатель ревел на пределе, старенький внедорожник не был рассчитан на такие скорости, но Кирьян выжимал из него всё, что мог. Он сидел за рулём, подавшись вперёд, цепко, уверенно, как человек, который провёл за баранкой половину жизни и знает: паника убивает быстрее пули. Его руки лежали на руле без напряжения, но каждое движение было точным, выверенным до миллиметра. Обгон. Поворот. Снова обгон.

Кирьян хмыкнул и на мгновение отвернулся к окну. Он знал эту трассу лучше, чем кто-либо в машине. Знал каждый поворот, каждую заправку, каждый пост ГИБДД. Знал, где можно съехать на просёлочную дорогу, а где затеряться в промзоне. План отхода был проработан до деталей. Но план это одно. А реальность другое.

Мика сидел на пассажирском, вцепившись одной рукой в ручку над дверью, другой в ноутбук на коленях. Его голова непрерывно поворачивалась: экран, зеркало заднего вида, дорога, снова экран. Он высматривал хвост. Не глазами, у него не было опыта водителя или телохранителя. Он высматривал хвост через программу, которую написал за последние два дня: пассивный сканер радиочастот, настроенный на частоты полиции и охранных структур Романовых. Если в радиусе трёх километров появлялась машина с активной рацией на этих частотах, на экране загорался красный маркер. Пока маркеров не было. Но Мика всё равно нервничал. Отсутствие сигнала не означает отсутствия погони. Оно означает только то, что погоня ещё не вышла на их частоту.

– Трасса чистая, – сказал он, не отрываясь от экрана. – Но это ненадолго. Через двадцать минут они поднимут пост у поворота на Озёрную. Надо уходить на просёлок.

– Через пятнадцать, – ответил Кирьян. – Там есть старая лесовозная дорога. Я знаю.

– Ты уверен, что она ещё существует? Ей сто лет.

– Существует. Я проверял месяц назад.

– Месяц назад не было дождей! А сейчас там может быть болото!

– Значит, проверим.

– Ты оптимист, – пробормотал Мика и снова уткнулся в экран.

Кирьян не ответил. Он не был оптимистом. Он был практиком. Оптимист надеется на лучшее. Практик готовится к худшему. А худшее это застрять в лесу, когда за тобой охотится целая армия Романовых.

На заднем сиденье было тихо.

Эля сидела, прижавшись к Герману. Она всё ещё дрожала, то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от того и другого вместе. Его куртка, накинутая на плечи, пахла дождём и кожей. Его рука лежала на её плече, тяжёлая, горячая, настоящая. Она чувствовала его тепло даже через ткань.

– Ты как? – спросил он. Голос был хриплым, но мягким.

– Не знаю. Я ещё не поняла.

– Поймёшь. Позже. Сейчас главное уехать.

Она кивнула. Её пальцы нашли его ладонь и сжали. Слабо, но ощутимо. Он ответил на пожатие, осторожно, как учился. И она не вздрогнула. Не отдёрнулась. Не сжалась. Это была вторая маленькая победа за ночь.

– Тот охранник, – сказала она тихо. – Ты мог убить его. Но не убил.

– Да.

– Почему?

Герман помолчал. Потом повернул голову и посмотрел на неё.

– Потому что ты смотришь.

– Это неправильно. Ты не должен подстраиваться под меня. Ты это ты. Я не хочу, чтобы ты менялся.

– Я не меняюсь. Я выбираю.

– Выбираешь что?

– Каким быть. Зверем или человеком. Раньше у меня не было выбора. Теперь есть. Ты дала мне его.

Она не нашлась, что ответить. Да и не нужно было ничего отвечать. Всё, что требовалось сказать, уже было сказано, не словами, а фактом его присутствия. Тем, что он здесь. Что он живой. Что он держит её за руку.

Мика покосился в зеркало заднего вида. Открыл было рот и тут же осёкся, встретив взгляд Кирьяна. Тот молча покачал головой: не сейчас. Мика закрыл рот. Даже он понимал, что есть моменты, которые не нуждаются в комментариях. Но через минуту он всё-таки не выдержал.

– Слушайте, я, конечно, всё понимаю. Романтика, воссоединение, всё такое. Но мы только что ограбили особняк криминального авторитета. У нас полчаса, чтобы исчезнуть с радаров. За нами будет охота, и полиция, и люди Романовых, и, возможно, Корсаковы, потому что они теперь в союзе. Так что, может быть, обсудим наши дальнейшие действия?

– Мика, – сказал Кирьян устало.

– Что «Мика»? Я просто предлагаю конструктивный диалог!

– Помолчи пять минут. Дай им прийти в себя.

– Я и так молчал! Я всю ночь молчал! Я...

– Три минуты. Просто помолчи три минуты.

Мика замолчал. Засопел обиженно. Но через три минуты, ровно через три (Кирьян засёк по часам), снова открыл рот. Правда, на этот раз о деле.

– Кстати, я тут подумал. Тот охранник в саду, он же нас не видел?

– Видел, – сказал Герман. – Но не запомнит.

– Почему?

– Потому что я вырубил его до того, как он сфокусировал взгляд. Мозг не успел записать картинку. Он очнётся и не сможет описать ни лиц, ни количества нападавших.

– Это вообще возможно?

– Меня учили этому.

– Жесть, – Мика помотал головой. – Ты вообще человек или ходячее оружие?

– Мика! – рыкнул Кирьян.

– Молчу, молчу!

Но Герман не обиделся. Он уже понял: у Мики это не от злости. Это от нервов. Он болтает, когда боится, так же, как другие кричат или плачут. Это был его способ справляться. И Герман принимал это.

Машина свернула с трассы на просёлочную дорогу. Здесь не было фонарей, не было разметки, не было ничего, только темнота и лес по обе стороны. Кирьян выключил фары, перешёл на габаритные огни. Рискованно, но необходимо: сверху их уже могли искать, вертолёт или дрон. Романовы имели доступ к таким ресурсам.

Эля смотрела в окно. Там, за стеклом, проплывали чёрные силуэты деревьев. Лес. Тишина. Свобода. Она вдыхала запах мокрой хвои, просачивавшийся через вентиляцию, и не могла поверить, что это реально. Что она больше не в особняке. Что завтра ей не придётся сидеть у окна и ждать шагов Александра. Что сегодня ночью она будет спать, может быть, впервые за три месяца, без страха.

– Куда мы едем? – спросила она.

– В убежище, – ответил Кирьян. – Заброшенный дом в лесу. Там тихо, безопасно. По крайней мере, на первое время.

– А потом?

– А потом посмотрим. Сначала надо замести следы. Потом понять, что Романовы будут делать дальше. Потом найти Марту.

– Ты знаешь, где она?

– Пока нет. Но Мика отслеживает её сигнал. Она выходила на связь два дня назад. Сказала, что уходит в подполье. Я дал ей координаты точки встречи. Если она жива, она придёт.

– Если, – повторила Эля.

Она закрыла глаза. Марта. Её синяк на скуле. Её сухие ладони. Её слова: «Ты огонь. Огонь не гаснет, даже если его топчут». Она должна быть жива. Обязана. Потому что если Марта погибла из-за неё, это будет рана, которая не заживёт никогда.

Герман, словно почувствовав её мысли, сжал её ладонь.

– Мы найдём её.

– Ты обещаешь?

– Обещаю.

Она поверила. Потому что он никогда не нарушал обещаний.

Мика на переднем сиденье обернулся, не выдержав тишины.

– Знаешь, что я понял? – на этот раз он адресовал вопрос Эле. – Когда я впервые увидел твои фотографии, те, что Марта передала, я подумал: «Она похожа на сломанную куклу». Красивую, но сломанную. Сидит у окна, смотрит в пустоту. И я испугался. Не за операцию. За него, – он кивнул на Германа. – Потому что если бы ты была сломана по-настоящему, он бы не пережил. Он бы пошёл туда и убил всех, и себя вместе с ними.

Эля перевела взгляд на Германа. Тот по-прежнему смотрел в окно, но мышцы на его челюсти дрогнули, едва заметно, только она могла это увидеть.

– Я была сломана, – сказала она тихо. – По-настоящему. В первую же ночь. Александр... – она запнулась, но продолжила: – Он сделал так, что я перестала чувствовать. Не боль, боль я как раз чувствовала. А всё остальное. Радость. Надежду. Себя. Я стала пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель. Остались только стены.

– И что тебя вернуло?

– Марта. И он, – она сжала ладонь Германа. – Марта говорила со мной каждый вечер. Приносила чай, рассказывала истории, гладила по голове, как ребёнка. Она не дала мне исчезнуть до конца. А он... он просто был. Даже когда его не было рядом. Я помнила его. И это держало.

Мика помолчал. Потом сказал, неожиданно серьёзно, без тени обычного ёрничества:

– Знаешь, я ведь тоже был пустым. Когда Кирьян меня нашёл. Я три года не выходил из квартиры. У меня были деньги, я взламывал счета по мелочи, чтобы на еду хватало. Но я не жил. Я существовал. Как программа, которую забыли выключить. И я думал, это навсегда. Что я так и сдохну в своей берлоге, и никто не заметит.

– А что изменилось? – спросила Эля.

– Он, – Мика мотнул головой в сторону Кирьяна. – Вломился в мою серверную, вытащил меня за шкирку и сказал: «Ты идёшь со мной». Не спросил. Не предложил. Просто поставил перед фактом. И я пошёл. Потому что кто-то впервые за три года заметил, что я существую.

Кирьян, не отрываясь от дороги, хмыкнул:

– Ты был похож на мокрого котёнка. Жалкого и злого. Я не мог пройти мимо.

– Я был похож на гения в изгнании!

– Ты был похож на того, кто не мылся неделю.

– Это был творческий период! Я работал над важным проектом!

– Ты взламывал банк ради интереса.

– И взломал, между прочим!

– И запаниковал. И забился в угол.

– Это была тактическая перегруппировка!

Эля слушала их перепалку и чувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Это было странное ощущение, почти забытое. Мышцы лица отвыкли от этого движения. Три месяца она не улыбалась. Три месяца её лицо знало только два выражения: страх и пустоту. А теперь она сидела в машине с тремя незнакомыми мужчинами, за которыми гналась охрана особняка, и улыбалась. И это было самое нормальное, самое человеческое, что она делала за последние месяцы.

Герман заметил её улыбку. Ничего не сказал. Но его ладонь, лежавшая на её плече, чуть сжалась, тепло и бережно.

Кирьян бросил взгляд в зеркало заднего вида. Он делал это уже в третий раз за последние десять минут. Привычка, старая, въевшаяся, как табачный дым в обивку сидений. Смотришь в зеркало. Оцениваешь дистанцию. Отмечаешь фары. Запоминаешь марки и модели. Если одна и та же машина висит на хвосте дольше пяти минут это хвост. Если две это погоня.

– Мика, – сказал он. – Что по камерам?

– Я глушу их по маршруту, – Мика постучал по клавишам. – Но это временно. Как только мы выйдем из зоны покрытия, они снова включатся. И тогда нас засекут.

– Сколько у нас времени?

– Минут двадцать. Может, тридцать, если повезёт.

– А если не повезёт?

– Тогда десять.

Кирьян кивнул. Десять минут это мало. Но бывало и хуже. Однажды он уходил от погони с двумя минутами задержки. Правда, тогда он был один. А сейчас в машине четверо. И один из них женщина, которая три месяца провела в заточении и едва стоит на ногах. И другой цербер, который будет драться до последнего, но может не успеть. И третий Мика, который даже нож держать не умеет.

– Если нас догонят, – сказал Кирьян, не оборачиваясь, – план такой. Я торможу. Мика, ты остаёшься в машине с ноутбуком. Твоя задача держать связь и вести запись всего, что происходит. Если нас убьют, ты должен уйти. Пешком. Через лес. В рюкзаке флэшка с данными. Передашь нашим.

– Я не уйду, – сказал Мика глухо.

– Уйдёшь. Это приказ.

– Ты мне не командир.

– Я тот, кто вытащил тебя из серверной. И теперь я говорю: уйдёшь. Потому что если нас убьют, кто-то должен рассказать.

Мика молчал. Его пальцы сжались на краю ноутбука. Он хотел возразить, но знал: Кирьян прав. И от этого было только хуже.

– А мы? – спросила Эля с заднего сиденья.

– А вы держитесь за меня, – сказал Герман.

Это было сказано так просто, что она не сразу поняла смысл. А когда поняла, внутри что-то перевернулось. Он не обещал, что они выживут. Он обещал, что они встретят опасность вместе.

– У нас гости, – сказал вдруг Мика.

Кирьян бросил взгляд в зеркало заднего вида. Вдалеке, километрах в двух позади, появились две пары фар. Они двигались быстро, слишком быстро для обычных машин в это время суток. И они не разъезжались.

– Они нас видят?

– Пока нет. Но через три-четыре минуты да. У них, судя по скорости, что-то спортивное. Мы от них не оторвёмся.

– Тогда уходим на просёлок. Сейчас.

– Но мы ещё не доехали до поворота!

– Значит, доедем. Держитесь.

Кирьян вдавил педаль в пол. Машина взревела и рванулась вперёд. Элю вдавило в спинку сиденья. Герман придержал её за плечо, молча, без лишних движений. Мика судорожно вцепился в ручку над дверью.

– Поворот через триста метров! – выкрикнул он, сверяясь с картой на ноутбуке.

– Вижу.

– Ты не затормозишь?!

– Заторможу. Когда надо.

Триста метров пролетели за несколько секунд. Машина влетела в поворот на скорости, которую Кирьян не стал бы рекомендовать даже врагу. Покрышки взвизгнули. Заднюю часть занесло, Кирьян выровнял руль одним движением, без паники. Внедорожник нырнул в просёлочную дорогу, подпрыгнул на ухабе, и фары выхватили из темноты стену леса.

– Выключи свет! – скомандовал Мика.

– Знаю.

Фары погасли. Машина погрузилась в темноту. Теперь Кирьян вёл почти вслепую, по памяти, по инстинкту, по тому, что он помнил об этой дороге месяц назад. Деревья мелькали по обе стороны, чёрные, мокрые, страшные. Ветки царапали крышу. Колёса пробуксовывали в грязи.

Но они уходили. Преследователи пронеслись мимо поворота, две пары фар промелькнули на трассе и исчезли в ночи. Они не заметили. Не успели. Не ожидали.

– Ушли, – выдохнул Мика. – Они ушли. Мы ушли.

– Пока да, – сказал Кирьян. – Но они вернутся. Поймут, что мы свернули, и вернутся.

– Сколько у нас времени?

– Полчаса. Может, меньше.

– Тогда жми.

Кирьян включил габаритные огни, ровно настолько, чтобы видеть дорогу. Машина поползла через лес. Медленно, но верно. Лесная дорога петляла между сосен. Габаритные огни выхватывали из темноты мокрые стволы, заросли папоротника, лужи в колеях. Кирьян вёл аккуратно, как сапёр по минному полю.

Эля на заднем сиденье закрыла глаза. Её сердце колотилось где-то в горле. Она думала о том, что только что случилось. О погоне. О том, как Кирьян вырулил на повороте. О том, как Герман придержал её за плечо. О том, как Мика закричал «Ушли!», и в его голосе было столько облегчения, что она чуть не заплакала.

Она не знала этих людей ещё сутки назад. Не знала, кто такой Мика и почему он сидит с ноутбуком на коленях. Не знала, кто такой Кирьян и почему он рискует жизнью ради неё, чужой, ненужной ему женщины. Но теперь знала. И это знание было странным. Тёплым. Как будто она вдруг обрела семью. Не по крови, по чему-то другому. По обстоятельствам. По выбору. По опасности, которую они делили на четверых.

– Мика, – позвала она.

– А? – он обернулся.

– Спасибо. За патч. За камеры. За всё.

– Ой, да ладно, – Мика замахал руками, но было видно, что он польщён. – Это моя работа. Ну, не то чтобы работа, я вообще-то за деньги такое делаю, а тут бесплатно. Но для вас так уж и быть. Считайте это скидкой для друзей цербера.

– Я серьёзно.

– Я тоже серьёзно. Ты не представляешь, сколько я беру за такие заказы. Обычно пятизначные суммы. А тут за «спасибо». Но ничего, я запишу это в свой кармический счёт. Когда-нибудь потребую возврата.

– Потребуешь, значит получишь, – сказал Герман.

Мика уставился на него.

– Ты это серьёзно?

– Да.

– Ну всё, Кирьян, ты слышал? Цербер у меня в долгу! Я богат! Я неприкосновенен!

– Ты всё такой же идиот, – отозвался Кирьян, но в его голосе была улыбка.

Эля прислонилась головой к плечу Германа. Она чувствовала его тепло даже через водолазку. Чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается, ровно, спокойно. Он не дрожал. Не нервничал. Он был как скала в море: волны бились о него, но он стоял.

– Ты устала, – сказал он.

– Немного.

– Поспи. Я разбужу, когда приедем.

– А ты?

– Я не сплю.

– Вообще?

– Вообще.

– Это вредно.

– Знаю.

Она хотела возразить, но глаза закрывались сами собой. Три месяца без нормального сна, без чувства безопасности, без возможности просто расслабиться и ни о чём не думать, всё это навалилось на неё сейчас, в этой тёмной машине, под мерный шум мотора и стук дождя по крыше. Она не заметила, как провалилась в сон.

Ей приснилась Марта. Она стояла в дверях своей каморки, старая, усталая, с синяком на скуле, и улыбалась. «Я же говорила, – сказала она. – Огонь не гаснет. Он ждёт своего часа. Ты дождалась, девочка. Теперь живи».

_____

Эля проснулась оттого, что машина остановилась.

– Приехали, – сказал Кирьян. – Дальше пешком. Тут метров триста.

Они выбрались из машины. Лес встретил их тишиной. Дождь наконец прекратился, и в просветах между ветвями проглядывали первые, ещё тусклые звёзды. Воздух был холодным и чистым, не таким, как в особняке, где каждый вдох был пропитан страхом. Здесь пахло хвоей, мокрой землёй и свободой. В тишине стало слышно, как ветер шумит в кронах, как капли дождя срываются с веток, как где-то далеко, на трассе, завывает сирена, но уже не опасная, уже не близкая, уже почти не слышная.

Мика запихивал ноутбук в рюкзак, бормоча что-то про влажность и замкнувшие контакты. Кирьян осматривал тропу, прикидывал, не осталось ли здесь следов с прошлого раза. Лес был тих и тёмен. Но где-то впереди, за деревьями, уже угадывался просвет, поляна, на которой стоял старый дом. Их убежище. Их временный дом.

Герман взял Элю за руку. Она не отдёрнулась. Не вздрогнула.

– Пойдём? – спросила она.

– Пойдём.

И они пошли через лес, через темноту, навстречу огню, который ещё нужно было разжечь.

_____

Заброшенный дом стоял на поляне, старый, но крепкий, сложенный из толстых брёвен. Крыша местами прохудилась, но стены держались. Внутри было темно и пахло пылью. Кирьян зажёг фонарь, осмотрел помещение: две комнаты, кухня с печкой, подвал с запасами дров. Не курорт, но жить можно.

– Я останусь с вами, – сказал Кирьян. – Мика, завтра уедешь в город. Нужно будет отслеживать новости и связь с Мартой.

– А я? – спросил Герман.

– А ты будешь здесь. С ней. Охранять.

Герман кивнул. Это был приказ, который он готов был выполнять лучше любого другого.

Мика и Кирьян уехали через полчаса, им нужно было замести следы, перегнать машину в другое место и добыть припасы. Эля и Герман остались вдвоём. Впервые без камер, без охраны, без страха, что кто-то войдёт и всё испортит.

Она сидела на старом диване, закутавшись в его куртку. Он разводил огонь в печи, медленно, методично, как делал всё в жизни.

– Ты умеешь разводить огонь? – спросила она.

– Меня учили выживать в лесу. Это часть подготовки.

– А чему ещё тебя учили?

– Убивать. Терпеть боль. Не спать. Не бояться. Не любить.

– Последнему плохо, судя по всему.

Он повернулся к ней. В свете разгорающегося пламени его лицо казалось почти красивым не правильным, не симметричным, но живым. Настоящим. Её.

– Последнему я учусь сейчас, – сказал он.

Она улыбнулась. Впервые за три месяца по-настоящему. Не вымученно, не из вежливости, не чтобы скрыть страх. А потому что ей вдруг стало легко. Потому что она была дома. Не в стенах – в человеке. В его присутствии. В его тепле.

Огонь разгорелся. Тени заплясали на бревенчатых стенах. Ночь за окном была тихой, только ветер шумел в кронах сосен да где-то далеко ухал филин.

Эля легла на диван, поджав ноги. Герман сел на пол рядом, так, чтобы быть между ней и дверью. Привычка. Рефлекс. Он не умел иначе.

– Ты не ляжешь? – спросила она.

– Я буду охранять.

– Здесь никого нет.

– Это неважно. Я не могу спать, когда ты рядом. Я должен смотреть.

– На меня?

– На темноту. Чтобы она не подошла к тебе.

Она протянула руку и коснулась его плеча.

– Тогда смотри. А я посплю. Впервые за три месяца без страха.

Он не ответил. Но она почувствовала, как его мышцы чуть расслабились под её пальцами. И этого было достаточно.

Она закрыла глаза. Огонь в печи потрескивал. Ветер пел в трубе. Где-то в лесу филин крикнул ещё раз и замолк. Эля уснула.

А Герман сидел рядом и смотрел в темноту. И впервые за много лет темнота не казалась ему врагом. Потому что за его спиной, в свете огня, спала та, ради которой он пересёк ад и вернулся обратно. И он не отдаст её никому. Ни Александру. Ни охране. Ни самой смерти.

Он её цербер. И он будет охранять её сон. До самого рассвета. И после. Всегда.

Глава 11. Дом

Дом стоял на поляне уже полвека.

Когда-то здесь жил лесник, угрюмый, молчаливый старик, который не любил людей, но любил лес. Он построил этот дом своими руками: толстые сосновые брёвна, проконопаченные мхом, крепкий фундамент из дикого камня, высокая крыша, способная выдержать любые снегопады. Он прожил здесь тридцать лет и умер в одиночестве, и дом остался после него, пустой, но не мёртвый. Стены помнили тепло. Печь помнила огонь. Окна помнили свет.

Кирьян знал историю этого дома. Не всю, но достаточно. Лесник, построивший его, был человеком странным. Говорили, что он ушёл от людей после того, как потерял жену и ребёнка, они умерли от болезни, а он не смог спасти. Он похоронил их на опушке, под старой сосной, и остался здесь навсегда. Одичал. Оброс бородой. Перестал говорить. Но дом содержал в порядке: подновлял крышу, чистил печь, запасал дрова. Как будто ждал, что однажды дверь откроется и кто-то войдёт. Не вошёл никто. Он умер в одиночестве, и дом простоял пустым десять лет, пока Кирьян не наткнулся на него случайно.

Кирьян нашёл это место три года назад, когда уходил от погони после одного неудачного дела. Тогда он пробыл здесь две недели, залечивал раны, слушал тишину и думал, что когда-нибудь этот дом ещё пригодится.

И вот пригодился.

– Тут не дворец, конечно, – сказал он, расхаживая внутри. – Но крыша не течёт, печь работает, и подвал есть. В подвале дрова и кое-какие консервы. На первое время хватит.

Эля остановилась, оглядывая комнату. Большая, почти пустая: стол, два стула, старый диван с продавленными пружинами, книжная полка с десятком пыльных томов. Окно выходило на лес. Пахло деревом, пылью и чем-то ещё, может быть, временем. Может быть, памятью о человеке, который здесь жил.

– Мне нравится, – сказала она.

– Серьёзно? – Мика огляделся с сомнением. – Тут даже вайфая нет.

– Здесь тихо.

– Тишина это, конечно, прекрасно, но как я буду отслеживать новости? Как я буду держать связь? Как я вообще выживу без интернета?!

– Выживешь, – Кирьян бросил рюкзак на пол. – Ты и не в таких условиях работал. Помнишь подвал на Сортировочной? Там крысы были размером с кошку.

– Те крысы хотя бы не мешали сигналу!

– Сигнал тут есть. Слабый, но есть. На чердаке лучше всего. Поставишь антенну.

Мика пробормотал что-то про каменный век, но уже через минуту деловито распаковывал ноутбук, прикидывая, куда лучше пристроиться.

– Тут есть кое-что, – сказал Кирьян, проходя мимо полки. – Старик оставил записи. Дневник или что-то вроде. Я не читал. Не моё дело. Но, может, тебе будет интересно, – он кивнул Эле. – Ты ведь любишь читать.

– Откуда ты знаешь?

– Досье читал. Там было сказано: филологическое образование, диплом с отличием, специализация: литература XIX века.

– Ты читал моё досье?

– Я читаю все досье. Привычка. Полезная.

Эля не нашлась, что ответить. Она не привыкла, чтобы кто-то знал о ней что-то, кроме имени и статуса «жена Александра Романова». А этот человек, угрюмый, немногословный, с вечно уставшим лицом, знал. И это было странно. И приятно.

Мика, закончив распаковывать оборудование, подошёл к ней. В руках у него был маленький свёрток, что-то, завёрнутое в чистую тряпицу.

– Держи, – сказал он, протягивая свёрток. – Это тебе.

– Что это?

– Ну, я подумал... Ты три месяца просидела в золотой клетке. У тебя, наверное, даже зубной щётки своей не было. А тут вот. Зубная щётка. Новая. И паста. И расчёска. И ещё... – он замялся. – В общем, там шоколадка. Я не знал, какую ты любишь, взял молочную. Если не любишь, отдай Герману. Ему, по-моему, всё равно, что есть.

Эля развернула свёрток. Внутри действительно лежали зубная щётка, маленький тюбик пасты, деревянная расчёска и плитка молочного шоколада. Самая обычная. Но для неё это был дар драгоценнее золота. Потому что это значило: о ней подумали. О ней позаботились. Она не вещь, не пленница, не функция. Она человек, которому можно подарить шоколадку.

– Спасибо, – сказала она, и голос её дрогнул.

– Да ладно, – Мика замахал руками. – Это не я. Это Кирьян сказал: «Купи что-нибудь человеческое». Ну, я и купил.

– Мика, – Кирьян оторвался от печи. – Ты можешь хоть раз в жизни принять благодарность, не переводя стрелки?

– Не могу. Это противоречит моей природе.

– Идиот.

– Сам такой.

Эля прижала шоколадку к груди. Внутри что-то потеплело. Маленький уголёк, который Марта разожгла в ней неделю назад, стал чуть ярче.

_____

Через час Кирьян и Мика уехали.

Им нужно было в город за припасами, медикаментами, чистой одеждой для Эли. Её вещи остались в особняке, а то, что было на ней, тёмные брюки и свитер, собранные второпях, годилось для побега, но не для жизни. Нужна была нормальная одежда. Нужны были бинты, антисептики на всякий случай, потому что Германа всё ещё могло накрыть ломкой. Нужна была еда: не консервы, а что-то свежее, что-то, что можно приготовить на печи. И, может быть, одеяла. И подушки. И всё то, что делает дом домом.

– Мы вернёмся к завтрашнему утру, – сказал Кирьян, стоя в дверях. – Если что-то пойдёт не так, у Германа есть рация. Канал семь. Связь каждый час. Если не выйдем на связь дважды подряд уходите в лес. Там есть запасная точка, координаты я оставил на столе.

– Мы поняли, – сказал Герман.

– И ещё, – Кирьян помедлил. – Присмотри за ней. Она держится, но... сам видишь.

– Вижу.

Кирьян кивнул и вышел. Мика, уже сидевший в машине, высунулся в окно:

– Не скучайте! И пожалуйста, не ломайте мебель! Тут её и так мало!

Машина завелась, развернулась на поляне и исчезла за деревьями. Звук мотора постепенно затих, и лес сомкнулся над дорогой, как вода над ушедшим на дно кораблём. Тишина. Только ветер в кронах да треск дров в печи.

Эля и Герман остались вдвоём.

Эля сидела на диване, подобрав ноги. Герман стоял у печи, закладывая дрова. Пламя разгоралось медленно, дрова были сыроватыми, но сосна горела жарко, потрескивая смолой. Огонь рисовал на его лице тени, те, что делали шрамы глубже, резче, заметнее.

– Иди сюда, – сказала она.

Он повернулся. Подошёл. Остановился в шаге от неё, не зная, можно ли сесть рядом. Она похлопала ладонью по дивану:

– Садись.

Он сел. Осторожно, как человек, который привык, что любое его движение может быть воспринято как угроза. Она повернулась к нему и начала рассматривать. Медленно. Пальцами. Провела по новому шраму на скуле глубокому, рваному, оставленному чем-то острым. По ожогу на шее багровому, стянувшему кожу. По перекошенной челюсти, той, что срослась неправильно после удара. По пустым дёснам, где раньше были зубы. Он сидел неподвижно, позволяя ей делать это. Его глаза были закрыты. Дыхание ровным, глубоким, как у человека, который наконец перестал ждать удара.

– Ты без него другой, – сказала она.

– Без чего?

– Без намордника. У тебя глаза живые.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё долго, как будто пытался понять, не шутит ли она. Не шутила.

– Я без него зверь, – сказал он и отвёл взгляд.

– Нет.

Она взяла его за подбородок, осторожно, но твёрдо, и заставила посмотреть на себя. Её пальцы чувствовали его шрамы: старые, гладкие, и новые, ещё шершавые. Его кожа была тёплой. Живой.

– Ты без него человек. Живой. Настоящий.

– Ты не знаешь, что я делал.

– Знаю. Ты спасал меня.

– Не только. Я убивал. Много раз. Я не считал.

– Я знаю.

– И тебе не страшно?

– Страшно, – призналась она. – Но не тебя. Мне страшно за тебя. За то, что они с тобой сделали. За то, что ты до сих пор думаешь, будто ты зверь.

– Меня так называли. Двадцать лет.

– Двадцать лет тебя называли неправильно.

Он молчал. Она всё ещё держала его за подбородок, её пальцы, худые и бледные, на его изуродованном лице. Контраст был почти болезненным. Но ни один из них не отводил взгляд.

– Ты можешь называть меня по-другому, – сказал он наконец.

– Как?

– Не знаю. Я не знаю, кто я без намордника. Я не знаю, кто я без приказов. Я никогда не был просто собой.

– Тогда давай узнаем. Вместе.

Она наклонилась к нему, медленно, давая время отстраниться, если он захочет. Он не отстранился. Она коснулась губами его губ, изуродованных, перекошенных, но тёплых. Первый поцелуй без металла. Без решётки. Без боли. Только кожа к коже. Только дыхание. Только двое людей, которые прошли через ад, каждый свой, и нашли друг друга.

Она отстранилась первой. Посмотрела на него. Его глаза были влажными, не от слёз, нет, церберов не учили плакать. Но что-то в них изменилось. Как будто лёд, державшийся двадцать лет, дал первую трещину.

– Я не умею, – сказал он. – Не умею так. Нежно. Меня не учили.

– Я научу.

– А если я сделаю больно?

– Не сделаешь. Я знаю.

– Откуда?

– Потому что ты это ты. И ты никогда не делал мне больно. Даже когда мог. Даже когда должен был, по приказу. Ты выбрал не делать. Помнишь?

Он помнил. Тот день, когда ему приказали наказать её, ударить, сломать, показать, кто здесь хозяин. Он тогда стоял перед ней, сжимая кулаки, и не мог. Что-то сломалось в нём, не воля, не дисциплина, а что-то другое, чему у него не было названия. Он ослушался приказа. Впервые в жизни. И это изменило всё.

– Я помню, – сказал он.

– Вот поэтому я не боюсь. Ты выбрал. И продолжаешь выбирать. Каждый день.

Она встала с дивана, подошла к печи. Протянула руки к огню. Пламя плясало за чугунной решёткой, живое, тёплое, настоящее. Герман подошёл и встал рядом.

– Тут есть ещё одна комната, – сказал он. – Там кровать. Старая, но целая. И окно выходит на восток. Утром будет солнце.

– Ты уже всё осмотрел?

– Да.

– Когда?