Текст книги "Синдром отмены (СИ)"

Автор книги: Виктория Сталь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Марта...

– Тише, девочка. Я знаю, что делаю. Я тридцать лет служила в этом доме. Я знаю их слабые места. Их страх перед старым хозяином. Их суеверия. Их жадность. Я смогу с ними говорить. А если нет, что ж, я прожила долгую жизнь. Дольше, чем многие.

Эля не ответила. Она смотрела в свою тарелку и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха, от благодарности. От любви к этой старой женщине, которая стала ей ближе, чем родная мать. Герман встал из-за стола. Подошёл к Марте. Она подняла голову и посмотрела на него, снизу вверх, потому что он был намного выше.

– Я вернусь, – сказал он. – Когда всё закончится. Я вернусь за вами.

– Знаю, – она кивнула. – Такие, как ты, всегда возвращаются. Я же говорила.

– Вы говорили про цербера. Про тех, кто возвращается из ада.

– Ты и есть цербер. Ты уже вернулся из ада. Теперь тебе осталось только закончить то, что начал.

Он наклонился и поцеловал её в лоб, туда, где морщины собирались в тонкую сетку. Неумело, неловко, но по-настоящему. Марта моргнула. Кажется, впервые за тридцать лет она не нашлась, что ответить.

– Идите, – сказала она наконец. – У вас мало времени.

Они вышли из дома в полдень.

Солнце стояло высоко, но за тучами, и свет был серым, негреющим. Машина была загружена: оборудование, оружие, припасы. Кирьян сел за руль. Мика на пассажирское, с ноутбуком на коленях. Герман и Эля сзади. Марта стояла на крыльце, сложив руки на фартуке. Вокруг неё горшки с геранью, старая собака у ног, дым из трубы. Дом. Её дом. Последнее место, где она была хозяйкой.

– Не прощаюсь, – сказала она. – Ненавижу прощания.

– Мы тоже, – ответил Кирьян.

– Тогда езжайте. И помните: Александр трус. Он силён, только когда за ним армия. Один на один он сломается. Как сломался бы его отец, если бы прожил дольше. Бейте в эту точку.

– Мы будем, – сказал Герман.

Машина тронулась. Эля смотрела в заднее стекло, пока дом не скрылся за поворотом. Марта всё ещё стояла на крыльце, маленькая фигурка в застиранном фартуке, и не махала. Просто стояла. Ждала.

– Она выживет? – спросила Эля. Вопрос был тихим, почти риторическим. Но Герман ответил.

– Она крепкая. Переживёт нас всех.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что такие, как она, не умирают от пули. Они умирают от старости. В своей постели. Через много лет.

– Ты обещаешь?

– Я обещаю. Мы вернёмся за ней. Когда всё закончится.

_____

Они проехали десять километров, когда Мика вдруг выругался.

– Что там? – спросил Кирьян.

– Сообщение. Только что пришло. От Марты.

– Что она пишет?

Мика прочитал вслух:

– «Они здесь. Шестеро. Я их встретила. Пирогами. Сидят, едят. Кажется, они голодные с дороги. Я сказала, что вы уехали на север. Они не верят, но пироги едят. У вас есть ещё пара часов. Используйте их с умом. И пожалуйста, убейте этого ублюдка. За меня. За всех нас. Марта».

В машине стало тихо. Потом Кирьян хмыкнул:

– Она накормила их пирогами.

– Она гений, – сказал Мика.

– Она Марта, – поправила Эля. И в её голосе была гордость.

Герман ничего не сказал. Но его пальцы, сжимавшие ладонь Эли, чуть расслабились. Он знал: она выживет. Потому что такие, как Марта, не умирают. Они остаются. Навсегда. В памяти. В сердце. В огне, который не гаснет.

– Мика, – сказал Кирьян, не оборачиваясь. – Что ещё есть на сервере? По группе, которая едет к Марте.

– А что ты хочешь знать?

– Всё. Имена, подготовку, вооружение. Если мы будем воевать с этими людьми, я хочу знать, кто они.

Мика застучал по клавишам.

– Так... Шесть человек. Командир группы, бывший спецназовец, уволен с позором, работает на Романовых последние четыре года. Специализация, зачистка. Двое, наёмники из соседней республики, прошли Чечню и Сирию. Ещё двое, местные, из охраны особняка, ничего особенного. И один... – он запнулся. – Один, бывший инструктор программы «Цербер».

Герман поднял голову.

– Имя.

– Сейчас... В документе только позывной. «Шрам». Ты его знаешь?

– Да. Он был одним из тех, кто меня тренировал. В восемьдесят девятом. Он бил меня каждый день в течение года. Пока я не сломал ему руку.

– Ты сломал руку инструктору? В восемь лет?

– В девять. Он был недоволен моими успехами. Решил наказать. Я защищался. После этого меня перевели в другую группу, а его отстранили от тренировок. Я думал, он мёртв.

– Нет. Жив и работает на Александра, – Мика прокрутил страницу. – Тут сказано: лично предан, готов выполнять любые приказы, особая жестокость. Если он едет к Марте...

– Марта справится, – сказал Герман. Но его голос был чуть менее уверенным, чем минуту назад.

– Если нет, мы убьём его первым, – добавил Кирьян. – В списке целей он будет вторым после Александра.

– Договорились.

– Куда теперь? – спросил Кирьян.

– В город, – ответил Герман. – У нас есть два часа. К ночи мы должны быть готовы. Кирьян, ты знаешь безопасное место?

– Знаю. Старая квартира на окраине. Там нас никто не найдёт. По крайней мере, до ночи.

– Тогда едем.

_____

Конспиративная квартира Кирьяна встретила их запахом пыли и застарелого табака. Это была та самая цокольная хата на окраине, где три недели назад Герман впервые появился без намордника, избитый, израненный, едва живой. Теперь он вернулся сюда другим человеком. С женщиной, которую любил. С друзьями, которым доверял. С целью, которая стоила всего.

– Располагайтесь, – сказал Кирьян, запирая дверь на все замки. – Вода есть, свет есть, еда консервы. До ночи никуда не выходим. Мика, проверь периметр по камерам. Я займусь оружием.

– А нам что делать? – спросила Эля.

– Отдыхать. Набираться сил. Ночь будет долгой.

Они с Германом прошли в ту же комнату, где он провёл свою первую ночь после ямы. Та же кровать, тот же стул у окна, тот же вид на серую улицу. Она села на кровать, он на стул. Привычное расположение.

– Ты волнуешься, – сказала она.

– Да.

– О чём? Обо мне? О Марте? О завтрашнем дне?

– Обо всём сразу. Я не привык волноваться. Раньше я просто выполнял приказы. Теперь я должен думать. Планировать. Отвечать за других. Это новое.

– Ты справляешься.

– Я стараюсь.

Она встала, подошла к нему, села на колени. Обхватила его лицо ладонями.

– Завтра всё закончится. Так или иначе. Мы победим или погибнем. Но сегодня мы живы. И мы вместе. И это главное.

– Ты не боишься?

– Боюсь. Но мой страх, это не слабость. Это топливо. Я боюсь, и поэтому буду драться. Как ты научил.

– Я не учил тебя драться.

– Учил. Каждым своим поступком. Каждым разом, когда ты вставал после удара. Каждым разом, когда ты говорил «я вернусь». Глядя на тебя, я поняла: можно бояться и всё равно идти вперёд. Это и есть храбрость.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом притянул к себе и поцеловал, не страстно, не торопливо, а так, как целуют перед долгой разлукой. Или перед боем.

– Если завтра что-то пойдёт не так, – начал он.

– Не пойдёт.

– Послушай. Если меня убьют, Кирьян знает, что делать. Он вывезет тебя за границу. У него есть контакты, документы, маршруты. Ты будешь в безопасности.

– А если убьют меня?

Он сжал её плечи. Сильно. До боли.

– Тогда я убью их всех. Всех до единого. И потом себя. Потому что без тебя мне незачем жить.

– Это неправильно.

– Это правда.

Она не стала спорить. Просто прижалась к нему и закрыла глаза. За стеной слышались голоса, Кирьян инструктировал Мику, Мика огрызался, что-то падало, что-то звенело. Жизнь продолжалась. И завтрашний день приближался, неумолимо, как рассвет.

Но пока, пока они сидели в старой цокольной комнате, и их сердца бились в унисон, и война была где-то там, за стенами, за горизонтом, за этим днём. Ещё не здесь. Ещё не сейчас.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– Я знаю.

– Скажи это.

– Я люблю тебя.

– Вот и всё. Остальное детали.

Она уснула у него на плече. Он не спал. Смотрел в темноту. И ждал рассвета.

Глава 19. Разговор перед операцией

Ночь перед атакой опустилась на город быстро. Только что за окном цокольной квартиры было серо, и вот уже темнота, густая и влажная, обступила дом со всех сторон. Дождь снова пошёл, мелкий, осенний, он барабанил по карнизу и стекал по стёклам, размывая огни редких фонарей в жёлтые кляксы.

Кирьян сидел на кухне у старой чугунной печи и курил. Это была его пятая сигарета за вечер, и он знал, что Мика будет ворчать, «ты же бросил», «это вредно», «ты обещал». Но сегодня Мика не ворчал. Он сидел в соседней комнате, склонившись над ноутбуком, и в сотый раз проверял маршруты, камеры, точки входа. Готовил оборудование для завтрашней атаки. Его пальцы летали по клавиатуре, а губы беззвучно шевелились, он проговаривал про себя каждое действие, каждый шаг, каждую команду. Если он ошибётся, они погибнут. Все. И он знал это.

Эля спала в дальней комнате, той самой, где Герман провёл свою первую ночь после ямы. Она уснула час назад, свернувшись клубком под старым одеялом, и Герман сидел рядом, пока её дыхание не стало ровным и глубоким. Он смотрел на неё, на то, как её лицо разглаживается во сне, как уходит напряжение из сжатых плеч, как она вздыхает, глубоко, спокойно. Живая. В безопасности. Пока что.

Теперь он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Кирьян поднял голову.

– Не спится?

– Я не сплю перед боем. Никогда.

– Я тоже, – Кирьян кивнул на стул напротив. – Садись. Разговор есть.

Герман сел. Печь гудела, распространяя сухое тепло. Кирьян протянул ему сигарету, скорее по привычке, чем всерьёз. Герман качнул головой.

– Я не курю.

– Я помню. Убийца с плохой дыхалкой, плохой убийца.

– Ты запомнил.

– Я всё запоминаю. Привычка. Полезная.

Они замолчали. Огонь в печи потрескивал. За стеной слышалось, как Мика что-то бормочет, кажется, ругался на медленный VPN.

– Завтра всё закончится, – сказал Кирьян. – Так или иначе.

– Знаю.

– Ты готов?

– Я готов с того дня, как меня вытащили из ямы. Я ждал этого три месяца.

– Я не про бой. Я про него. Про Александра, – Кирьян затянулся, выпустил дым. – Ты готов убить брата?

Герман не вздрогнул. Не отвёл взгляд. Но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

– Он мне не брат.

– По крови брат. Двоюродный, но всё же.

– Кровь не делает человека братом. Он мучил Элю. Он держал её в клетке три месяца. Он насиловал её. Он заставлял её благодарить, – голос Германа стал ниже, глуше. – Если бы он был мне родным братом, а не двоюродным, я убил бы его точно так же. Может быть, даже медленнее.

– Значит, готов.

– Да.

Кирьян кивнул. Он не осуждал. Не пытался переубедить. Он просто хотел знать. Потому что завтра от этого зависело всё.

– Я однажды стоял перед таким же выбором, – сказал он, глядя в огонь. – Не с братом. С ребёнком.

Герман поднял голову.

– Ты рассказывал. В убежище. Про мальчика.

– Я рассказал не всё, – Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка, достал новую. – Тот заказ... это был не просто заказ. Это был тест. На профпригодность. Меня проверяли, смогу ли я убить ребёнка. Если бы я смог, меня бы повысили. Дали бы больше денег, больше власти. Я стал бы одним из них. По-настоящему.

– Но ты не смог.

– Не смог. Я стоял над его кроваткой и смотрел на него. Он спал. У него был плюшевый медведь, знаешь, такой старый, с оторванным ухом. Он прижимал его к себе во сне. И я подумал: «Если я убью его, я убью не только его. Я убью себя. Того себя, который ещё может смотреть в зеркало». Я развернулся и ушёл. Заказчик... он был недоволен. Сказал, что я пожалею. Но я не пожалел. Ни разу.

– Что стало с мальчиком?

– Не знаю. Я предупредил его мать, сказал, чтобы уезжала из города. Она послушала. Надеюсь, у неё всё хорошо. Надеюсь, он вырос и стал нормальным человеком. Не таким, как мы.

– Мы нормальные, – сказал Герман. – Мы просто сломанные. Но собранные заново.

– Красиво сказал. Для человека, который не умеет говорить.

– Эля научила.

– Она многому тебя научила, – Кирьян усмехнулся. – Я вижу, как ты изменился. Три недели назад ты сидел в углу и смотрел на всех, как загнанный пёс. А сейчас ты сидишь здесь, говоришь длинными предложениями и улыбаешься. Почти.

– Я не улыбаюсь.

– Уголок рта дрогнул. Это считается.

Герман не ответил. Но Кирьян заметил, как его плечи чуть расслабились, на миллиметр, не больше. Для цербера это было почти объятием.

Они просидели молча ещё несколько минут. Печь гудела. Дождь барабанил по карнизу. Где-то наверху, в уличном проёме, проехала машина, звук нарастал, достиг пика и затих вдали. Обычная ночь. Обычный город. Но для них эта ночь была последней перед финалом.

– Если я не вернусь, – начал Герман.

– Вернёшься.

– Послушай. Если я не вернусь, позаботься об Эле. У тебя есть контакты, документы, маршруты. Вывези её за границу. Найди ей безопасное место. Сделай так, чтобы она была счастлива.

– Ты просишь меня об этом, как будто я могу отказать.

– Ты можешь.

– Нет. Не могу, – Кирьян посмотрел ему прямо в глаза. – Я вытащил тебя из ямы не для того, чтобы ты сдох на финишной прямой. Ты вернёшься. Потому что у тебя есть повод.

– Какой?

– Она, – Кирьян кивнул в сторону комнаты, где спала Эля. – И мы. Я, Мика, Марта. У тебя есть команда. У тебя есть семья. Ты не имеешь права не вернуться.

Герман долго молчал. Потом сказал, тихо, хрипло:

– Я никогда не думал, что у меня будет семья. Меня учили, что я оружие. Оружие не нуждается в семье. Оружие выполняет приказы и умирает, когда прикажут.

– А теперь?

– Теперь я не оружие. Теперь я... – он запнулся, подбирая слово. – Муж. Друг. Напарник. Я всё ещё учусь быть этим.

– У тебя получается.

– Ты так думаешь?

– Я знаю. Я видел, как ты смотришь на Элю. Я видел, как ты говорил с Мартой. Я видел, как ты сказал Мике «я рад, что ты здесь». Три недели назад ты не мог сказать ни одного слова, кроме «да», «нет» и «убью». А теперь ты разговариваешь. Это прогресс, брат.

– Ты назвал меня братом.

– Да.

– Почему?

Кирьян помолчал. Потом пожал плечами:

– Не знаю. Наверное, потому что мы прошли через одно дерьмо. Мы все сломанные. Но мы нашли друг друга. И теперь мы что-то вроде семьи. Не по крови. По выбору.

– По выбору, – повторил Герман. – Это важно.

– Это самое важное.

В дверях появился Мика. Заспанный, взлохмаченный, в съехавших набок очках.

– Я всё настроил, – объявил он. – Маршруты, камеры, точки входа. Система безопасности особняка будет глушиться в три этапа. Первый, внешний периметр, отключается за десять минут до атаки. Второй, внутренние датчики, за пять минут. Третий, резервный контур, это уже когда вы будете внутри. У вас будет окно в пятнадцать минут. Как в прошлый раз. Только теперь Александр ждёт нас. Он знает, что мы придём.

– Это плохо, – сказал Кирьян.

– Это и хорошо, – возразил Мика. – Он знает, что мы придём, но не знает, как именно. Он усилил охрану по стандартной схеме, больше людей у ворот, больше патрулей в саду. Но он не знает, что у меня есть все его схемы. Я знаю, где он поставил дополнительные посты. Я знаю, где у него резервная группа. Я знаю даже, какой у него пароль от личного сейфа, «Елена», между прочим, в чести матери. Сентиментальный идиот.

– Значит, у нас есть преимущество.

– Да. Но есть одна проблема, – Мика замялся. – Александр нанял «Шрама». Я говорил. И ещё кое-кого. Бывших церберов. Двоих. Они не такие, как Герман, их списали раньше, они не прошли полный цикл подготовки. Но они всё ещё опасны. Очень опасны.

– Мы справимся, – сказал Герман.

– Я знаю. Просто будьте осторожны. Оба, – Мика посмотрел на Кирьяна, потом на Германа. – Вы единственные, кто у меня есть. Кроме Эли. И Марты. И если с вами что-то случится, я останусь один. А я не хочу быть один. Я уже был один. Это дерьмово.

– Ты не будешь один, – сказал Кирьян. – Мы вернёмся.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Мика кивнул. Стянул очки, протёр глаза краем свитера, водрузил обратно.

– Тогда я, пожалуй, посплю пару часов. Если смогу. Разбудите меня за час до выезда.

– Разбудим.

Мика ушёл в свою комнату. Его шаги затихли. В кухне снова стало тихо.

– У тебя есть что-то, о чём ты жалеешь? – спросил вдруг Герман.

Кирьян поднял бровь.

– В каком смысле?

– В прошлом. То, что ты сделал. Или не сделал. То, что не даёт тебе спать по ночам.

– У меня много такого.

– Расскажи. Если хочешь.

Кирьян долго молчал. Потом заговорил, медленно, как будто каждое слово было камнем, который он доставал из глубины.

– У меня был друг. Давно. Ещё до того, как я стал наёмником. Мы вместе начинали, мелкие заказы, охрана, выбивание долгов. Он был старше. Опытнее. Он учил меня всему. А потом он предал меня. Продал конкурентам за деньги. Из-за него я попал в плен. Меня пытали две недели. Я выжил. Выбрался. Нашёл его. И убил.

– Ты жалеешь об этом?

– Нет. Я жалею, что сделал это быстро. Он не успел понять, за что. Я просто выстрелил ему в голову, и всё. А надо было поговорить. Спросить, почему. Что я сделал не так. Почему он выбрал деньги, а не меня. Может быть, тогда я бы что-то понял о себе. О людях. О доверии.

– Ты не доверяешь людям.

– Теперь доверяю. Вам. Но на это ушли годы, – Кирьян усмехнулся. – Знаешь, что самое смешное? Я стал тем, кем стал, наёмником, который никому не доверяет, именно потому, что доверился не тому человеку. А теперь я снова кому-то доверяю. И это страшно. Страшнее, чем пули.

– Я понимаю.

– Знаю, что понимаешь. Поэтому я тебе и рассказываю.

Часы на стене показывали три ночи. До рассвета оставалось несколько часов. За окном дождь усилился, теперь он хлестал по стёклам с такой силой, что казалось, будто кто-то бросает в окно мелкие камни.

– Я хочу кое-что тебе сказать, – произнёс Герман. – На случай, если завтра не будет времени.

– Говори.

– Спасибо. За то, что вытащил меня из ямы. За то, что помог найти Элю. За то, что был рядом всё это время. Я не умею благодарить. Меня не учили. Но я учусь. И я благодарен.

Кирьян посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

– Не за что.

– Есть за что. Ты спас мне жизнь. Дважды. Первый раз, когда вытащил из ямы. Второй, когда дал мне повод жить.

– Это не я. Это Эля.

– Ты тоже. Ты дал мне команду. Семью. Цель. Я не знал, что мне нужно это. Думал, мне нужна только месть. Но месть, это не цель. Это средство. Цель, то, что будет после.

– И что будет после?

– Жизнь. Дом. Эля. Ты, Мика, Марта. Может быть, дети. Я не знаю точно. Но я хочу узнать.

Кирьян улыбнулся, впервые за весь вечер. Не усмехнулся, не хмыкнул, а именно улыбнулся.

– Знаешь, когда я тебя впервые увидел, в яме, избитого, в наморднике, с пустыми глазами, я подумал: «Этому уже не помочь. Он сдохнет через неделю». А ты не сдох. Ты выжил. И стал человеком. Это, блять, чудо.

– Это Эля.

– Это вы вместе. Не принижай себя. Ты сделал главное, ты выбрал. Не быть зверем. Не быть оружием. Быть мужчиной, который любит и защищает. Это выбор. Самый трудный выбор в твоей жизни. И ты его сделал.

Герман ничего не ответил. Но его рука, лежавшая на столе, чуть сжалась в кулак и разжалась. И Кирьян понял: это благодарность. Неловкая, молчаливая, но настоящая.

– Ладно, – сказал он, вставая. – До рассвета ещё пара часов. Иди к ней. Поспи, если сможешь. Завтра длинный день.

– Ты тоже.

– Я посплю. Но сначала проверю оружие. Привычка.

– Я проверю с тобой.

Они вышли в коридор. В цокольной квартире было тихо, только дождь за окном да мерное гудение печи. Мика спал в своей комнате, свернувшись калачиком под грудой одеял. Эля спала в дальней комнате, и её дыхание было ровным и спокойным.

Герман зашёл к ней. Сел на край кровати. Она не проснулась, только чуть сдвинулась во сне, нащупала его руку и прижалась к ней щекой. Он сидел так несколько минут, просто смотрел на неё, слушал её дыхание, чувствовал её тепло.

Завтра они пойдут в бой. Завтра всё решится. Но сегодня, сегодня она спала, и он был рядом, и это было самое важное.

Он наклонился и поцеловал её в лоб, легко, почти невесомо.

– Я вернусь, – прошептал он. – Обещаю.

Она не услышала. Но он знал: она чувствует. Всегда чувствовала.

Он вышел в коридор, где Кирьян уже раскладывал оружие на столе. Два пистолета, автомат, ножи. Патроны ровными рядами. Они работали молча, проверяя каждый затвор, каждый магазин, каждое лезвие. Это был ритуал. Привычка. Способ успокоить нервы перед боем.

_____

Когда рассвет начал сереть за окнами, они всё ещё сидели на кухне. Оружие было готово. План был готов. Они были готовы.

– Пора, – сказал Кирьян.

– Пора, – согласился Герман.

Герман зашёл в комнату первым. Эля уже не спала, сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и смотрела на него. Она проснулась за минуту до того, как он вошёл, то ли услышала шаги, то ли просто почувствовала его приближение. За последние недели она научилась чувствовать его. Как он чувствовал её.

– Пора? – спросила она.

– Да.

– Я готова.

Она встала, оделась, тёмные брюки, свитер, куртка, которую он дал ей в первую ночь после побега. Та самая, огромная, не по размеру, пахнущая им. Она специально не отдавала её, хотела, чтобы его запах был с ней. На всякий случай.

– Нож при тебе? – спросил он.

– Да, – она похлопала по карману. – Как ты показал. Лезвием вниз.

– Если придётся, бей. Не думай.

– Не буду.

Он подошёл к ней. Взял за плечи. Посмотрел в глаза.

– Сегодня всё закончится. Я обещаю. Ты больше никогда не увидишь Александра. Никогда не вернёшься в тот дом. Никогда не будешь бояться.

– Я знаю. Я верю тебе.

– Если что-то пойдёт не так... Если нас разделят... Кирьян знает, куда везти тебя. Слушайся его. Он вывезет.

– А ты?

– Я найду тебя. Где бы ты ни была. Я всегда тебя найду.

– Знаю. Ты уже находил.

Он наклонился и поцеловал её, не страстно, а так, как целуют перед долгой разлукой. Или перед боем. Или перед тем, что может стать концом, или началом. Она ответила на поцелуй, и на секунду мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Не было Александра, не было погони, не было оружия и планов атаки. Только они. Только этот момент. Только любовь.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– И я люблю тебя, – ответил он.

И они вышли в коридор, вместе.

В главной комнате уже горел свет. Кирьян стоял у стола, на котором было разложено оружие, и проверял последний магазин. Мика сидел на стуле, сгорбившись над ноутбуком, и что-то быстро допечатывал. Его пальцы дрожали, то ли от недосыпа, то ли от нервов, то ли от того и другого вместе.

– Я отправил последние данные на удалённый сервер, – сказал он, не поднимая головы. – Если со мной что-то случится, информация уйдёт журналистам. Через сутки. Всё, что мы нарыли на Романовых и Корсаковых. Счета, связи, взятки, заказные убийства. Даже если мы не выживем, они не отмоются. Это мой страховой полис.

– Мы выживем, – сказал Кирьян.

– Я знаю. Но страховка не помешает.

– Ты молодец, Мика, – сказала Эля.

– Я знаю, – он на секунду оторвался от экрана и посмотрел на неё. – Слушай, если что... Ты была классной. Правда. Я рад, что мы тебя вытащили. И рад, что ты с нами. Ты как... ну, не знаю. Как сестра, которой у меня никогда не было.

Эля подошла к нему и поцеловала в макушку, туда, где светлые волосы уже начали редеть. Мика замер. Покраснел. Но ничего не сказал, только пальцы на клавиатуре забегали ещё быстрее. Кирьян разложил оружие на четверых. Себе автомат и пистолет. Герману два ножа, пистолет и дополнительный магазин. Эле маленький револьвер, который он достал из тайника под половицей.

– Это «Смит-и-Вессон», – сказал он, протягивая ей оружие. – Пять патронов. Предохранителя нет, просто нажимаешь на спуск. Отдача небольшая. Стрелять на близком расстоянии. Если кто-то подойдёт ближе, чем на три метра, стреляй. Не думай. Просто жми на спуск.

Эля взяла револьвер. Он был тяжёлым, тяжелее, чем она ожидала. Холодным. Чужим. Но она не отложила его. Проверила, как открывается барабан, как взводится курок. Повторила про себя: «Ближе трёх метров, стреляй. Не думай».

– Я готова, – сказала она.

– Умница.

Мике Кирьян оружия не дал. Вместо этого он протянул ему маленький прибор, портативный генератор помех.

– Это твоё оружие. Глуши их связь. Если увидишь, что кто-то вызывает подмогу, жми эту кнопку. Весь их радиообмен ляжет на тридцать секунд. Нам хватит.

– Понял. Глушить связь. Не лезть под пули. Скучно, но ответственно.

– Именно.

_____

Они вышли из цокольной квартиры в серый рассвет. Дождь наконец прекратился, но воздух был влажным и холодным. Машина стояла у обочины, та самая, старенький внедорожник с грязными номерами, который вывез их из особняка три недели назад. Теперь она должна была отвезти их обратно.

Кирьян сел за руль. Мика на пассажирское. Герман и Эля сзади. Она сжимала в кармане револьвер. В другом кармане нож. Руки не дрожали. Она была готова.

– Все знают свои задачи? – спросил Кирьян.

– Я глушу камеры и связь, – сказал Мика. – Как в прошлый раз, только теперь навсегда. После атаки их система безопасности не восстановится. Я об этом позаботился.

– Я беру на себя внешний периметр, – сказал Кирьян. – Охрану у ворот, патрули в саду. Если кто-то попытается вызвать подмогу, я их остановлю.

– Я иду внутрь, – сказал Герман. – За Александром. Один.

– Нет, – сказала Эля. – Не один. Я с тобой.

– Это опасно.

– Я знаю. Но я не останусь в машине. Я не хочу ждать и гадать, жив ты или мёртв. Я хочу быть рядом. Если ты убьёшь его, я хочу видеть это. Если он убьёт тебя, я хочу умереть рядом с тобой.

Герман посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

– Хорошо. Но ты держишься за моей спиной. Если я скажу «беги», ты бежишь. Без вопросов.

– Договорились.

Кирьян завёл двигатель. Машина тронулась. Они выехали на пустую утреннюю трассу и направились в сторону особняка. Того самого, где три месяца Эля провела в аду. Того самого, откуда они сбежали три недели назад. Того самого, который сегодня должен был стать местом финальной битвы.

– Знаете, – сказал вдруг Мика, – я тут подумал. Если мы выживем, надо будет отметить. Где-нибудь. В нормальном месте. С нормальной едой. Я устал от консервов.

– Я приготовлю ужин, – сказала Эля. – Настоящий. С горячим. С десертом.

– А я принесу выпивку, – добавил Кирьян.

– А ты? – Мика обернулся к Герману. – Что ты сделаешь, если мы выживем?

Герман помолчал. Потом сказал:

– Я женюсь на ней.

В машине стало тихо. Эля повернулась к нему. Её глаза блестели, не от слёз, от чего-то другого.

– Ты делаешь мне предложение? Сейчас? За час до боя?

– Да. Я не знаю, как это делается правильно. Я не знаю, что говорят в таких случаях. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Всегда. Если мы выживем, я женюсь на тебе. Если нет, я умру твоим мужем. В моём сердце мы уже женаты.

– Это самое странное предложение в моей жизни, – сказала она. – И самое лучшее.

– Ты согласна?

– Да. Тысячу раз да.

Она поцеловала его. Кирьян смотрел на дорогу и молчал. Мика шмыгнул носом и отвернулся к окну, делая вид, что ему что-то попало в глаз.

– Ладно, – сказал он дрогнувшим голосом. – Теперь мы просто обязаны выжить. У нас свадьба на носу.

– У нас бой на носу, – поправил Кирьян. – Свадьба после.

– После, – согласилась Эля. И сжала ладонь Германа.

Машина свернула с трассы на просёлочную дорогу, ту самую, по которой они уходили от погони три недели назад. Лес по обе стороны был тих и сер. Голые ветки деревьев царапали низкое небо. Где-то вдалеке каркнула ворона.

– До особняка пятнадцать минут, – сказал Кирьян. – Мика, проверь камеры.

– Уже. Внешний периметр чист. Охрана на постах, четверо у ворот, двое в саду, трое внутри. Ещё трое в караулке, спят или делают вид, что спят. Александр в кабинете. Он не спит. Свет горит.

– Ждёт нас, – сказал Герман.

– Похоже на то.

– Пусть ждёт. Мы уже здесь.

Машина остановилась в километре от особняка, на том же месте, где они парковались в прошлый раз. Дальше пешком.

Они вышли. Воздух был холодным и влажным. Лес молчал. Особняк где-то впереди, ещё не видимый, но уже ощутимый, как зверь, притаившийся в засаде.

Кирьян проверил автомат. Мика включил ноутбук. Эля сжала револьвер в кармане. Герман посмотрел на всех, по очереди. На Кирьяна, который стал ему братом. На Мику, который стал ему другом. На Элю, которая стала ему всем.

– Я хочу, чтобы вы знали, – сказал он. – Если сегодня кто-то из нас не вернётся...

– Все вернутся, – перебил Кирьян. – Я уже говорил. Мы команда. Мы семья. Семьи не бросают друг друга.

– Семьи не бросают, – повторил Мика. – Даже когда очень страшно. А мне очень страшно. Но я здесь.

– И я, – сказала Эля. – Навсегда.

Герман посмотрел на неё. Потом на особняк, который ждал впереди. Потом на рассвет, который разгорался над лесом.

– Тогда вперёд, – сказал он. – Закончим это.

И они пошли. Четверо против армии. Сломанные, но собранные заново. Раненые, но не сломленные. Против всей империи Романовых, против денег, оружия и власти. Но у них было то, чего не было у Александра. У них была любовь. У них была семья. У них был повод. И этого было достаточно.

Глава 20. Ноктюрн номер два

Они прошли через лес за двенадцать минут.

Герман шёл первым, не потому, что так было заведено, а потому, что он не умел иначе. Его тело двигалось через подлесок бесшумно, как учили: носок, внешнее ребро, вся стопа, вес переносится плавно без рывков. Ветки не хрустели под ногами. Листья не шуршали. Он был тенью среди теней.

Эля шла за ним, она научилась двигаться почти так же тихо, хотя до его уровня ей было далеко. Кирьян замыкал цепочку, держа автомат наготове. Мика, как всегда, был в середине, самое безопасное место, если не считать того, что безопасных мест здесь не было вообще.

– До особняка полкилометра, – прошептал Мика, сверяясь с навигатором на телефоне. – Я запускаю первый этап глушения. Десять минут до отключения внешних камер.

– Принято, – ответил Кирьян.

Герман не ответил. Он смотрел вперёд, туда, где за деревьями уже угадывались очертания восточного крыла. Того самого, где три недели назад он спускался по кованой решётке, держа Элю на руках. Того самого, где она провела три месяца в аду. Сегодня всё закончится. Так или иначе.

Он повернулся к Эле. Она стояла в двух шагах позади него, бледная, но решительная. Её правая рука была в кармане куртки, там, где лежал револьвер. Левая сжимала нож, она достала его, как только они вошли в лес, и теперь держала лезвием вниз, вдоль предплечья, как он учил.

– Ты как? – спросил он.

– Нормально. Страшно, но нормально.

– Страх это хорошо. Страх делает тебя быстрее. Только не давай ему парализовать тебя.

– Не дам.

– Если начнётся стрельба, падай на землю. Не беги. Не стой. Падай и ползи в укрытие.

– Я помню. Ты говорил.

– Я повторю столько раз, сколько нужно.

– Я знаю, – она чуть улыбнулась. – Ты повторяешь, потому что любишь меня.

– Да.

– Тогда повторяй. Мне это нужно.

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел.

– Стоп, – голос Мики сорвался на полуслове. – У нас проблема.

– Какая? – Кирьян мгновенно оказался рядом.

– Камеры. Я запустил глушение, но они... они не отключаются. Точнее, отключаются, но не те. Кто-то перепрошил систему. Это ловушка.