Текст книги "Попутчик по несчастью (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 52

Студия погружалась в такую густую тишину, что казалось – сам воздух стал вязким, тяжелым. Никаких огней, никаких голосов, только редкие слабые блики со стороны окна, забивавшиеся сквозь плотные шторы. Комната выглядела почти нереально – черная на черном: чёрные стены, увешанные фотографиями музыкантов, плакаты старых туров и афиши выступлений; чёрная ударная установка, блестящая как лаковая раковина, будто ждущая музыканта, который к ней никогда не подойдёт; чёрная гитара, прислонённая к столу; разбросанные по полу ноты, как белые пятна на ночном небе. На диване – почти сливаясь с ним – лежал Демид. Не спал. Да и не мог. Он смотрел в потолок – точнее, в пустоту. Всё одинаково тёмное, одинаково глухое.

Подкаст вышел. Эффект был феноменальным: рейтинги взлетели, продажи билетов выросли, мерч смели так, словно это последняя коллекция в мире. Фанаты хвалили смелость, благодарили за честность, ставили лайки, снимали реакции. Стас почти плакал от счастья – тур спасён. Но Демида это не радовало. Нисколько. Потому что главное так и не изменилось. Александра так и не ответила. Ни на одно сообщение. Ни на один звонок. Он даже видел – некоторые сообщения прочитаны. И всё равно тишина.

Он снова прикрыл глаза, чувствуя, как в груди неприятно тянет – болезненно, пусто, разъедающее ощущение. Опустошение. Вот что это. Не победа, не облегчение, не триумф карьеры – пустота.

– Дурак… – прошептал он в темноту, почти беззвучно.

Он поражался тому, насколько многое упустил. Как много не расслышал, не понял, не увидел. Александра была первой, кто сказал ему правду. Не смягчённую, не льстивую, не ради выгоды. Голую, честную правду – о его эгоизме, о том, каким он стал, какую маску надел и как давно в ней застрял. Она была первой, кто увидел его настоящего. Не сценическую версию. Не того, кого фанаты боготворят, и не того, кого пресса полирует до блеска. А человека. С его ошибками, слабостями, страхами, с тем, что он сам не хотел о себе знать. И теперь этого человека рядом не было. И он не знал, будет ли когда-нибудь.

Тишина тонула в нём, а он – в ней. Студия, когда-то место вдохновения, казалась могилой собственных мыслей. Музыка не спасала. Творчество не грело. Ничего не грело. Кроме одного – слабой, почти отчаянной надежды, что когда-нибудь Александра услышит его снова.

Тишина студии давила, как вода на большой глубине – тяжёлая, холодная, бесконечная. Демид лежал неподвижно, словно даже тело отказывалось выполнять команды. Апатия вязала его, как грязь по колено, не давая ни подняться, ни думать ясно, ни дышать полной грудью.

Он был пуст. Настолько пуст, что казалось – внутри теперь живёт лишь эхо. Каждая мысль отдавалась тупой болью, как будто череп наполнили свинцом. Он чувствовал, как усталость и мрак окутывают его медленно, но уверенно, будто студия сама втягивает его в себя, поглощает вместе с болью, страхом, отчаянием. Ничего не радовало. Вообще ничего. Не музыка – он даже гитару не мог заставить себя взять в руки. Не успех – он к нему был глух. Не спасённый тур, не восторженные отзывы о подкасте, не взлёт продаж. Внутри зияла чёрная дыра. И чем больше он думал об Александре, тем шире становился этот провал.

Он наконец понял… поздно, слишком поздно… что она была той самой. Не просто симпатичной девушкой. Не просто умной сотрудницей. Не просто приятной спутницей в дороге. А единственной. Редкой. Особенной. Тем светом, который он не сумел удержать. Тем шансом, который сам же разрушил.

Он вспоминал её голос – спокойный, уверенный, иногда строгий. Вспоминал, как она смотрела на него в машине – без восторга, без фальши, но с тем живым интересом, который он не встречал раньше. Вспоминал, как она смела говорить ему правду, несмотря на его статус, деньги, влияние.

И именно это заставило его влюбиться. Слишком сильно. Слишком рано. Слишком поздно. Он провёл ладонью по лицу – пальцы дрожали. Стыд, сожаление, невозможность что-то изменить давили так, что хотелось просто исчезнуть, раствориться в темноте студии.

Он упустил её. И был уверен – окончательно. Она не отвечает, не выходит на связь. Она исчезла из его жизни так же тихо, как вошла. И чем больше проходило времени, тем сильнее он осознавал: если он потерял её – он потерял всё. Даже самого себя. Потому что впервые за много лет Демид Багров увидел, каким пустым был его мир до неё. И каким мёртвым он стал без неё.

Демид стал тенью самого себя. Даже не так – стал оболочкой, в которой больше ничего не живёт. Он по инерции приходил в студию, опускался на диван или прямо на ковёр возле установки и… просто сидел. Часами. Без единой ноты, без единого звука. Гитара стояла, облокотившись о стол, и будто смотрела на него пустыми струнами, как укор. Палочки для барабанов валялись рядом, но пальцы не поднимались их взять.

Он не мог. Тело не слушалось. Музыка больше не отзывалась в груди – там, где раньше всё вибрировало, пело, горело. Теперь там была только холодная, ровная пустота. Он пытался заставить себя включить диктофон, что-то напеть… но звука не было. Горло сжималось, будто любая попытка создать мелодию только подчеркивала, что единственная песня, которую он действительно хотел бы спеть, осталась недосказанной – той, что могла бы быть для Александры. Он ловил себя на том, что всё – буквально всё – возвращает мысли к ней.

Сел на стул – вспоминает, как она смеялась, сидя в гримёрке. Взял телефон – взгляд сам ищет её имя в списке контактов. Проходит мимо кафе – вспоминает, как она морщила нос, когда пробовала слишком сладкий кофе. Даже музыка… музыка больше не спасала. Её отсутствие в его жизни ломало всю систему координат.

Он понимал, что кто-то бы назвал это зависимостью, кто-то – влюблённостью, кто-то – слабостью. Но для него это было чем-то другим. Он видел в ней чистоту, честность, ту редкую способность видеть его настоящего – не сценического, не ухоженного, не «идола», а просто… его. Уставшего. Ранимого. Человеческого. И теперь, когда она исчезла, он словно снова заперт в коробке. Только раньше он думал, что это свобода, а теперь знал – это клетка.

Он лежал в темноте, не включая свет. Часы тикали, но он не замечал времени. Он не ел нормально, не спал как следует – сон проваливался кусками, рваный, беспокойный. Каждый раз, когда он закрывал глаза, ему мерещились её глаза – спокойные, внимательные, честные. А потом – её молчание. Самое страшное в тишине было то, что она не отвечала. Как будто её молчание – это приговор. И он, Демид Багров, впервые понимал цену своим ошибкам. Он зациклился на ней настолько, что реальность поблекла. Студия стала каменной гробницей. Музыка – немой укор. Жизнь – серым фоном. И он думал только об одном: «Как так получилось, что он достиг славы, но упустил единственное, что имело значение?»

Время для Демида превратилось в бесконечную, мучительную пытку – растянутую, липкую, почти физически ощутимую. Секунды тянулись, как горячая смола, обжигая сознание и тянув его всё глубже в темноту. Он жил словно внутри замкнутого круга, где не было ни утров, ни вечеров – только густой, неподвижный мрак, пропитанный тоской. Все, что когда-то имело значение, раскрошилось до пыли. Музыка, сцена, деньги, статус – всё стало ненужным, пустым, мутным эхом прошлого, которое теперь будто принадлежало другому человеку.

Коллеги сначала пытались его встряхнуть – приходили, звали, говорили, оставляли кофе, пытались развеселить, потом всерьёз разговорить, подсовывали идеи песен, даже пытались втянуть в импровизацию. Но когда их слова встречали лишь тусклый, стеклянный взгляд, когда он не реагировал ни на просьбы, ни на жалость, ни на раздражение – попытки постепенно сошли на нет. Люди уходили один за другим, оставляя его в этой тягучей, вязкой тьме – и Демид даже не замечал их исчезновения. Он не злился, не грустил, не сожалел. Он просто… не чувствовал ничего. Всё, что было кем он является, исчезло вместе с ней.

Студия стала его убежищем и тюрьмой одновременно. Комната, где обычно царил ритм барабанов, вибрации струн, шум голосов, сейчас была словно каменная крипта. Черные стены, украшенные фотографиями – когда-то вдохновлявшие его – теперь выглядели как безмолвные наблюдатели. В центре стояла установившаяся в вечной тени ударная установка, глянцевые тарелки которой отражали тусклый свет, как остывший металл. Электрогитара, прислонённая к столу, казалась забытым оружием, которым владел когда-то великий, но давно павший герой. Под ногами – разбросанные листы с нотами, покрытые пылью: нереализованные идеи, нерожденные песни.

Он лежал на чёрном кожаном диване, как человек, потерявший битву и даже желание встать. Взгляд устремлён в потолок – туда, где не было ответов. Он не знал, сколько времени провёл так: часы или дни сливались в одно. Иногда он закрывал глаза, но это ничего не меняло – за веками век темноты не было спасения, потому что там была она. Александра. Не присутствием, а отсутствием.

Мысли ходили по кругу. Он снова и снова возвращался к тому моменту, когда мог всё исправить, когда мог услышать её, увидеть, понять – но гордость, эгоизм, собственная слепота всё разрушили. Он потерял её. Единственную, неподдельную, реальную – ту, кто впервые в жизни сказал ему правду, кто увидел человека, а не сценический образ, кто не прогнулся под его именем. Ту, которую он не оценил вовремя.

Он почти смирился с тем, что остался в этом мраке навсегда.

Тишина давила, как тяжёлая плита. Даже воздух стоял. Он не заметил, как давно перестал слушать музыку – она лишь напоминала о боли. Душевная пустота разъедала его так сильно, что тело стало казаться оболочкой, а всё внутри – выжженной пустыней.

И вдруг… тихий, почти неразличимый скрип двери. Как будто кто-то осторожно, нерешительно вошёл. Но Демид не пошевелился. Звук казался ему иллюзией, очередным обманом измученного сознания.

Он продолжал лежать, не моргая, глядя в потолок. Делал механический вдох – слабый, выученный, без желания. И в этот момент воздух изменился.

Едва уловимый, но такой знакомый аромат коснулся его, будто тёплая рука легла на грудь. Цветочный, мягкий, тонкий, почти нереальный. Он не чувствовал этот запах давно – так давно, что забывал, что он существует. Но сейчас он наполнил лёгкие, пробрался под кожу, выдернул его из оцепенения так резко, будто ударил током.

Демид резко сел, не отдавая отчёта движению. Сердце больно толкнуло грудную клетку. В ушах звенело, дыхание сбилось. Он моргнул, пытаясь убедиться, что это не мираж.

В проёме двери стояла фигура. Застывшая. В полумраке очерченная всего несколькими линиями света от окна. Но он узнал её мгновенно – так же, как узнают голос родного человека во сне, так же как сердце узнаёт то, чего оно искало.

Александра.

Глава 53

Демид смотрел на неё, будто перед ним материализовался призрак – слишком реальный, слишком живой, слишком невозможный, чтобы поверить сразу. Грудь болезненно сжалась, дыхание перехватило, и он не знал, что делать с этим внезапным, мощным вихрем чувств. Всё внутри кричало, что это сон, что сейчас она исчезнет, растворится в пустоте, которой он жил последние недели.

– Ты пришла… – выдох сорвался с его губ почти беззвучно, будто он боялся спугнуть её одним неверным движением.

Александра закрыла за собой дверь и прошла вперёд – неспешно, будто в воде. Села на стул напротив. Медленно, как человек, который сомневается, но всё же решился. Свет от неоновых ламп студии скользнул по её фигуре, высекая контуры, погружая часть в холодную синеву, часть – в тёплую розоватую тень.

Он смотрел – и не мог наглядеться.

Черные волосы с яркими прядями, переходящими от пурпурного к неоново-розовому, падали ей на плечи. Острые линии каре подчёркивали тонкое лицо. Большие глаза казались почти нереальными – яркие, цветные, глубокие, словно в их ирисах горело неживое, синтетическое, но притягательное пламя. Толстовка с массивным капюшоном скрывала изгибы фигуры, делая её немного загадочной. Облегающие чёрные джинсы с рваными вставками, высокие кроссовки с металлическим блеском – всё в ней сейчас казалось другим, будто более резким, собранным, холодно-уверенным… и всё же это была она. Его Саша.

Но что-то изменилось. Не во внешности – в самой сути. Как будто внутри неё теперь стояла стена, прозрачная, почти невидимая, но непроходимая.

Она молчала. Просто сидела, чуть наклонив голову, наблюдая за ним своим странно спокойным взглядом. И это молчание било больнее любых слов.

Демид провёл рукой по волосам, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как дышать. Он хотел вывалить на неё всё – всю правду, всю боль, всю вину, признаться в том, что мир без неё стал плоским и бесцветным, что он менялся, ломался, рушился, лишь бы иметь возможность хотя бы попросить шанс.

Но всё, что вырвалось из него, было коротким и слишком тихим для всей той бури внутри:

– Прости меня…

Просто. Голос дрогнул. Он впервые за много лет говорил это искренне. Александра чуть склонила голову к плечу, и по лицу её скользнула тень едва уловимой эмоции – не улыбка, не жалость, не грусть. Как будто… принятие.

– Уже простила, – сказал она так же тихо, будто отдавая дань чему-то давно решённому внутри себя.

Демид вскинул глаза, словно мальчишка, который впервые услышал, что его не собираются бросать.

– Правда?.. – В голосе была такая неуверенность, что он сам себя не узнал. Он, который всегда знал, чего хочет и как это взять. Теперь он боялся даже прикоснуться к ней словом, чтобы не разрушить хрупкое чудо.

Он хотел сказать многое – объяснить, оправдаться, признаться, пообещать. Но слова вязли, превращались в пустой шум в голове. Он не смел поднять руку, не смел приблизиться, лишь ждал её реакции как приговора.

Александра не отвела взгляд. В её глазах не было презрения. Не было холода. И не было боли, на которую он рассчитывал наказанием. И именно это сбило его с толку больше всего. Демид едва заметно покачал головой – не в отрицание, а будто пытаясь стряхнуть из себя остатки парализующего страха, ту глухую тень, что висела над ним все эти недели.

– Я… – голос дрогнул. – Я повёл себя эгоистично. И тот хейт… это—

Александра перебила его мягко, спокойно, почти бесстрастно:

– Ты в этом не виноват.

Он замер, уставился на неё так, будто впервые слышал этот голос. На мгновение он даже перестал дышать.

– Как… не виноват? – выдохнул он, не веря ни единому слову, будто боялся, что ошибся, ослышался.

Саша слегка прикусила нижнюю губу – жест нервный, почти болезненный. И почему-то именно он поразил его сильнее всего.

– Когда всё началось, – тихо сказала она, – когда этот хейт обрушился… я испугалась. Мне показалось, что всё это – ошибка. Что я никому не нужна. Что… я просто очередное увлечение рок-звезды. На пару месяцев.

Эти слова ударили в него как молот. Демид не выдержал – шагнул вперёд, ещё шаг… и рухнул перед ней на колени, будто весь мир обрушился ему на спину, и он больше не мог держаться на ногах. Он поднял голову, смотря на неё снизу вверх – без позы, без маски, без всего, что когда-то делало из него звезду. Только он. Настоящий.

– Саша… – его голос был хриплым, сдавленным. – Пожалуйста… только выслушай. Не перебивай. Это важно. Я… правда был эгоистом. Всю жизнь видел только себя, любил только себя, вертел всё вокруг… себя. Я… – он сглотнул, чувствуя, как горло стягивает боль. – Я не ищу оправданий. Их нет. Я поступил с тобой отвратительно, давил, использовал, заставлял. Даже потом – я всё равно думал о последствиях для себя, о репутации, о группе…

Он крепко сжал руки в кулаки, будто стараясь удержаться, чтобы не сорваться.

– И… да. Я боялся, что ты дашь разоблачающее интервью. Что ты… обидишься настолько, что решишь уничтожить меня. И это… это была моя вина. Моя глупость. Моя слепота. Я… – он закрыл на мгновение глаза. – Я был уверен, что ты сделаешь то, что сделали бы многие. Но ты… ты никогда так не поступила бы. Ты всегда была порядочной. Гораздо порядочнее меня. И мне стыдно, что я вообще мог допустить мысль… что ты могла…

Саша смотрела на него долго. Тихо. Непрерывно. И там, в её глазах, впервые за всё время мелькнуло что-то живое, чуть уязвимое.

– В подкасте, – сказала она, – ты взял вину на себя.

Демид покачал головой – медленно, уверенно, почти упрямо.

– Нет. – Он вдохнул глубоко, будто выдыхая многолетний груз. – Я просто сказал правду.

Александра едва слышно всхлипнула – тихо, болезненно, будто внутри что-то порвалось. Она снова прикусила губу, тщетно пытаясь удержаться, но слёзы, крупные, горячие, дрожащие, покатились по её щекам, оставляя тонкие блестящие дорожки.

И у Демида в этот момент будто вырвали сердце.

Он протянул к ней руки – медленно, почти благоговейно – кончиками пальцев смахивая эти дорожки. Стирал их так, словно каждая из них обжигала ему пальцы, словно была раскалённой болью, которая должна была принадлежать только ему, а никак не ей.

– Эй… – прошептал он, голос сорвался. – Саша… пожалуйста… я не… ты не должна… – Он сглотнул, заново подбирая слова. – Я не стою ни одной твоей слезинки. Ни одной. Я… я поступил отвратительно. Я недостоин тебя. Недостоин даже смотреть на тебя.

Он сжимал её лицо ладонями, как драгоценность, боясь, что любое неосторожное движение снова причинит боль.

– Но… – его голос дрогнул и стал почти неслышным. – Я хочу стать достойным. Хочу… стать тем, кем ты могла бы гордиться. Тем, кто никогда… никогда больше тебя не ранит.

Он хотел успокоить её. Хотел, чтобы она перестала плакать. Но его слова – добрые, искренние, отчаянные – вызвали лишь новый, ещё более бурный прилив слёз.

Александра рыдала – открыто, тяжело, без попыток скрыться. Словно хлынуло всё, что держала в себе эти долгие недели – страх, обида, одиночество, надежда, боль.

Она не выдержала – опустилась на колени, на холодный пол, прямо перед ним. И в следующее мгновение её руки обвили его шею, и она уткнулась лицом в его грудь, будто в единственное место, где ещё можно было дышать.

Демид замолк. Просто обнял её – так крепко, так осторожно, словно боялся, что она рассыплется в руках. Прижал её к себе, закрыл руки вокруг её спины, чувствуя, как каждая её дрожь отдаётся эхом в его собственном теле.

Он опустил подбородок на макушку её тёмных волос, медленно, нежно гладил её по голове.

– Тихо… тихо, птичка… – шептал он едва слышно. – Я здесь. Я рядом. Всё хорошо. Прости меня, пожалуйста… дай мне шанс. Один. Только один…

Она рыдала, уткнувшись в его грудь, намокая его футболку слезами, но он был безмерно благодарен даже этому – потому что она была здесь. Рядом. В его руках.

Постепенно рыдания сменились тихими всхлипами. Затем – дрожащими тяжёлыми вдохами. Александра всё ещё прижималась к нему, будто боялась, что он исчезнет, если разомкнёт объятия. Она слушала, как бьётся его сердце – быстро, громко, почти неровно – и этот звук, его тепло, его руки вокруг неё… всё это слабым, но реальным светом вытесняло ту тьму, что жила в её груди.

Она дышала его ароматом, его теплом. Он держал её так, будто держал весь мир.

А мир, казалось, впервые за долгое время начал собираться обратно.

Глава 54

Саша, всё ещё дрожа, всё ещё удерживая его за ворот футболки, едва слышно прошептала – так тихо, что эти слова будто легли ему прямо на сердце:

– Мне… было так плохо без тебя…

У Демида перехватило дыхание. Горло сжало так, что трудно стало дышать. Он резко, нервно выдохнул и обнял её ещё крепче – так, словно хотел вплавить её в себя, больше никогда не отпустить.

Прижал её к груди, накрыл ладонью затылок, уткнулся губами в её волосы и посыпал макушку быстрыми, мягкими, будто молящими поцелуями.

– Дай мне шанс… – выдохнул он почти отчаянно. – Дай шанс нам. Я не подведу, правда… даю слово… клянусь…

Саша молчала. Молчала долго, прижимаясь к нему, будто собирая внутри себя ответы, силы, остатки разбитого сердца. Её дыхание было горячим, дрожащим у его шеи. Пальцы иногда сжимали ткань его футболки – нерешительно, будто она и сама боялась собственных чувств.

Наконец она тихо, почти неуверенно пробормотала:

– Я… не знаю. Правда не знаю… но… мне было плохо без тебя…

Демид закрыл глаза, чувствуя, как мир будто смялся в одну точку – в эти слова.

– Я дам тебе всё, – сказал он мягко, уверенно, без пафоса, но с такой плотной, почти осязаемой искренностью, что у неё заныло в груди. – Всё, чего ты заслуживаешь. Я сделал выводы. Я понял. Я прошу только возможность… одну возможность… доказать, что мои слова – это не пустой звук. Я стану тем, кого ты не будешь стесняться держать за руку. Тем, на кого сможешь опереться.

Она чуть отстранилась. Только немного – настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Большие, глубокие, чуть покрасневшие от слёз, растерянные и одновременно полные той самой уязвимой силы, которая когда-то и притянула его к ней.

– И… что дальше? – прошептала она.

Этот вопрос был тонким, хрупким, почти болезненным. И в нём – всё: страх, надежда, ожидание, сомнение, чувство вины и ещё живая любовь.

Демид осторожно поднял обеими руками её лицо, кончиками пальцев нежно вытирая влажные следы под глазами. Он смотрел на неё так, будто каждая её черта была для него священной.

Чуть наклонился ближе.

– Люблю тебя… – прошептал он.

Слово, от которого его собственное сердце, казалось, сбилось с ритма. Слово, от которого её зрачки расширились, как от удара. Слово, которое, казалось, пробрало её до самого центра души. Слёзы снова начали подступать к уголкам её глаз – но теперь в них было что-то другое. Что-то тёплое, что-то живое. Прежде чем они успели упасть, Демид медленно, бережно, будто касаясь лепестка, наклонился и поцеловал.

Демид коснулся её губ едва-едва – лёгким, почти невесомым прикосновением. Но в этом лёгком касании было больше смысла, чем в сотне слов, сотне признаний. Саша будто замерла на короткий миг, как если бы сердце пропустило удар, а потом медленно, неуверенно ответила – тёплым, робким движением.

Она сама потянулась к нему – тихо, почти боязливо, словно проверяя, не исчезнет ли он, стоит ей приблизиться слишком близко. Её ладони сначала дрожали, когда коснулись его груди, будто она не знала, имеет ли право прикасаться к нему так. Но Демид накрыл её руки своими, мягко, уверенно, и это прикосновение дало ей опору, словно он сказал: можешь… я здесь…

И тогда поцелуй стал глубже – не страстнее, а именно глубже. Цельнее. Настоящим. Его губы скользили по её губам медленно, бережно, с той осторожной нежностью, которую человек проявляет только перед самым дорогим. Он будто спрашивал каждым движением: «Можно? Правда можно?»

Саша отвечала так же – осторожно, мягко. Она не толкалась вперёд, не бросалась на него – наоборот, её губы дрожали в нерешительности, в которой было невероятное доверие. Она позволяла ему вести этот хрупкий танец, и всё же сама каждый раз тянулась навстречу – будто боялась потерять ритм, потерять его дыхание рядом.

Иногда она отстранялась на долю секунды – вдохнуть, посмотреть, убедиться, что он действительно существует. И каждый раз, встретившись с его взглядом – тёплым, тревожным, влюблённым до боли – снова тянулась к нему, будто магнитом.

Демид касался её лица кончиками пальцев: проводил по скуле, по линии подбородка, мягко убирал прядь волос – жестами, от которых у неё перехватывало дыхание сильнее, чем от самого поцелуя. Будто он боялся причинить ей малейшую боль, сегодня особенно.

Поцелуй длился долго, но был тихим. Без резкости. Без спешки. Без тени грубости. Только тепло. Только дыхание. Только двое людей, которые так долго жили в боли, и впервые позволили себе быть хрупкими перед друг другом.

Саша едва слышно выдохнула в его губы – что-то похожее на всхлип, но более мягкое, тёплое, как будто от облегчения. Демид почувствовал, как она прижимается к нему ближе, почти незаметно, и ответил тем же – лёгким притяжением, ладонями на её талии, но осторожно, сдержанно.

Он целовал её как откровение. Она отвечала как признание. И в этой тишине, наполненной их дыханием, их дрожью, их взаимной, такой нужной нежностью – что-то в обоих наконец стало целым.

Нежно. Осторожно. С трепетом человека, который понимает, что держит в руках всё самое дорогое, что у него есть.

Пальцы Демида мягко скользнули в её волосы – не хватая, не удерживая, а будто изучая каждую прядь, словно проверяя: она настоящая? она правда здесь? Его ладонь утонула в её мягких локонах, чуть сжала у основания шеи, вызывая у Саши дрожащий, почти неслышный вдох.

Второй рукой он прижал её к себе крепче – ровно настолько, чтобы она почувствовала его тепло, его присутствие, его желание держать её как можно ближе. Эта близость была такой естественной, будто она всегда принадлежала ему, будто их тела давно знали друг друга лучше, чем сами они.

Он разорвал поцелуй лишь на короткий миг – ровно настолько, чтобы его губы оставались в сантиметре от её. Он говорил почти касаясь её дыхания, и эти слова звучали как клятва.

– Пойдёшь со мной на свидание? – негромко, хрипловато, прямо в её губы.

Саша смотрела на него так, будто мир вокруг исчез, остался только он – её Демид, такой близкий, такой тёплый после всей той ледяной пустоты, что разделяла их. Её взгляд был немного затуманенным, от свежих слёз, от пережитых чувств, от поцелуя… Она будто не сразу поняла вопрос, и это было невероятно трогательно.

– Не будет ли… слишком скучно? – выдохнула она, так тихо и смущённо, что её слова почти растворились в воздухе.

На губах Демида появилась улыбка – тёплая, нежная, с оттенком мужской уверенности. Он подался вперёд, и его губы коснулись её щеки – лёгкий, почти ласкающий поцелуй, затем скользнули к уху.

Он шепнул, чувствуя, как она дрожит от его голоса:

– Чего же тогда ты хочешь?

Саша тихо всхлипнула – но теперь в этом всхлипе было не страдание, а что-то совсем другое. Мягкое. Теплое. Счастливое. Она прижалась к нему лбом, закрыла глаза, будто собираясь с силами, и прошептала так честно, так беззащитно, что у него всё внутри сжалось:

– Всего… всего, что ты мне обещал…

Его сердце дернулось. Забилось быстрее. Он улыбнулся – широко, искренне, впервые за долгие недели.

Отстранившись ровно на ладонь, чтобы видеть её лицо, он заглянул в её глаза – и там отражалось всё: доверие, надежда… и любовь.

– Тогда поехали со мной в тур, – сказал он тихо, но твёрдо.

Саша моргнула, не веря.

– В тур?.. Серьёзно?

– Абсолютно, – он кивнул. – Но не как сотрудница. И не как вынужденная участница.

Он накрыл её щёку ладонью.

– А как моя девушка.

Её губы дрогнули. Затем расплылись в улыбке – чистой, светлой, такой красивой, что у него перехватило дыхание.

Александра чуть склонила голову, взгляд её светился растерянной теплотой, и почти шёпотом, будто делилась чем-то тайным, призналась:

– Я… никогда не встречалась с рок-звездой.

Её голос дрожал – не от страха, а от того, что она сама едва верила в происходящее. Эти слова ударили Демида прямо в сердце, разливая внутри какое-то новое, незнакомое чувство – тёплое, глубокое, благодарное.

Он смотрел на неё, будто видит впервые. На её робкую улыбку, на смущённый блеск в глазах, на то, как она слегка прикусывает губу, будто боится сказать что-то лишнее… И он понимал, она дала ему шанс. Она открылась ему. Выбрала его. Демид негромко, почти с благоговением проговорил:

– Значит… я сделаю всё, чтобы ты ни секунды об этом не пожалела.

Его рука скользнула к её талии – осторожно, словно она была чем-то бесконечно хрупким. Он притянул её к себе и обнял. Обнял так, как будто боялся упустить, как будто это объятие было первой настоящей вещью за долгие месяцы. Он прижал её крепко, но бережно, и Саша сама утонула в нём, положила голову ему на плечо, вдохнула запах его кожи, его тепла.

Он стоял, чуть покачивая её, будто успокаивая, будто укачивая тепло, что наконец вернулось в его грудь. Тихий, почти невесомый момент, но в нём было всё – обещания, чувства, надежда.

Впервые за долгое время его душа дышала. Не пустота. Не боль. А свет – чистый, живой, настоящий. Судьба дала ему шанс. И он больше не собирался его упускать.