Текст книги "Попутчик по несчастью (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 37

Ария, всё ещё сидя на краю выкопанной могилы, безмятежно улыбнулась и махнула рукой будто представляя почётного гостя:

– Это Степан. Местный сторож.

Демид, запыхавшийся после быстрых шагов, остановился, перевёл взгляд с Арии на старика – и только тяжело выдохнул, будто внутренне капитулируя перед реальностью, где Морок даже в могиле успевает завести новые знакомства.

Старик выглядел так, будто сошёл со старой доброй открытки про лесников. Лицо – морщинистое, будто вырезанное временем; брови густые, седые. Белая борода мягко ложилась на воротник куртки. Он был одет в плотную, видавшую виды зелёную куртку, с рюкзаком за плечами. На голове – потертая кепка. Ладони – жилистые, слегка запачканные землёй, будто он только что поднимал опавшие листья. Взгляд – спокойный, почти добродушный, но внимательный, как у того, кто привык видеть больше, чем обычно замечают люди.

– Совсем неудивительно, – буркнул Демид себе под нос. – Морок даже тут успела подружиться…

Степан тепло улыбнулся, будто слышал его мысли:

– Так вы не бойтесь, ребятушки. Ночь скоро. В сторожку мою зайдите, отогреетесь. И связь у меня есть, нормальная. Машину из города вызову, – сказал он так уверенно, будто ежедневная перевозка потерявшихся людей – часть его должностных обязанностей.

Ария попыталась вежливо отказаться:

– Нам неудобно… мы тут как бы… с пустыми руками…

Но старик лишь отмахнулся большой ладонью:

– Да что вы! Я, признаться, соскучился уж по живым-то. Всё больше соседушка моя – каменные, да тишина. Хорошо иногда людей увидеть. Пойдёмте, пойдёмте. Ночь тут гулять не стоит.

Компания переглянулась – усталость, холод и нехватка связи победили подозрения. Призрак пожал плечами, Саша кивнула, Демид вздохнул, Ария уже легко вскочила на ноги. Они пошли за стариком по узкой тропинке меж старых надгробий. Листья шуршали под ногами. Степан рассказывал, не оглядываясь:

– Я тут всю жизнь, можно сказать. Тут родился – тут и сторожу. Когда-то кладбище большое было, людей много ходило… а сейчас всё старое стало, заброшенное. Живые сюда редко приходят. Да и что им тут делать? А мне вот нравится. Жизнь и смерть – они ведь рядом всегда идут, под ручку. Просто не все это чувствуют.

Саша поёжилась. Призрак посмотрел на неё и едва заметно подтолкнул локтем – ничего, всё нормально. А впереди, в глубине темнеющего леса, уже мелькал тёплый свет маленькой сторожки.

Степан открыл дверь сторожки так, будто впускал долгожданных гостей, а не случайных путников, застрявших посреди ночи на старом кладбище. Внутри было удивительно уютно: маленькая, тёплая комнатушка, стены увешаны старыми фотографиями, почетными грамотами, какими-то пожелтевшими вырезками из газет. На столе – аккуратно расставленные кружки, стопка книг, старый радиоприёмник. Пахло древесным дымом и чем-то домашним, может, сухими травами.

– Проходите, садитесь, – сказал Степан и тут же закружил по комнате. – Сейчас самовар поставлю. Чаю горячего попьёте.

Он делал всё быстро, ловко, будто ему было лет сорок, а не столько, сколько выдавали седина и глубокие морщины. Самовар зашипел, занялся ровным гулом. Степан показал рукой в сторону небольшой комнатки с двумя кроватями:

– Там можете отдохнуть. Если кто устал – ложитесь. Тепло будет, не замёрзнете.

Демид и Саша как раз обменялись коротким взглядом – напряжённым, будто что-то невидимое стояло между ними стеной. Он тихо сказал:

– Пойдём. Надо хоть немного выспаться.

Саша лишь кивнула, не споря, и они ушли в выделенную комнату. Дверь закрылась – мягко, но с заметной тяжестью. А в общей комнате, под светом лампы, жизнь вдруг стала теплее.

Ария, сидя на лавке, подалась ближе к Степану и с живым, искренним интересом поддерживала разговор. Она слушала так, словно каждое его слово было драгоценным, иногда задавала уточняющие вопросы – и старик словно расцветал. С каждым глотком чая у него становилось больше энергии и воспоминаний.

Он рассказывал о том, как в молодости работал лесником, как попадал в передряги в тайге, как потом вернулся сюда – к могилам, к тишине, которая стала родной. Как закаты на кладбище иной раз красивее городских салютов. Как один раз нашёл заблудившегося мальчишку, а однажды – старую собаку, которая пришла умирать к хозяину.

Женя сидел рядом с Арией, сначала просто слушал вполуха. Но потом вдруг поймал себя на том, что втягивается. Что истории старика – вовсе не нудные, не затянутые, а по-своему захватывающие. И в какой-то момент он понял, что Морок слушает не потому, что ей скучно или потому что надо – ей действительно не всё равно. Она всегда умела так: создавать пространство, в котором другому человеку тепло.

Призрак украдкой бросил на неё взгляд. Ария легко улыбнулась старику, поправила прядь волос за ухо и спросила что-то ещё – и Женя уловил это тёплое, мягкое ощущение… присутствия. Будто рядом был человек, который светится изнутри.

Степан, кажется, и правда давно не разговаривал с живыми людьми. Его глаза стали влажными от эмоций, но он говорил и говорил, будто боялся упустить шанс выговориться за годы тишины.

Часы тикали. Самовар тихо потрескивал. За окном шумел ветер в кронах старых деревьев, но здесь, в сторожке, было неспешное, уютное спокойствие.

И только одна дверь оставалась закрытой – та, за которой спали Демид и Саша, словно отделённые не только стеной, но и недосказанностью между ними.

Степан говорил долго и неспешно – так рассказывают люди, которым редко выпадает слушатель. Его голос был ровным, мягким, будто потрескавшийся, но тёплый старый деревянный пол, и каждая история ложилась в пространство сторожки как часть самой атмосферы ночи. За окнами уже давно лёг туман, фонари у ворот кладбища тлели жёлтым светом, и казалось, что мир сузился до маленького деревянного домика, где пахло сухими травами, старым самоваром и чуть-чуть – сырой землёй.

Часы пробили два. Глухо, будто из другой эпохи. Призрак в очередной раз поднял глаза – и увидел, как дверь скрипит, пропуская в комнату Демида.

Багров шагнул внутрь тихо, как будто старался никого не тревожить, но тревога всё равно шагала вместе с ним. Волосы растрёпаны, футболка помята, тень на лице – не от усталости, а от какой-то внутренней тяжести. Он сел к столу, наливая себе чаю так медленно, будто чайник был наполнен ртутью. Несколько раз бросил взгляд на закрытую дверь комнаты, откуда вышел. Каждый взгляд будто резал его самого. Призрак уловил это мгновенно – и так же мгновенно понял: между ним и Сашей случилось что-то серьёзное. Но сейчас, в комнате, где старик рассказывал о своей молодости, где воздух был насыщен спокойствием и домашним уютом, Женя решил не лезть. Он просто слушал.

Степан же, казалось, только набирал обороты. Он рассказывал, как в юности работал на пароходе, как ночевал на сеновале у дальнего родственника, как однажды зимой заблудился в сугробах по колено и выжил только благодаря чужой собачонке, которая вытащила его за куртку к дороге. Его глаза сияли при воспоминаниях – усталые, морщинистые, но светлые, будто он видел перед собой всё пережитое прямо сейчас.

Ария сидела чуть ближе к столу, чем остальные, и слушала так внимательно, будто судьба старика была для неё книгой, которую она боялась закрыть слишком рано. Она кивала, задавала вопросы, не перебивая – и делала это так естественно, что казалось, что именно ради такого разговора Степан и хранил здесь тишину все эти годы. Женя заметил это – заметил искренность, с которой она интересуется каждой деталью, каждой эмоцией старика, – и впервые за весь вечер ощутил что-то мягкое, тёплое, даже немного странное. Интерес. Настоящий.

И тут Ария, словно невзначай, в паузе между историями спросила:

– А вам тут всего хватает, Степан? Вы один здесь… может, что-то нужно?

Старик по привычке отмахнулся – ладонью, шершавой как кора дуба:

– Да что вы, девонька. Мне много не надо. Хлебушек есть, чай есть… Сахару бы, да масло почти всё вышло. Круп тоже маловато стало… А чтоб пополнить – в город идти надо, а ноги уже не те. Да ничего, прорвусь. Привык я. Живу, не жалуюсь.

Он улыбнулся. И в этой улыбке было так много тихой стойкости, что даже Демид, хмурый и отстранённый, чуть поднял взгляд. Ария посмотрела на стола, потом на Демида, потом снова на Степана – и улыбнулась так, что Женя понял: сейчас что-то будет.

– Я скоро вернусь, – сказала она.

И прежде чем кто-то успел спросить, куда именно она собралась возвращаться в два часа ночи, она легко, но решительно схватила Демида за рукав.

– Пойдём, – бросила она, и это даже не был вопрос.

Багров, будто не сразу поняв, что происходит, поспешно убрал кружку, встал и, со смесью усталости и покорности, позволил утащить себя в соседнюю комнату. Дверь закрылась. Разговор на секунду стих.

Степан налил себе свежего чая, словно ничего необычного не произошло. Призрак снова поддержал беседу – и разговор стал ещё спокойнее, глубже. Старик рассказал о первых годах работы на кладбище, о людях, что приходили сюда плакать, молиться или просто сидеть в тишине. О том, как странно – жить среди могил и никогда не чувствовать одиночества.

Женя слушал. Ему неожиданно действительно нравилось.

А за стеной, среди тени, пыли, старых вещей и тишины ночи, Ария уже вытаскивала из рюкзака то, что приготовила заранее – а Демид стоял напротив, медленно массируя переносицу и устало спрашивая:

– Ну и во что ты меня хочешь втянуть, Морок?..

Глава 38

Демид вел машину так, будто давил педаль не ногой, а всем накопившимся за ночь раздражением. Фары рвали темноту, лес тянулся мимо бесконечным коридором из стволов, а в салоне стояла такая тишина, что слышно было, как напряжённо потрескивает пластик панели на кочках.

Александра сидела на пассажирском сиденье с выражением холодного недовольства, облокотившись локтем о дверь и глядя куда-то в глубь тёмной дороги. Нижняя губа подрагивала – сдерживала эмоции. Демид чувствовал это боковым зрением и лишь сильнее сжимал руль.

Он тяжело выдохнул, будто решаясь на что-то неприятное, и, не отрывая взгляда от дороги, произнёс:

– Ты всё не так поняла.

Саша усмехнулась. Сухо, колко, как нож по стеклу.

– Ну да. А что ещё ты мог сказать, Демид? Конечно, я всё поняла не так.

Его пальцы дёрнулись на руле. Вот за что он терпеть не мог такие разговоры – в них не было выхода. И всё это… всё это устроила Ария. Своим «идите вдвоём, вам стоит поговорить», со своим хитрым взглядом и возмутительным умением вмешиваться туда, где её не просят. Он мысленно выругался. Морок умела не только улыбнуться, но всё же все проблемы словно материализовывались сами собой.

– Чёртова Ария… – пробормотал он себе под нос и закатил глаза, чтобы хоть как-то выпустить пар.

Саша вздёрнула бровь, но ничего не ответила. Лишь ещё сильнее отвернулась к окну, будто там было что-то интереснее его попыток объясниться.

Демид на секунду оторвал руку от руля, провёл ладонью по лицу и тихо сказал:

– Саша… я непостоянен. Это факт. У меня… было много женщин. Очень много. – Он сделал паузу. – И я никогда не был лучше, чем есть. Но ты… ты другая. Чистая. Светлая. Слишком… идеальная.

Он не знал, что именно хотел этой фразой – объяснить? Предупредить? Оттолкнуть? Уменьшить собственную вину? Но Александру это не тронуло. Она повернула к нему лицо – спокойное, отстранённое, ледяное – и него глаза блеснули чем-то обиженным, почти усталым. Поставила ладонь на колено, не его – своё – будто фиксируя себя в реальности, чтобы не сорваться.

– И это всё? – тихо спросила она. – Всё, что ты хотел сказать?

И в этой тишине, наполненной шумом двигателя и холодным светом фар, Демид впервые понял: его слова – совсем не те, которые ей были нужны.

– Я просто… не уверен, что у нас вообще могут получиться отношения, – произнёс Демид хрипло, будто каждое слово давалось ему с усилием. – И я не хочу быть тем, кто разобьёт тебе сердце. Ты этого не заслуживаешь.

Он говорил искренне, но одновременно – так, как обычно говорит человек, заранее ожидающий поражения. Будто бы оправдываясь за то, что даже не попробовал.

Саша медленно повернула к нему голову. Лицо её было спокойным, но в глазах вспыхнул тот опасный огонёк, который раньше Демид считал просто упрямством. Теперь понял – это обида, глубокая и режущая, как холодный воздух за окном.

– Ты самовлюблённый эгоистичный человек, Демид, – сказала она ровно, почти тихо, но каждое слово ударяло точнее пощёчины. – И именно в этом правда. Ты умеешь любить только себя. Всё остальное – красивый набор слов, чтобы не выглядеть хуже, чем ты есть.

Его будто прижало к сиденью. Он молчал. Пару секунд. Пять. Десять. Только фары прорезали тьму, а мотор тянул машину вперёд, как будто не замечая, что в салоне сворачивается чья-то вера в кого-то.

Наконец Демид тихо, почти буднично сказал:

– Да. Ты права. Во всём. Стало легче?

Саша резко отвела взгляд, будто не желая, чтобы он видел, как блеснули её глаза.

– Да пошёл ты, – бросила она глухо и отвернулась к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло.

Демид сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Вздохнул – тяжело, устало, так, будто выдохом пытался стравить чувство, для которого в его жизни давно не было места.

Машина неслась по ночной дороге, а тишина между ними становилась всё толще, плотнее, тяжелее. Демид резко повёл плечом, будто сбрасывая с себя невидимое давление, и раздражённо бросил:

– Если я тебе настолько противен, зачем ты вообще согласилась сниматься в этом проекте?

Саша обернулась к нему так стремительно, что её волосы слегка взметнулись. В её взгляде полыхало раздражение – не вспышка, а накопившийся огонь, тот, который держали внутри слишком долго.

– Почему? – переспросила она, почти усмехнувшись, но горько. – Потому что я оплачиваю учёбу. Потому что ты, Демид, поставил меня в положение, когда я рисковала потерять работу, – её голос дрогнул, но не слабостью, а злостью. – А раз за шоу доплачивают, то я смогу закончить курс, уволиться и забыть об «Идоле» как о страшном сне.

Она подалась вперёд, будто бросая ему вызов.

– Потому что мне надоело терпеть капризы музыкантов, их непомерное эго и их уверенность, что весь мир вращается вокруг них.

Демид едва заметно качнулся назад – не физически, но внутренне. Словно она ударила не по лицу, а по чему-то куда более уязвимому, о чём он никогда не задумывался. Он всегда воспринимал шоу как игру, забаву, вызов… Но не как чью-то необходимость. Не как чью-то попытку удержаться на плаву. И впервые ему стало по-настоящему стыдно.

Слова застряли в горле. Простое «прости» звучало бы жалко, каким-то мелким, неподходящим к тому, что творилось между ними. Он так и не сказал ничего.

Машина мягко притормозила у входа в круглосуточный магазин. Свет ламп ударил в салон, резкий и белый – будто высветил между ними пустоту, которую уже не заклеить красивыми фразами.

Саша первой распахнула дверь, выскочила наружу почти стремительно – ей нужно было пространство, воздух, расстояние. Ещё миг – и она скрылась за стеклянными дверями магазина. Демид остался сидеть за рулём, смотря ей вслед. Тяжёлое чувство опускалось в грудь, как камень, – что-то новое, неприятное, слишком честное.

И впервые он не знал, как это исправить.

Глава 39

Александра методично, почти механически, укладывала продукты в тележку – пачки макарон, рис, гречку, несколько банок тушёнки, сахар, чай, масло. Она действовала так, будто выполняла расписанную по пунктам операцию, и ни на секунду не позволяла себе подумать о Демиде. Щёки её всё ещё горели гневом, руки двигались резче обычного, и даже звук шуршания пакетов казался раздражённым.

Демид шёл чуть позади, наблюдая, как она перемещается между рядами – вся собранная, колючая, будто еж, ощетинившийся от любого прикосновения. Он не привык к тому, что его игнорируют. И уж точно не привык к тому, что его слова ранят кого-то по-настоящему.

Девушка нагнулась за мешком крупы, поставила его в тележку, и в этот момент Демид сделал шаг вперёд, будто переступая невидимую грань.

– Саша… – начал он, но она тут же отвернулась, почти демонстративно.

Этой секунды хватило. Он перехватил её за талию – аккуратно, но решительно, не позволяя ей снова отойти. Она резко обернулась, возмущённо вскинув брови, но Демид уже развернул её к себе лицом, приблизился так быстро, что она лишь успела вдохнуть. И поцеловал.

Не осторожно, не извиняясь – а так, будто хотел разорвать эту ледяную стену между ними силой. Глубоко, резко, настойчиво, словно пытаясь сказать то, что словами у него не выходило.

Саша дернулась, попыталась упереться ему в плечи, ладони несколько раз больно ударили его, но он только крепче удержал её, не позволяя отстраниться. И вдруг сопротивление исчезло.

Будто что-то внутри сорвалось с цепи – вся боль, злость, разочарование вылились в такой же яростный, но уже совсем другой порыв. Страсть накрыла её, внезапная, горячая, обжигающая.

Она схватила Демида за ворот куртки, притянула ближе и ответила – с той же силой, с отчаянным желанием, будто боялась, что если отпустит, то потеряет навсегда.

Поцелуй стал взаимным – ярким, резким, почти хищным, таким, что мир вокруг, ряды с крупами, тележка, даже их собственные обиды – на мгновение исчезли.

Демид целовал её так, будто растворялся в этом мгновении, будто каждая секунда, пока её губы были под его, значила больше, чем что-либо ещё. Губы Саши оказались мягкими, тёплыми, сладкими – сладкими так, что он почувствовал, как внутри всё сжимается, будто она пленила его одним единственным движением.

Она отвечала – сначала робко, будто проверяя себя, потом всё смелее, горячее, впуская его, цепляясь за него, притягивая ближе. И Демид в этот момент вдруг понял, что теряет почву под ногами. Эта девушка, такая неприступная, правильная, аккуратная… – она сейчас таяла в его руках, и именно это сбивало ему дыхание.

Она затуманивала его разум. Сбивала все мысли. Рушила все его уверенные слова о том, что «ничего не получится». Он хотел её – хотел отчаянно, жадно, неправильно. И не понимал – это сейчас? Или он с самого начала был обречён хотеть её? Саша внезапно прижалась ближе, её пальцы осторожно поднялись к его затылку, скользнули в волосы – и это прикосновение было настолько интимным, что у него почти подогнулись колени. Она вплела пальцы в его волосы и потянула чуть на себя, будто не желая отпускать.

Демид низко, хрипло, почти хищно рыкнул – звук сорвался сам, неожиданно даже для него. Потому что это было слишком приятно. Слишком правильно. Слишком опасно. Он крепче сжал её талию, притянул, ощущая её дыхание, её тепло, её податливость в его руках.

И внутри него вдруг промелькнула мысль, колючая, тревожная. А точно ли он поступает правильно? Точно ли не разрушит её? И… что, чёрт возьми, она делает с ним, что он готов забыть всё, лишь бы её не отпускать? И в то же время – он не смог оторваться. Не смог дышать без неё. Не смог отступить.

Он сам не понимал, что творится внутри. Чувства накатывали слоями – острыми, мягкими, пугающими, правильными. Слишком сложными и слишком простыми одновременно. Он хотел её – и боялся. Тянулся – и отступал. Горел – и не знал, что будет дальше.

Демид медленно оторвался от её губ, будто каждое дополнительное мгновение рядом было сладкой пыткой. Коснулся её лбом, прижимаясь едва заметно, чтобы она чувствовала его дыхание, слышала, как сбилось сердце.

Он тяжело, рвано вдохнул и хрипло сказал:

– После шоу… мы обязательно всё решим. Обязательно, слышишь? В спокойной обстановке, всё нормально решим, – Его голос дрогнул. – Ты… слишком много во мне вызываешь. Слишком сильных эмоций. Я сам себя не понимаю. И я боюсь… – он стиснул челюсть, – я боюсь тебе навредить.

Саша подняла на него глаза – растерянные, мокрые от недавней боли, всё ещё уязвимые. И в то же время – она светилась. От него. От того, что он сказал. От того, что он не отвернулся.

Она нервно кивнула, шумно сглотнула, облизнула губы – будто возвращая его вкус, неосознанно.

– Морок… с Призраком… ждут, – напомнила она тихо, почти шепотом, будто не хотела разрушать хрупкий пузырь из тепла и дыхания между ними.

Демид мягко усмехнулся. Наклонился. Быстро, но нежно коснулся её губ – коротким, тёплым, обещающим поцелуем.

– Пошли, – выдохнул он, будто это было самое естественное в мире.

Так и пошли к кассе – вплотную, рядом, в полупрозрачных объятиях друг друга. Саша чуть прижималась плечом. Демид держал ладонь у её талии, будто охраняя. И впервые за весь день… Им обоим было легче дышать.

Пакеты глухо осели в багажнике, крышка хлопнула, и через минуту они уже выехали со стоянки, мягко вкатившись на ночную дорогу. Фары резали темноту, туман ложился на асфальт полупрозрачной пеленой, и машина будто плыла по нему, словно по молоку.

В салоне стояла тишина – добрая, тёплая. Та самая, где не нужно слов, чтобы чувствовать близость. Демид вёл уверенно, но чуть быстрее обычного. И почти сразу положил ладонь Саше на бедро – легко, будто невзначай, но притягательно. Большой палец гладил её сквозь ткань джинсов, едва касаясь, будто он боялся спугнуть что-то хрупкое, что только-только появилось между ними.

Саша улыбалась – по-настоящему, мягко. Смотрела на дорогу впереди, но всё её тело говорило: она рядом, она дышит спокойно, она ему доверяет. И будто всё, что было до этого – все крики, обиды, боль – растворилось в ночи. Но Багров внутри ощущал другое.

Его пальцы продолжали гладить её бедро, но взгляд зацепился о линию дороги – мрачную, безлюдную, уходящую в лес. И в глубине груди что-то давило. Нехорошее предчувствие. Тяжёлое, вязкое. Так не бывает просто. Не бывает легко. Не с ним. И не с ней – слишком правильной, слишком светлой для его хаоса.

Она скользнула пальцами по его руке – тихо, благодарно. И улыбнулась ещё шире, почти счастливо. А Демид поймал её ладонь, сжал. И вдруг понял, что этой тишины ему мало. Что именно сейчас – когда рядом Саша, когда ночь спокойна, когда дорога проста – он боится больше всего. Боится, что всё опять сломается. Боится, что она снова заплачет из-за него. Боится, что он не сможет удержать то, что так быстро выросло между ними.

Не всё так просто, – глухо отозвалось внутри. Но он молчал. И продолжал гладить её бедро, будто этим движением пытался удержать хрупкий покой… хотя бы на несколько лишних минут.