Текст книги "Непорочная вдова (ЛП)"

Автор книги: Виктория Холт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Ей нечего бояться. Генрих согласится на этот брак, – улыбнулся Айяла. – Для него это выход. Он никому не позволит забрать у него сто тысяч крон.

Они достигли ворот дворца.

Эрнан Дуке въехал внутрь, сопровождаемый Пуэблой с одной стороны и Айялой с другой; и вскоре после этого Пуэбла и Айяла представили его королю, который с готовностью проводил его в малую палату, где они могли обсудить вопрос будущего инфанты наедине.

***

В уединении Дарем-хауса Катарина и не подозревала, что посланник ее родителей прибыл в Англию со столь важными документами, влияющими на ее будущее.

Она чувствовала покой, ибо была уверена, что очень скоро начнет готовиться к путешествию обратно в Испанию. В своих покоях, окна которых выходили на Темзу, она почти верила, что вернулась домой. Здесь она сидела с тремя своими фрейлинами, которые были ей дороги, и они вышивали, как делали бы это в своей стране.

Она почти верила, что в любой момент ее позовут в покои матери в этом самом дворце, и что, выглянув из окна, она увидит не оживленную лондонскую реку с ее баржами, паромами и лодочниками, перекрикивающимися на английском языке, а далекие Сьерра-де-Гвадаррама или кристально чистые воды Дарро.

А пока она могла жить в Дарем-хаусе, словно в испанском Алькасаре, и ждать призыва вернуться домой.

Мария де Рохас стала еще красивее за последние недели. Мария была влюблена в англичанина. Франческа де Карсерас лишь притворялась, что шьет, потому что ненавидела сидеть смирно и не любила иглу; жизнь в Дарем-хаусе казалась ей утомительной, она жаждала веселья, и лишь мысль о том, что скоро они вернутся в Испанию, позволяла ей терпеть это. Мария де Салинас работала молча. Она тоже была счастлива, полагая, что скоро они уедут в Испанию.

Франческа, которая никогда не могла долго держать свои мысли при себе, вдруг выпалила:

– Мария де Рохас желает поговорить с Вашим Высочеством.

Мария де Рохас слегка покраснела, а Мария де Салинас тихо произнесла в своей спокойной манере:

– Не стоит колебаться. Ее Высочество поможет тебе, я уверена.

– В чем дело? – спросила Катарина. – Ну же, Мария, расскажи мне.

– Она влюблена! – воскликнула Франческа.

– В дона Иньиго? – спросила Катарина.

Мария де Рохас густо покраснела.

– Вовсе нет.

– А, значит, в англичанина, – сказала Катарина. – Он отвечает тебе взаимностью?

– Истинно так, Ваше Высочество.

– И ты желаешь выйти за него замуж?

– Желаю, Ваше Высочество; и его дед согласен на наш брак.

– Потребуется согласие короля Англии, – заметила Катарина, – и моих родителей.

– Мария думает, – сказала Мария де Салинас, – что если Ваше Высочество напишет королю и королеве Испании, сообщив им, что граф Дерби – великий английский вельможа, а его внук достоин нашей Марии, они с готовностью дадут свое согласие.

– И ее приданое тоже, – вставила Катарина. – Можешь положиться на это, Мария, я немедленно напишу родителям и попрошу их сделать все необходимое.

– Ваше Высочество так добры ко мне, – с благодарностью прошептала Мария. – Но также потребуется согласие короля Англии.

– Его будет легко получить, – ответила Франческа, – если сначала обратиться к графине Ричмонд. Ее мнение имеет для короля Англии больший вес, чем чье-либо другое.

– Попроси своего возлюбленного уладить английскую сторону дела, – сказала Катарина. – Что до меня, я напишу родителям без промедления.

Мария де Рохас опустилась на колени и, взяв руку Катарины, поцеловала ее с драматическим чувством.

Франческа рассмеялась, а Мария де Салинас улыбнулась.

– Как это чудесно – быть влюбленной! – воскликнула Франческа. – Как бы я хотела, чтобы это случилось со мной! Но есть одна вещь, которой я обрадовалась бы больше.

– Чему же? – спросила Катарина, хотя уже знала ответ.

– Возвращению домой, Ваше Высочество. Покинуть эту страну и вернуться домой, в Испанию.

– Ах да, – вздохнула Катарина. – Кто из нас не чувствует того же – кроме Марии, у которой есть веская причина желать остаться здесь. Приготовьте мой письменный стол. Я немедленно напишу родителям и испрошу их согласия.

Мария де Рохас с готовностью повиновалась, и три фрейлины встали вокруг стола Катарины, пока та писала.

– Вот! – сказала Катарина. – Готово. Как только гонец отправится в Испанию, он заберет это с собой вместе с другими важными документами.

– Ни один из них не важен так, как этот, Ваше Высочество, – воскликнула Мария де Рохас, беря письмо и целуя его.

– Значит, когда мы уедем в Испанию, мы оставим тебя, – сказала Катарина. – Мы будем скучать по тебе, Мария.

– Ваше Высочество будет так счастливо вернуться домой – как и остальные, – что вы все забудете Марию де Рохас.

– А какое ей будет до того дело? – спросила Франческа. – Она будет счастлива со своим английским лордом, которого любит достаточно сильно, чтобы попрощаться с Испанией и принять эту страну как свою собственную навеки.

– Это, – серьезно ответила Катарина, – и есть любовь.

***

Доктор де Пуэбла нанес визит в Дарем-хаус. Инфанта не желала его видеть. Он был ей крайне неприятен, и хотя она всегда была рада видеть Айялу, маленький марран раздражал ее; а поскольку она знала, что над ним насмехается весь английский двор, ей было стыдно за него.

Пуэбла прекрасно это осознавал, но не слишком расстраивался; он привык к презрению и полагал, что останется на своем посту дольше, чем дон Педро де Айяла, по той простой причине, что был полезнее Государям и что король Англии считал его таким хорошим другом, каким только может быть иностранный посол.

Его адвокатский склад ума требовал знать правду относительно брака инфанты. Был ли брак консуммирован или нет – это казалось ему делом огромной важности, ибо, если нет, получить диспенсацию от Папы было бы куда проще. Он был полон решимости выяснить это.

А кто мог знать правду лучше, чем духовник Катарины? Поэтому, прибыв в Дарем-хаус, Пуэбла пришел не к Катарине и даже не к донье Эльвире, а к духовнику Катарины – отцу Алессандро Джеральдини.

Джеральдини был в восторге от того, что Пуэбла его разыскал. Вместе со всеми он притворялся, что презирает этого человека, но знал о власти Пуэблы и чувствовал, когда посол пришел к нему, что сам приобретает большую значимость. Разве Торкемада не начинал как духовник королевы? И посмотрите, какой властью он обладал! Хименес де Сиснерос был еще одним примером скромного монаха, ставшего великим человеком. Хименес считался самым могущественным человеком в Испании в это время – после Государей, разумеется.

Джеральдини с гордостью принял Пуэблу.

Хитрый Пуэбла прекрасно понимал чувства монаха и решил воспользоваться ими.

– Я хотел бы узнать ваше мнение по весьма деликатному вопросу, – начал Пуэбла.

– С радостью выскажу его.

– Речь идет о браке инфанты. Кажется весьма странным, что двое молодых людей могли быть женаты и не консуммировать брак.

Джеральдини кивнул.

– Поскольку король запретил консуммацию, почти наверняка инфанта упомянула бы на исповеди своему священнику, если бы она и ее муж ослушались воли короля.

Джеральдини напустил на себя мудрый вид.

– Исповедник – единственный наперсник, которому можно поведать то, что хранится в тайне от всего мира. Не так ли?

– Истинно так.

– Следовательно, если кто и знает, что произошло в брачную ночь инфанты, так это, скорее всего, вы сами. – Маленький священник не мог скрыть гордости, светившейся в его глазах. – Именем Государей прошу вас, скажите мне, что произошло.

Джеральдини заколебался. Он знал: если он скажет правду и признается, что не знает, то перестанет представлять для Пуэблы какую-либо важность; а этого он вынести не мог. Ему хотелось видеть себя наперсником инфанты, человеком, которому суждено играть роль в испанской политике.

– Видите ли, – продолжал Пуэбла, заметив нерешительность, – если брак был консуммирован и этот факт скрыли, булла о разрешении от Папы может оказаться недействительной. Необходимо изложить Его Святейшеству все факты. Нам нужна правда, и вы – тот человек, который может ее дать. Вы знаете ответ. Ваше особое положение позволяет вам знать его. Молю вас, дайте мне его сейчас.

Поскольку признать неведение было выше сил Джеральдини, почему бы ему не высказать догадку? Молодая чета провела брачную ночь вместе, согласно обычаю. Конечно, они должны были консуммировать брак. Это было лишь естественно.

Джеральдини помедлил лишь секунду, а затем решился.

– Брак был консуммирован, – заявил он. – Вероятно, он окажется плодотворным.

Пуэбла покинул Дарем-хаус со всей поспешностью. Сначала он отправил письмо Государям, а затем разыскал членов Королевского совета.

Именно на это он и надеялся. Он любил четкие факты. Если инфанта носит во чреве наследника Англии, то в ее положении в королевстве Генриха больше не может быть сомнений.

Убеждение, что брак не был консуммирован, было крайне опасным. Это порождало бы бесконечные догадки.

Поэтому Пуэбла был очень рад объявить, что Артур и Катарина сожительствовали и что есть надежда на плоды их союза.

***

Донья Эльвира держала в руке письмо, которое достала из ящика своего стола, куда незадолго до этого поспешно его спрятала.

Гонец уехал и был уже на полпути к побережью с письмами, которые вез из Англии в Испанию.

– А это, – сказала себе Эльвира, – не будет одним из них.

Она собиралась сжечь его на пламени свечи, как только покажет Иньиго и даст ему понять, что он должен действовать быстрее. Очевидно, он был медлителен в ухаживаниях, раз позволил Марии де Рохас предпочесть ему этого англичанина.

Ей хотелось бы знать, каким образом англичанин получил возможность ухаживать за Марией де Рохас! Явно в доме завелись предатели. Она, донья Эльвира Мануэль, и только она одна должна здесь править; и будь ее власть абсолютной, Мария де Рохас обменивалась бы с англичанином разве что взглядами.

Она подозревала троих в попытках отлучить от нее Катарину. Первым был этот зловредный маленький священник, который в последнее время слишком много о себе возомнил; вторым – дон Педро де Айяла, чья циничная и разгульная жизнь вызывала у нее неодобрение; и, конечно же, как и все люди благородной крови, она не любила Пуэблу.

Она пошлет за Иньиго. Она покажет ему письмо, написанное рукой Катарины, с просьбой о приданом для Марии де Рохас; и она даст ему понять, что ее сын не должен позволять другим обходить себя.

Она позвала одного из пажей, но в тот же миг дверь распахнулась, и в комнату вошел ее муж, дон Педро Манрике. Он был явно в смятении, и донья Эльвира временно забыла о Марии де Рохас и ее любовной интриге.

– Ну, – потребовала она, – что с тобой стряслось?

– Ясно, что ты еще не слышала этот слух.

– Слух! О чем речь?

– Это касается инфанты.

– Говори немедленно, – потребовала донья Эльвира, ибо ожидала от мужа такого же мгновенного повиновения, как и от остальных домочадцев.

– Пуэбла сообщил членам Совета, что брак был консуммирован и что есть все надежды на то, что инфанта понесла.

– Что?! – вскричала Эльвира, побагровев от ярости. – Это ложь. Инфанта такая же девственница, какой была в день своего рождения.

– Так верил и я. Но Пуэбла заявил членам Совета, что это не так. Более того, он написал Государям, сообщая им о том, что, по его словам, является истинным положением дел.

– Я должна немедленно увидеть Пуэблу. Но сперва... нужно остановить гонца. Он везет Государям ложь.

– Я сейчас же отправлю всадника следом за ним, но боюсь, мы опоздали. Тем не менее я посмотрю, что можно сделать.

– Поторопись же! – скомандовала донья Эльвира. – И пусть Пуэблу приведут ко мне немедленно. Я должна остановить распространение этой лжи.

Ее муж поспешно удалился, оставив донью Эльвиру расхаживать по покоям.

Она была уверена, что Катарина все еще девственница. Будь иначе, она бы знала. Они были вместе лишь в брачную ночь, и оба были слишком молоды, слишком неопытны... Кроме того, король объявил о своих желаниях.

Если то, что говорит этот жалкий Пуэбла, – правда, если Катарина носит под сердцем ребенка, то она больше не будет прозябать в изгнании в Дарем-хаусе; она окажется при дворе, и это станет концом правления доньи Эльвиры.

– Она девственница, – громко воскликнула она. – Разумеется, девственница. Я могу в этом поклясться. А если потребуется, можно провести освидетельствование.

***

Доктор де Пуэбла стоял перед доньей Эльвирой и ее мужем. Он был немного встревожен яростью этой женщины. Она была внушительна, и к тому же он знал, что королева Изабелла высоко ее ценит.

– Я хочу знать, – закричала она, – почему вы посмели сказать эту ложь здешним членам Совета и написать о том же Государям?

– О какой лжи речь?

– Вы заявили, что брак был консуммирован. Где вы были в брачную ночь, доктор де Пуэбла? Подглядывали сквозь полог кровати?

– У меня есть достоверные сведения, что брак был консуммирован, донья Эльвира.

– С чьих слов?

– Со слов духовника инфанты.

– Джеральдини! – выплюнула это имя Эльвира. – Этот выскочка!

– Он заверил меня, что брак был консуммирован и что есть надежда на потомство.

– Откуда у него такие познания?

– Предположительно, инфанта исповедалась ему в этом.

– Он лжет. Одну минуту. – Эльвира повернулась к мужу. – Пошлите за Джеральдини, – приказала она.

Через несколько минут к ним присоединился священник. Он был немного бледен; как и все в этом доме, он страшился гнева доньи Эльвиры.

– Итак, – воскликнула Эльвира, – вы сообщили доктору де Пуэбле, что брак между нашей инфантой и принцем Уэльским был консуммирован и что Англия вскоре может ожидать наследника.

Джеральдини молчал, потупив взор.

– Отвечайте мне! – крикнула Эльвира.

– Я... я истинно веровал...

– Вы истинно веровали, как же! Вы истинно гадали. Глупец! И вы смеете лезть в дела, которые выше вашего разумения! Вам место в монастыре, бормотать молитвы в одинокой келье. Таким, как вы, не место в придворных кругах. Признайтесь, что инфанта никогда не говорила вам, что брак был консуммирован!

– Она... она не говорила мне, донья Эльвира.

– И все же вы посмели сказать доктору де Пуэбле, что знаете это наверняка!

– Я думал...

– Я знаю! Вы истинно веровали. Вы ничего не знали. Убирайтесь с глаз моих, пока я не приказала вас выпороть. Вон... живо! Идиот! Подлец!

Джеральдини с облегчением сбежал.

Как только он ушел, Эльвира повернулась к Пуэбле.

– Видите, к чему привело это вмешательство. Если вы желаете знать что-либо касательно инфанты, вы должны обращаться ко мне. Теперь остается сделать только одно. Вы согласны, что этот человек, Джеральдини, ввел вас в полное заблуждение?

– Согласен, – сказал Пуэбла.

– Тогда вы должны немедленно написать Государям, сообщив им, что в новостях, содержащихся в вашем предыдущем документе, нет правды. Если вы поспешите, то, возможно, предотвратите попадание того первого письма в руки их Высочеств. Будем молиться, чтобы прилив был неблагоприятен еще несколько часов. Идите немедленно и исправьте это дело.

Хотя Пуэблу задевал ее властный тон, он не мог не согласиться, что должен поступить так, как она сказала; и он действительно жаждал написать Государям, исправляя свою ошибку.

Он откланялся и немедленно приступил к делу.

Оставшись наедине с мужем, донья Эльвира села за стол и начала писать. Она адресовала письмо Ее Высочеству королеве Изабелле и рассказала о вреде, причиненном отцом Алессандро Джеральдини инфанте. Она добавила, что полагает, будто присутствие дона Педро де Айялы в Англии более не является необходимым для блага Испании. Она заколебалась, думая о Пуэбле. Он был достаточно послушным и готовым признать свою ошибку. Она решила, что любой другой посол, которого Государи сочтут нужным прислать, может оказаться хуже для нее. Слишком большое количество жалоб могло создать впечатление, что ей трудно угодить. Если благодаря этому делу она сможет избавить двор от Джеральдини, она будет удовлетворена.

Запечатывая письмо, она вспомнила о другом послании, которое разгневало ее до того, как она услышала сплетни Джеральдини.

Она взяла его и сунула в руки мужа.

– Прочти это, – сказала она.

Он прочел.

– Но ты же решила... – начал он.

Она оборвала его.

– Я желаю, чтобы Иньиго увидел это. Пусть его приведут сюда немедленно, но сперва отправь это письмо Государям. Я бы хотела, чтобы оно дошло до них по возможности раньше, чем они получат письмо Пуэблы.

Дон Педро Манрике повиновался ей, как привык за время их супружеской жизни; и вскоре вернулся с сыном.

– А, Иньиго, – сказала она, – разве я не говорила тебе, что решила, будто брак с Марией де Рохас будет выгоден для тебя?

– Говорила, матушка.

– Что ж, тогда, возможно, тебе будет интересно прочесть это письмо, которое инфанта написала своим родителям. Это мольба о том, чтобы они дали согласие на брак Марии де Рохас с англичанином и обеспечили ее приданым.

– Но, матушка, вы...

– Читай, – рявкнула она.

Юный Иньиго нахмурился, читая. Он почувствовал, что краснеет. Не то чтобы он так жаждал брака с Марией, но он боялся гнева матери, а казалось, она готова обвинить его – хотя он не совсем понимал за что.

– Ты закончил? – Она забрала у него письмо. – Мы ведь не должны позволять другим обходить нас и уводить добычу у нас из-под носа, не так ли?

– Нет, матушка. Но она желает выйти за англичанина, и инфанта поддерживает ее.

– Похоже на то. – Эльвира задумалась. – Пока мы ничего не будем предпринимать.

– Но тем временем Государи могут предоставить приданое и согласие.

– С чего бы им это делать, – сказала Эльвира, – если они не знают, что об этом просили?

– Но об этом просят в письме инфанты, – заметил ее муж.

Эльвира рассмеялась и поднесла письмо к пламени свечи.

КОНЧИНА ЕЛИЗАВЕТЫ ЙОРКСКОЙ

Долгие весенние и летние дни тянулись для Катарины без особых событий. Она все ждала вызова домой.

Но он не приходил, хотя других отозвали в Испанию. Одним был отец Алессандро Джеральдини, другим – дон Педро де Айяла.

Донья Эльвира объяснила Катарине причины их отъезда. Дон Педро де Айяла, по ее словам, недостоин представлять Испанию в Англии. Он вел слишком плотский образ жизни для посла, да к тому же епископа. Что до Джеральдини, то он распускал клевету о самой инфанте, и за это она потребовала его отзыв.

– Ее Высочество ваша матушка заявляет, что он и впрямь недостоин оставаться в вашей свите. Благодарю святых, что мне вовремя открылось его вероломство.

– Что он говорил обо мне? – пожелала узнать Катарина.

– Что вы понесли.

Катарина залилась краской от такого предположения, а Эльвира почувствовала уверенность: если дело когда-нибудь дойдет до освидетельствования, ее правота подтвердится.

– Я надеялась, матушка пришлет за мной, – скорбно произнесла Катарина.

Эльвира покачала головой.

– Моя дорогая, почти наверняка вас ждет еще один брак в Англии. Неужели вы забыли, что у короля есть еще один сын?

– Генрих! – прошептала она и подумала о дерзком мальчишке, который вел ее к алтарю, где ждал Артур.

– А почему бы и нет?

– Он всего лишь мальчик.

– Немногим моложе вас. Когда он немного повзрослеет, это не будет иметь большого значения.

Генрих! Катарина была поражена и немного напугана. Ей хотелось сбежать от Эльвиры, чтобы обдумать эту перспективу.

В ту ночь она не могла уснуть. Мысли о Генрихе преследовали ее, и она не знала, рада она или напугана.

Она ждала новостей об этом, но их не было.

Было так трудно узнать, что происходит дома. До нее долетали лишь обрывки вестей. Война за Неаполь, которую ее родители вели против короля Франции, шла для них не слишком удачно. Именно поэтому, полагала она, король Англии медлил с помолвкой с сыном. Если Государи в затруднении, он может заключить с ними более жесткую сделку. Он не забывал, что выплачена лишь половина ее приданого.

Так шли месяцы без особых новостей. Она обнаружила, что у нее совсем мало денег – не хватало даже на оплату слуг. Она беспокоилась о приданом Марии, ибо из Испании не было вестей на этот счет.

Король Англии заявил, что она не имеет права на треть имущества своего покойного мужа, поскольку вторая половина ее приданого не выплачена. Ей нужны были новые платья, но денег на их покупку не было. У нее были драгоценная посуда и украшения, составлявшие тридцать пять тысяч крон; могла ли она их заложить? Она не смела этого сделать, зная, что они присланы из дома как часть приданого; но если у нее нет денег, что ей делать?

Временами она чувствовала себя брошенной, ибо ей не дозволялось появляться при дворе.

– Она вдова, – говорил король Англии. – Ей подобает пожить некоторое время в уединении.

Генрих обратил взор на континент. Возможно, поскольку французы, казалось, одерживали победу над испанцами, брак его сына с Францией или с домом Максимилиана был бы выгоднее союза с Испанией.

Тем временем в Англии жила дочь Изабеллы и Фердинанда – принцесса, но без гроша, жена, но не жена, фактически заложница хорошего поведения своих родителей.

Его не касается, что она терпит нужду, говорил король. Нельзя ожидать, что он будет платить содержание женщине, чье приданое не выплачено.

К ней приходил Пуэбла, печально качая головой. Он тоже не получал денег из Испании. К счастью, у него были иные средства к существованию в Англии.

– Они тратят каждый мараведи на войны, Ваше Высочество, – говорил он. – Нам поневоле приходится быть терпеливыми.

Иногда Катарина плакала, засыпая, когда фрейлины оставляли ее одну.

– О матушка, – рыдала она, – что происходит дома? Почему ты не пришлешь за мной? Почему не вызволишь меня из этой... тюрьмы?

***

Приближалось рождество. Целый год, думала Катарина, прошел с тех пор, как она приехала в Англию, и за это время она вышла замуж и овдовела; и все же казалось, что она была узницей в Дарем-хаусе уже очень давно.

Ей не суждено было присоединиться к двору в Ричмонде для рождественских празднеств: она была вдовой, в трауре. Более того, король Англии желал, чтобы испанские Государи знали: он не осыпает их дочь почестями, пока ему все еще причитается половина ее приданого, и он не слишком жаждет заключать новый союз с их Домом.

Мария де Рохас капризничала.

– Нет вестей из дома? – постоянно спрашивала она. – Как странно, что королева не отвечает на вашу просьбу о моем замужестве.

Мария тревожилась, ибо, запертая в Дарем-хаусе, не имела возможности видеть своего возлюбленного. Она гадала, что с ним происходит и по-прежнему ли он жаждет свадьбы.

Франческа заявляла, что сойдет с ума, если им придется оставаться в Англии намного дольше; даже кроткая Мария де Салинас проявляла беспокойство.

Но дни шли, похожие один на другой, и Катарина почти потеряла счет времени, зная лишь, что с каждой неделей она должна членам своего двора все больше и больше, что грядет Рождество, а у них нет денег ни на празднества, ни на подарки, ни даже на то, чтобы немного украсить рождественский стол.

В ноябре королева Елизавета приехала в Дарем-хаус навестить Катарину.

Катарина была потрясена, увидев Елизавету, ибо та сильно изменилась с момента их последней встречи. Королева была на последних сроках беременности и выглядела нездоровой.

Королева пожелала остаться с Катариной наедине, и, когда они сели у огня, Елизавета сказала:

– Мне больно видеть вас такой. Я пришла сказать, как мне жаль, и привезла еды для вашего стола. Я знаю, в каком вы положении.

– Как вы добры! – ответила Катарина.

Королева накрыла руку инфанты своей.

– Не забывайте, что вы моя дочь.

– Боюсь, король не считает меня таковой. Мне жаль, что приданое не выплачено. Я уверена, мои родители заплатили бы, если бы не были сейчас вовлечены в войну.

– Знаю, милая. Войны... кажется, войны идут всегда. Нам в Англии повезло. У нас король, который не любит воевать, и я этому рада. Я видела слишком много войн в своей жизни. Но давайте поговорим о более приятных вещах. Я бы хотела, чтобы вы присоединились к двору на Рождество.

– Нам и здесь будет неплохо.

– Я завидую тишине Дарем-хауса, – сказала королева.

– Скажите, когда ожидается ваше дитя?

– В феврале. – Королева поежилась. – Самый холодный месяц.

Катарина заглянула в лицо старшей женщины и увидела там смирение; она гадала, что это значит.

– Надеюсь, у вас будет принц, – пробормотала Катарина.

– Молитесь, чтобы у меня было здоровое дитя. Я потеряла двоих в раннем возрасте. Так печально, когда они поживут немного и умирают. Столько страданий... лишь ради того, чтобы вынести еще большие страдания.

– У вас осталось трое здоровых детей. Я никогда не видела такого цветущего здоровья, как у Генриха.

– Генрих, Маргарита и Мария... они все отличаются добрым здоровьем, не так ли? Жизнь научила меня не надеяться на слишком многое. Но я пришла говорить не о себе, а о вас.

– Обо мне!

– Да, о вас. Я догадывалась, что вы чувствуете. Вы живете здесь, можно сказать, почти пленницей, в чужой стране, пока строятся планы на ваше будущее. Я понимаю, ибо у меня самой была нелегкая жизнь. Было столько борьбы. Я помню, как матушка увела меня в Вестминстерское убежище. Мои маленькие братья были тогда с нами. Вы слышали, что мы их потеряли... убиты, смею поклясться. Видите ли, я пришла сказать, что сочувствую вам, потому что сама страдала.

– Я никогда не забуду, как вы добры.

– Помните: страдание не длится вечно. Однажды вы покинете эту темницу. Вы снова будете счастливы. Не отчаивайтесь. Вот что я пришла сказать вам.

– И вы проделали путь по такому холоду, чтобы сказать мне это?

– Быть может, это моя последняя возможность.

– Надеюсь, я смогу навестить вас, когда дитя родится.

Королева слабо улыбнулась, и вид у нее был немного печальный.

– Не смотрите так! – вскричала Катарина в нежданной панике. Она думала о своей сестре Изабелле, которая вернулась в Испанию, чтобы родить ребенка, маленького Мигеля, умершего, не дожив и до двух лет. У Изабеллы было некое предчувствие смерти.

Она ожидала упрека от королевы за свою вспышку, но Елизавета Йоркская, знавшая, что случилось с юной Изабеллой, прекрасно поняла ход ее мыслей.

Она встала и поцеловала Катарину в лоб. Этот поцелуй был словно последнее прощание.

***

Настало сретение, и холодные февральские ветры бились о стены дворца в лондонском Тауэре, хотя королева их не замечала.

Она лежала в постели, терзаемая болью, говоря себе: «Скоро все кончится. И после этого, если я выживу, родов больше не будет. Если бы это был сын... о, если бы только это был сын!»

Затем она ненадолго задумалась, сколько королев лежало в этих королевских покоях, и помолилась: «Пусть это будет сын».

«Это должен быть сын, – твердила она себе, – ибо это в последний раз».

Она пыталась отогнать предчувствие, не покидавшее ее с тех пор, как она узнала, что ждет еще одного ребенка. Если бы ее роды могли состояться где угодно, только не в этом лондонском Тауэре, она чувствовала бы себя счастливее. Она ненавидела это место. Иногда, оставаясь одна по ночам, она воображала, что слышит голоса братьев, зовущих ее. Тогда она гадала, не зовут ли они ее из какой-то близкой могилы.

Это был признак ее слабости. Эдуард и Ричард мертвы. В этом она была уверена. То, как они умерли, теперь вряд ли имело для них значение. Вернулись бы они на эту беспокойную землю, даже если бы могли? Зачем? Обличить дядю как убийцу? Сразиться с мужем сестры за корону?

– Эдуард! Ричард! – прошептала она. – Правда ли, что где-то в серых стенах этих башен погребены ваши маленькие тела?

Ребенок приходил в мир. Матери не следует думать о других детях – даже если это ее собственные братья, – которых выгнали из него раньше срока.

«Думай о приятном», – приказала она себе: о прогулке на лодке по реке с фрейлинами, с добрым Льюисом Уолтером, ее баржевиком, и его веселыми гребцами; о рождественских празднествах в Ричмонде. Менестрели и чтецы были занимательнее обычного. Она улыбнулась, вспомнив своего главного менестреля, которого всегда звали маркиз Лоридон. Какой гений! Какая способность доставлять удовольствие! И другие – Жанин Маркурс и Ричард Деноус – обладали талантом почти под стать Лоридону. Ее шут, Патч, был в отличной форме в прошлое Рождество; она беззаботно смеялась над его выходками с Гусем, шутом юного Генриха.

Как доволен был Генрих, что Гусь так блистал. Мальчику льстило, что его шут так же забавен, как шуты короля и королевы.

«Генрих всегда должен быть на первом плане, – размышляла она. – Ну что ж, это качество, которого ищут в короле».

Был еще приятный танец испанской девушки из Дарем-хауса. Елизавета наградила ее четырьмя шиллингами и четырьмя пенсами за выступление. Девушка была искренне благодарна. Бедное дитя, в Дарем-хаусе мало роскоши.

Лицо королевы исказилось от тревоги. «Где все это кончится?» – спросила она себя. Она думала о сыне Генрихе, о его глазах, сияющих гордостью оттого, что его шут Гусь может соперничать с шутами родителей. Она думала об одинокой инфанте в Дарем-хаусе.

«Участь принцев часто печальна», – думала она; а затем времени для размышлений не осталось.

Ребенок вот-вот должен был родиться, и для королевы не осталось ничего, кроме сиюминутной муки.

***

Испытание закончилось, и дитя лежало в колыбели – болезненный ребенок, но все же живой.

Король подошел к постели жены, стараясь не выказать разочарования тем, что она родила девочку.

– Теперь у нас один сын и три славные девочки, – сказал он. – И мы еще молоды.

Королева в страхе затаила дыхание. «Только не снова, – подумала она. – Я не вынесу всего этого снова».

– Да, мы молоды, – продолжал король. – Тебе всего тридцать семь, а мне еще нет сорока шести. У нас еще есть время.

Королева не ответила на это. Она лишь произнесла:

– Генрих, давай назовем ее Катариной.

Король нахмурился, и она добавила:

– В честь моей сестры.

– Да будет так, – ответил король. Вполне допустимо назвать ребенка в честь сестры Елизаветы, Катарины, леди Кортни, которая, в конце концов, была дочерью короля. Он бы не пожелал, чтобы дитя назвали Катариной в честь инфанты. Фердинанд и Изабелла могли бы подумать, что он выказывает их дочери излишнюю благосклонность, а это было бы неразумно.

Торг касательно их дочери должен продолжаться; и он хотел, чтобы они знали: теперь о милостях должны просить они. Он все еще горевал о той половине приданого, которая не была выплачена.

Он заметил, что королева выглядит изможденной, и, взяв ее руку, поцеловал ее.

– Отдыхай сейчас, – повелел он. – Ты должна беречь себя, знаешь ли.

«И вправду должна, – покорно подумала она. – Я выстрадала месяцы неудобств и произвела на свет лишь девочку. Я должна дать ему сыновей... или умереть, пытаясь».

***

Прошла неделя после рождения ребенка, когда королеве стало очень худо. Когда ее женщины вошли в покои и нашли ее в лихорадке, они тотчас послали гонца в апартаменты короля.

Генрих в потрясении поспешил к постели жены, ибо казалось, что она оправилась после родов, и он уже начал уверять себя, что в это же время в будущем году она может разрешиться от бремени здоровым мальчиком.