Текст книги "Непорочная вдова (ЛП)"
Автор книги: Виктория Холт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
СТРАННОСТИ ХУАНЫ
Когда Хуана получила предложение высказаться насчет брака с Генрихом Тюдором, она пожала плечами и тут же выбросила это из головы. Ее заботило лишь одно: удержать Филиппа при себе теперь, когда он был мертв.
Она часами сидела в одиночестве в своей затемненной комнате, облаченная в траурные одежды, подобные монашеским, с огромным капюшоном, скрывавшим большую часть лица.
Она бормотала про себя:
– Женщины... Пусть ни одна женщина не приближается ко мне. Они и теперь пытаются отнять его у меня. Так было всегда. Куда бы он ни пошел, они искали его. Он не мог бы скрыться от них, даже если бы пожелал... но, конечно, он не желал. Теперь они не отнимут его у меня.
Иногда ее слуги слышали дикий смех, доносившийся из ее покоев. Рыданий они не слышали никогда. Она не проронила ни слезинки с момента его смерти. Когда на нее находила меланхолия, она могла сидеть молча часами напролет.
Она почти ничего не ела, и тело ее под развевающимися монашескими одеждами стало жалобно худым. Но бывали времена, когда она велела музыкантам играть для нее, ибо только музыка могла ее успокоить. Она посылала за своими менестрелями, и они играли ей в темной комнате, пока она не уставала от них и не прогоняла прочь.
Теперь в ее свите не было женщин, кроме одной – ее прачки.
– И даже за ней я должна следить, – часто шептала она себе.
Тогда она посылала слуг-мужчин проверить, что делает прачка, и приказывала привести ее к себе.
– Стирай белье здесь, – кричала она, – чтобы я видела, чем ты занята.
И в королевские покои вносили воду и лохани, а бедная сбитая с толку прачка стирала белье под подозрительным оком королевы.
Неудивительно, что слухи о ее безумии росли.
Срок ее беременности был велик, и иногда она заговаривала об этом.
– Не так давно он был здесь, – говорила она, кладя руки на живот, чтобы почувствовать движение ребенка. – Он был счастлив видеть, как растет его семья. Надеюсь, скоро я смогу сказать ему, что у нас еще один мальчик.
Случалось, к ней приходили некоторые гранды и умоляли проявить интерес к государственным делам, напоминая, что она – королева.
Но она лишь качала головой.
– До самой смерти я не буду делать ничего иного, кроме как молиться за душу моего мужа и охранять его мертвое тело, – говорила она. – Ни на что другое времени нет.
Им оставалось лишь качать головами и ждать возвращения Фердинанда.
Год подходил к концу, наступил декабрь. В январе должен был родиться ее ребенок, и те, кто желал ей добра, говорили себе, что с появлением дитя она забудет эту одержимость мертвым телом мужа.
В один холодный декабрьский день она отправилась слушать мессу в картезианский монастырь, где покоилось тело Филиппа. Вскоре, говорили люди, она не сможет совершать даже этот короткий путь из дворца, обремененная беременностью. Она прошла через обычную церемонию целования губ мужа и объятий его ног; и вдруг внезапно объявила:
– Его волей было, чтобы его похоронили в Гранаде. Он достаточно задержался здесь. Я отвезу его в Гранаду. Прошу, готовьтесь к отъезду немедленно.
– Ваше Высочество, – ответили ей, – сейчас зима. Вы не сможете пересечь кастильские степи в это время года.
Она выпрямилась во весь рост, и глаза ее дико сверкнули.
– Его волей было отправиться в Гранаду, и мое желание – отвезти его туда.
– С наступлением весны...
– Сейчас, – сказала она. – Мы выезжаем сегодня.
Это было поистине безумие. Она предлагала пересечь снежные пустоши между Бургосом и Гранадой в лютый холод, будучи сама на восьмом месяце беременности!
Монахи делали все возможное, чтобы отговорить ее. Она разгневалась; она напомнила им, что она их королева.
– Он больше не останется в этом месте, – кричала она. – Оно недостойно его. Готовьтесь немедленно, говорю я вам.
– Но погода, Ваше Высочество...
– Он не почувствует погоды. Он никогда не любил жару. Он любил свежий воздух. Холодные ветры бодрят его, говорил он. – Вдруг она закричала: – Почему вы медлите? Не смейте ослушаться меня. Если ослушаетесь, вам же будет хуже. Готовьтесь немедленно. Мы везем его в Гранаду сегодня же.
***
Процессия медленно прокладывала свой мучительный путь через заснеженные плоскогорья. Ветер пронизывал одежды епископов, певчих, церковников и слуг. Единственной, кто не чувствовал холода, была королева, которую в монашеском одеянии несли по неровной земле в паланкине.
В свите не было никого, кто не надеялся бы, что ребенок королевы родится раньше середины января, когда его ожидали. Они молились о чем угодно, что могло бы положить конец этому кошмарному путешествию.
Рядом с паланкином, накрытый бархатным покровом, двигался катафалк, чтобы он никогда не исчезал из поля зрения королевы. Пока они шли, долгом певчих было распевать скорбные песнопения.
В сумерках королева неохотно позволяла кортежу остановиться на постоялом дворе или в монастыре, и там каждую ночь гроб должны были открывать, чтобы королева могла броситься на мертвое тело, снова и снова целуя эти безмолвные губы.
Наблюдавшие за этим ритуалом спрашивали себя, как долго им еще оставаться во власти прихотей безумной женщины.
Однажды ночью гроб внесли в здание, которое сочли монастырем; и там, перед входом, при свете факелов гроб открыли, и началась жуткая церемония.
Пока она длилась, из здания появилась фигура, сопровождаемая двумя другими.
Один из епископов сказал:
– Мы пришли с королевой, чтобы отдохнуть здесь ночь.
– Я приготовлюсь принять Ее Высочество, – последовал ответ.
Но при звуке этого высокого, мелодичного голоса Хуана вскочила на ноги, глаза ее внезапно вспыхнули.
– Это женщина! – закричала она. – Подойди сюда, женщина. Нет... нет. Оставайся на месте. Я сама подойду к тебе. Ты к нему не приблизишься.
– Я аббатиса, Ваше Высочество, – произнесла женщина.
Хуана закричала на своих епископов:
– Как вы посмели привезти меня сюда! Здесь женщины. Это место полно женщин. Вы знаете, я не позволю ни одной женщине приблизиться к нему.
– Ваше Высочество, это монахини...
– Монахини – тоже женщины, – отрезала она. – Я не доверяю женщинам. Закройте гроб. Мы едем дальше.
– Ваше Высочество, ночь холодна и темна.
– Закройте гроб! – Она повернулась к аббатисе. – А ты... ступай обратно в свой монастырь. Не смей и шагу ступить наружу, пока мы не уедем. Говорю тебе, ни одна женщина не приблизится к нему.
Аббатиса поклонилась и удалилась, благодарная за то, что безумная королева не станет ее гостьей.
Гроб закрыли; процессия покинула пределы женской обители и двинулась дальше в надежде, что следующим прибежищем окажется мужской монастырь.
Так продолжалось это унылое путешествие, мучительно медленное.
Все испытали огромное облегчение, когда добрались до деревни Торкемада, ибо здесь у Хуаны начались схватки, и даже она поняла, что ехать дальше не сможет. За какие-то три недели они преодолели всего тридцать миль.
Гроб установили так, чтобы она могла видеть его и быть уверенной, что ни одна женщина не подойдет близко; и 14 января того, 1507 года, родился ее ребенок.
Это была девочка, и она назвала ее Каталиной в честь сестры, из-за которой порой ее мучила совесть.
«Она была несчастна, совсем как я, – думала Хуана, – и все же я не стала слушать ее повесть о страданиях».
Она лежала в меланхоличном молчании, с ребенком на руках, не сводя глаз с того единственного, что осталось ей от ее веселого и бессердечного Филиппа.
***
В Англии Генрих с нетерпением ждал вестей о своем предполагаемом браке с Хуаной.
Он послал за Пуэблой, и подагрического старика доставили в Ричмонд в паланкине.
– Я не слышу из Испании ничего касательно моих предложений, – начал он. – Похоже, они пришлись не ко двору.
– Ничто, Ваша Светлость, не было бы для Испании более желанным, чем брак между Вашим Высочеством и королевой Хуаной.
– Тогда почему я ничего не слышу?
– Мой господин все еще в Неаполе, и у него много хлопот.
– А сама королева Кастилии?
– Она совсем недавно овдовела и только что разрешилась от бремени...
Эти слова лишь усилили нетерпение Генриха. Вот женщина, родившая нескольких детей. Будь она его женой, он мог бы не сомневаться, что произведет на свет множество мальчиков. Она уже родила двух здоровых сыновей, а ей всего двадцать восемь. Разумеется, она способна родить еще. Она доказала свою плодовитость. Разве не оставил ее муж беременной, когда умер? И это при том, что, как говорили, большую часть своего внимания он уделял другим женщинам.
Пуэбла, привыкший теперь к раздражительному нраву Генриха, напомнил ему, что рассудок Хуаны считается несколько неустойчивым.
– Я видел ее здесь, в Англии, и был впечатлен ее очарованием и красотой, – сказал король. – Я не заметил никаких признаков безумия. И все же... если окажется, что она безумна, я не сочту это препятствием для брака, ибо она доказала, что этот душевный недуг не мешает ей рожать детей.
– Я передам моему господину слова Вашей Светлости.
Генрих кивнул, и знакомая гримаса боли исказила его лицо, когда он пошевелился в кресле.
– Есть еще одно небольшое дело, – продолжил он. – Его Высочество Фердинанд вполне может вернуться на положение, которое занимал сразу после смерти королевы Изабеллы. Он вернется к власти как регент Кастилии и правитель Испании – то есть, если его дочь действительно неспособна занять свое место на троне. Он не предпринял никаких попыток выплатить остаток приданого своей дочери. Напишите ему следующее: если он в скором времени не оплатит этот давно просроченный счет, у меня останется лишь один путь. Я буду вынужден считать брак между его дочерью Катариной и принцем Уэльским расторгнутым.
Пуэбла воспрянул духом. Это был знак, что брак между Катариной и юным Генрихом все еще возможен. Условия Генриха таковы: остаток приданого, не выплаченного после смерти Артура, и брак с Хуаной.
***
Хуана восстанавливалась после рождения дочери Каталины медленно. Спутники, сопровождавшие ее в тридцатимильном переходе от Бургоса, надеялись, что, поправившись, она сосредоточится на ребенке и оставит безумную затею везти труп мужа в Гранаду таким манером.
Пока Хуана лежала в своих покоях, с колыбелью дочери рядом и гробом, установленным в комнате так, чтобы она могла смотреть на него в любой час дня и ночи, один из слуг пришел сообщить ей, что некий монах, прослышав о ее пребывании в Торкемаде, проделал долгий путь, чтобы увидеть ее. У него были для нее важные вести.
Хуану не интересовали никакие вести, что могли ей принести; но она согласилась принять монаха, и когда человек предстал перед ней, она посмотрела на него печальными глазами, явно выказывая равнодушие.
Человек был покрыт дорожной пылью; глаза его блуждали дико. Когда он поклонился, взгляд его тут же упал на гроб и застыл на нем; наблюдая за ним, Хуана стряхнула апатию, охваченная волнением.
– Ваше Высочество, – воскликнул монах, – у меня было видение.
– О ком?
Монах указал на гроб.
– Я видел, как он восстал из него. Он вышел, сияющий и прекрасный.
Хуана села в постели, чтобы лучше видеть лицо монаха.
– Он восстал из мертвых! – прошептала она.
– Да, Ваше Высочество. Он сбросил вощеные пелены и предстал целым и невредимым; и было великое ликование.
– Это пришло к тебе во сне?
– Как видение, Ваше Высочество. Я постился много дней и еще больше провел на коленях в смиренном уединении. И тогда мне явилось это видение. Он покинул свой гроб и вышел отсюда на улицы. Я ясно видел его на этих самых улицах... и я знал, что именно в Торкемаде супруг королевы восстал из мертвых.
– Здесь, в Торкемаде! – вскричала Хуана, в экстазе ломая руки. – Значит, по божьей воле мы покинули Бургос... пришли сюда и были вынуждены остановиться в Торкемаде. О, слава Богу и всем Его святым! Здесь, в Торкемаде, мой Филипп восстанет из мертвых.
– Я спешил изо всех сил, чтобы поведать Вашему Высочеству.
– Благодарю тебя от всего сердца. Ты будешь щедро вознагражден.
Монах закрыл глаза и склонил голову.
Волнение охватило деревню Торкемада. Все ждали чуда. У дома, где разместилась Хуана, собирался народ; люди приходили из соседних деревень в ожидании чуда.
Хуана совершенно переменилась; вся ее меланхолия была отброшена; она была весела – не истерически, но с тихим умиротворением. Она была уверена, что монах – святой человек и что Филипп вот-вот вернется к жизни.
Она несла вахту у гроба, полная решимости первой приветствовать его возвращение к жизни. Тогда он услышит, как она хранила его при себе, и будет так счастлив пробудиться от смерти рядом с ней, а не во мраке какого-нибудь унылого склепа, что проникнется к ней благодарностью. Если ему и требовалось доказательство ее любви, теперь он его получит.
Монах, щедро вознагражденный, покинул Торкемаду, но зеваки продолжали прибывать. Лето выдалось жарким, и деревня никогда еще не вмещала столько людей; поскольку дома были переполнены, многие были вынуждены спать на улице и в полях.
В полуденный зной один из паломников внезапно рухнул и лежал, стеная в сильной лихорадке. Он умер почти мгновенно, и в тот же день та же участь постигла еще троих. Не успел наступить следующий день, как толпы в Торкемаде и окрестностях поняли, что кто-то принес к ним чуму, и пришли в ужас.
Хуане принесли весть, что в Торкемаде чума.
– Ваше Высочество, – сказал один из ее епископов, – нам следует приготовиться покинуть это место со всей поспешностью.
– Покинуть! – закричала она. – Но именно здесь мой Филипп вернется к жизни.
– Ваше Высочество, каждый час промедления подвергает опасности вас и ребенка.
– Наша вера подвергается испытанию, – ответила она. – Если я покину Торкемаду сейчас, чуда не случится.
Снова и снова предпринимались попытки убедить ее. Хуана упорствовала.
Так, пока в Торкемаде свирепствовала чума, Хуана оставалась там с новорожденной дочерью и останками мужа, ожидая чуда.
***
Все лето Хуана оставалась в Торкемаде. С уходом жары чума отступила, а Хуана все так же бдела над гробом, ожидая чуда.
Временами она верила, что Филипп и впрямь восстал из мертвых, и слуги слышали, как она шепчет ласковые слова или громко корит его за неверность. Странное это было семейство, что обосновалось в деревне Торкемада. Королева Кастилии, живущая скромно, без женщин в свите, кроме прачки; юная принцесса, которая росла здоровой вопреки условиям жизни; и останки в гробу, которые регулярно осыпали поцелуями и заключали в объятия.
Но однажды в Торкемаде случилось великое ликование. Новость разлетелась быстро, и все в этом мрачном доме узнали, что дни ожидания сочтены.
Фердинанд прибыл в Валенсию. Теперь во всей Кастилии воцарятся закон и порядок.
***
– Я должна отправиться навстречу отцу, – объявила Хуана. – Он будет ждать этого от меня.
Она либо забыла пророчество монаха, либо оставила всякую надежду на его исполнение, ибо почти с облегчением готовилась к отъезду.
Она не желала видеть солнце, говорила она. Она вдова, и потому впредь жизнь ее пройдет во тьме. Она будет путешествовать только по ночам, при свете факелов, и куда бы она ни направилась, муж последует за ней.
Напрасно те, кто пекся о ее удобстве, пытались отговорить ее; любое сопротивление ее воле приводило ее в припадки ярости. Ей должны повиноваться. Она заставит их помнить, что, хотя она и самая несчастная вдова в мире, она их королева и ждет от них покорности.
И снова кортеж тронулся в путь. Рядом с ней двигался катафалк, чтобы она не теряла из виду гроб Филиппа. Они передвигались при свете факелов, и путь был тяжелым и очень медленным. Певчие на ходу распевали унылые похоронные гимны, а Хуана, верхом или в своем паланкине, ехала в неизменном меланхоличном молчании.
В Тортолесе Фердинанд и его дочь встретились лицом к лицу.
Увидев ее, Фердинанд ужаснулся. Они не виделись много лет, но течение времени не могло полностью объяснить столь великую перемену. Почти невозможно было поверить, что эта скорбная женщина с тоскливыми глазами, в которых таилось безумие, – его веселая дочь, что часто шокировала мать своим необузданным нравом.
Хуана тоже была тронута. В эти первые мгновения встречи она перенеслась в дни своего детства, когда она, брат, сестры, отец и мать были все вместе.
Она опустилась на колени и схватила отца за руки, а Фердинанд, удивленный собственным волнением, тоже преклонил колени и, обняв ее, нежно прижал к себе.
– Дочь моя, дочь моя, – пробормотал он, – что случилось, что довело тебя до такого?
– О, отец мой, – прошептала она, – я страдала так, как мало кому выпадает страдать. Я потеряла все, что любила.
– У тебя есть дети. Они могут принести великое утешение.
– Это и его дети тоже, – сказала она, – но когда он умер, солнце ушло из моей жизни. Теперь вокруг лишь тьма, ибо настала вечная ночь.
Фердинанд поднялся с колен, его волнение улетучилось. Если Хуана действительно так безумна, какой кажется, то путь будет легок. Теперь он мог быть уверен, что возьмет регентство.
– Я позабочусь о тебе теперь, – сказал он, и она не заметила блеска в его глазах; не увидела она и скрытого смысла в его словах.
– Для меня радость, что вы пришли, – сказала она.
Фердинанд откинул черный капюшон и поцеловал ее в лоб.
«Она и впрямь безумна, – подумал он. – В этом нет сомнений. Регент Кастилии, пока Карл не достигнет совершеннолетия! Впереди у него много лет правления».
– Мы не можем оставаться здесь, в Тортолесе, – сказал Фердинанд. – Нам следует отправиться туда, где мы сможем жить и обсуждать государственные дела с удобством.
Она не возразила, и он был в восторге, что она, казалось, готова согласиться со всем, что он говорит; но вскоре он обнаружил, какой упрямой она может быть.
– Я путешествую только по ночам, – заявила она.
Он изумился.
– Путешествовать по ночам! Но как это возможно? Путь займет вчетверо больше времени.
– Быть может, и так, но я не спешу. Я скрыта от солнца и дневного света. Отныне жизнь моя будет проходить во тьме.
– Разумеется, мы не можем ехать ночью. Ты должна прекратить это безрассудство.
И тут он увидел это – вспышку упрямства, и вспомнил, что она дочь Изабеллы. На ум пришли схожие конфликты; он вспомнил, как часто его воля сталкивалась с волей Изабеллы и как Изабелла неизменно побеждала, потому что была королевой Кастилии, а он – лишь ее консортом. Теперь же дочь Изабеллы напоминала ему, что она – королева Кастилии, а он – всего лишь ее отец.
Фердинанд решил тогда, что вся Кастилия должна узнать: Хуана страдает от периодического помрачения рассудка, на нее нельзя положиться. Единственный способ удовлетворительно управлять Кастилией – через регента, пока королева проводит жизнь в уединении.
Пусть путешествует по ночам. Пусть возит с собой гроб мужа; пусть ласкает труп, когда ей вздумается. Все это поможет людям понять, что королева поистине безумна.
Так Фердинанд ехал днем, а Хуана – ночью; и когда Хуана поняла, что они направляются в Бургос, город, полный самых мучительных воспоминаний – ибо именно там умер Филипп, – она отказалась ехать дальше.
Она остановилась в Аркосе и обосновалась там. Напрасно слуги протестовали, что она выбрала самое нездоровое место в Испании. Она возражала, что ей нет дела до погоды. Холод ничего не значил для нее; она больше не чувствовала ничего, кроме скорби.
Фердинанд не стал возражать. Он мог подождать.
Она облегчала ему задачу убедить народ, что их королева безумна, и тогда он перестанет бояться любых ее действий. С огромной энергией он принялся приводить свои дела в порядок.
Он читал депеши от Пуэблы. Пуэбла стареет; он пошлет нового посла в Англию; он должен попытаться еще раз устроить брак своей младшей дочери с принцем Уэльским.
ФУЭНСАЛИДА ПРИ КОРОЛЕВСКОМ ДВОРЕ
Стоял промозглый февральский день, и холодный туман окутывал окрестности. Изящный иностранец явно находил погоду отвратительной, а его свита, прекрасно осведомленная о его вспыльчивом нраве и привычке говорить все, что думает, перешептывалась о том, что остается лишь надеяться на улучшение погоды до прибытия в Лондон.
Путь от побережья занял несколько дней, и они остановились на ночлег на постоялом дворе в нескольких милях от столицы. Их прибытие вызвало некоторое волнение в гостинице, ибо было известно, что группа, должно быть, направляется к королевскому двору, и даже среди судола и поварят пошли толки: не означает ли это свадьбу принца Уэльского с вдовой брата, а может быть, и невесту для короля.
Это была не первая группа испанцев, которую они видели; но дворянин, явно бывший самой важной персоной в свите, оказался господином весьма обидчивым. Он жаловался на то и на это, и хотя был слишком надменен, чтобы говорить с ними, они прекрасно чувствовали его привередливость.
Дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида, однако, пребывал далеко не в дурном расположении духа. Погода могла быть скверной, и он ненавидел неудобства путешествий, но был совершенно уверен, что завершит миссию, на которой этот глупец Пуэбла спотыкался столько лет, и завершит ее к такому удовольствию своего господина, что на него посыплются великие почести.
«Какая тщетность, – говорил он себе, – позволять такому человеку, как Пуэбла, вести эти деликатные дела! Еврей без положения! Дипломатией должны заниматься только дворяне».
Дон Гутьерре был преисполнен самодовольства. Сам он принадлежал к семье, чью славную родословную можно было проследить вглубь веков; он был богат; он состоял на дипломатической службе своей страны не ради финансовой выгоды, а ради почестей. Недавно он прибыл от двора Филиппа Красивого, а ранее представлял Фердинанда при дворе Максимилиана. Он был прекрасно осведомлен об интригах предателей вроде Хуана Мануэля и никогда не отступал от дела Фердинанда. Теперь, когда Филипп был мертв, а Хуану почти повсеместно признали безумной, настало время Гутьерре Гомеса де Фуэнсалиды; ему достанутся награды за верность, и когда он успешно устроит брак между дочерью Фердинанда и принцем Уэльским, Фердинанд будет ему искренне благодарен.
Пока он предавался этим размышлениям, на постоялый двор прибыл посетитель; он прискакал в сопровождении нескольких слуг и тут же спросил у одного из слуг Гутьерре, могут ли его проводить к господину.
– Я прискакал из Лондона, – сказал он, – с единственной целью поприветствовать дона Гутьерре Гомеса де Фуэнсалиду и иметь удовольствие вернуться с ним в столицу.
Гутьерре, польщенный тем, что столь знатный господин нанес ему визит, хотя этого требовала простая вежливость и он, безусловно, ожидал подобного, приказал немедленно провести гостя к нему.
– Я доктор Николас Уэст, епископ Илийский, – представился вошедший. – Я прослышал, что вы прибыли, и пришел ввести вас в придворные круги по прямому повелению Его Высочества короля.
– Мне очень приятно познакомиться с вами, – ответил Гутьерре.
Хозяин постоялого двора, немного смущенный столь важными гостями, предоставил отдельную комнату, где двум джентльменам подали угощение.
Когда они поговорили об опасностях морских путешествий и погоде в Англии, то перешли к истинной цели встречи.
– Нынешней зимой король не отличается таким добрым здоровьем, как прежде, – пояснил доктор Уэст. – Поистине, врачи не отходят от него ни на шаг.
– Что за недуг у Его Милости?
– Уже несколько лет его мучают боли в теле, а суставы настолько утратили подвижность, что ему зачастую больно ступать на землю. Эти боли всегда усиливаются в зимние месяцы. Но этой зимой он страдал больше обычного. Его одолевали простуды и кашель, из-за которых он много недель не вставал с постели. Врачи не позволяют ему подолгу беседовать с министрами, а бывают дни, когда они умоляют его вовсе никого не принимать.
– Я понимаю, – сказал Гутьерре. – Это означает, что мой прием может отложиться?
– Весьма вероятно.
– Значит, мне придется ждать, пока он не призовет меня к себе. Тем временем я навещу инфанту. Не сомневаюсь, она жаждет получить вести от отца.
– Об этом я должен вас предостеречь. Придворный этикет гласит, что послы не должны посещать никого из членов королевской семьи, пока не будут приняты королем.
– Вот как? Это ставит меня в несколько затруднительное положение... если только я не получу аудиенцию у короля в ближайшее время.
– Можете быть уверены, что как только здоровье Его Милости улучшится, он примет вас. Он жаждет получить вести от своего друга и брата, короля Фердинанда.
– Он не может желать этих переговоров сильнее, чем мой господин.
– У вас есть планы, где остановиться?
– Да. Я думал пожить некоторое время в доме Франческо Гримальди, который, как вы знаете, является лондонским представителем генуэзского банка.
Доктор Уэст кивнул. Он понимал, что это знаменательно. У него не было сомнений: Фердинанд теперь готовится выплатить остаток приданого Катарины, и Гримальди привлекут для ведения этого дела.
– Не могу представить более удачного решения, – сказал он.
Беседа продолжалась в самой приятной манере. Доктор Уэст поведал новому испанскому послу о делах при дворе. Он говорил о популярности и обаянии принца Уэльского, который становился все более значимой фигурой для народа по мере того, как его отец дряхлел.
Глаза испанского посла блеснули от удовольствия.
Не было сомнений, что его главной целью приезда в Лондон было заключение брака между дочерью его господина и принцем Уэльским.
***
Франческо Гримальди был рад приветствовать испанского посла. Гримальди давно перешагнул порог среднего возраста, но жил на широкую ногу, любил веселье и приветствовал любые развлечения. Он был проницательным дельцом, сколотившим значительное состояние, и потому мог принимать дона Гутьерре Гомеса де Фуэнсалиду с той роскошью, к которой тот привык.
За столом Гримальди подавали превосходную еду и вина, а Гутьерре не был самым сдержанным из людей.
Значит, приданое, принесшее столько бед инфанте, наконец-то будет выплачено? Сколько лет прошло с тех пор, как она прибыла в Англию невестой, полной надежд? Должно быть, почти семь. И какую печальную жизнь вела бедная леди после смерти принца Артура!
Гутьерре нашел Гримальди не только занимательным собеседником, но и полезным человеком, ибо тот мог снабдить его придворными сплетнями, которые никогда не попадали в государственные бумаги.
Посол не видел причин менять жилье, так как чувствовал себя совершенно комфортно в доме Гримальди, расположенном недалеко от двора.
В день его прибытия в дом банкира к нему явился молодой человек. Он смиренно представился сыном доктора де Пуэблы, который глубоко сожалеет, что не может нанести визит послу, так как прикован к постели приступом подагры.
Гутьерре посмотрел вниз вдоль своего длинного аристократического носа на смиренного сына смиренного отца. Ему не терпелось показать этим людям, что он, Командор ордена Мембрилья, отпрыск древнего рода, твердо намерен не слушать лепет выскочек, которые к тому же низкого происхождения, да еще и марраны.
– Передайте отцу мои сожаления и пожелания скорейшего выздоровления, – сказал он холодно.
– Мой отец надеется, что вы навестите его, как только Ваше Превосходительство сочтет это удобным. Он просил меня передать вам, что дело, ради которого вы прибыли в Англию, очень сложное, и, поскольку англичане чрезвычайно проницательны, он хотел бы как можно скорее ознакомить вас со всеми подробностями.
Гутьерре наклонил голову и пробормотал, что примет это к сведению.
Он не стал назначать время визита в резиденцию своего коллеги-посла, и молодой человек был вынужден удалиться в некотором недоумении.
Когда он ушел, Гутьерре дал волю гневу.
«Неужто этот еврей думает, что может учить меня придворным манерам?» – спросил он себя. Он покажет доктору де Пуэбле – и их господину, Фердинанду, – что единственные послы, достойные этого звания, – это люди благородной крови.
***
Катарине принесли весть, что посол ее отца находится в Англии, и она возрадовалась. Она была полна оптимизма. Дела ее отца вновь шли в гору, и она знала, что ее собственные перспективы будут колебаться вместе с взлетами и падениями отцовской власти.
Она горько плакала, услышав новости о странном поведении Хуаны и о том, как та возит с собой мертвое тело мужа, отказываясь расстаться с ним. Она уже привыкла слышать, как сестру называют «безумной королевой»; но она все еще пыталась устроить брак между Хуаной и Генрихом, потому что Генрих так желал этого, и, говорила она себе: «Если Хуана приедет в Англию, я смогу присматривать за ней; и уж, конечно, она не сможет привезти сюда тело своего мертвого мужа». Катарина верила, что как только Хуану удастся убедить похоронить Филиппа, к ней начнет возвращаться рассудок.
Она не упускала из виду тот факт, что в результате безумия Хуаны Фердинанд обрел в Испании большую власть, чем если бы Хуана была в здравом уме и способна править; и, поскольку именно благодаря растущему могуществу Фердинанда к ней самой стали относиться с большим уважением, она не могла не размышлять с грустью, что их дом словно разделился сам в себе, раз несчастье Хуаны могло послужить ей, Катарине, во благо.
Она с нетерпением ждала встречи с Гутьерре Гомесом де Фуэнсалидой, ибо была бы рада отказаться от услуг Пуэблы.
Ее фрейлины – и Франческа де Карсерас в особенности – постоянно жаловались на маленького человечка. Они были уверены: именно из-за его неумелого ведения дел они до сих пор живут в столь неудовлетворительных условиях, пока идут годы, они стареют, а мужей для них так и не нашли.
Франческа была особенно язвительна, так как любила веселье больше остальных. Мария де Салинас и Инес де Венегас смирились, и Катарина полагала, что эти две ее самые близкие подруги страдают больше за нее, чем за себя.
Катарина не мешкая сообщила им о прибытии нового посла.
Франческа была откровенно восхищена.
– И это дон Гутьерре Гомес де Фуэнсалида! – воскликнула она. – Он весьма знатный господин. Он будет знать, как вести себя с вашим свекром, Ваше Высочество.
– Не думаю, что моему свекру важно, с кем иметь дело: с дворянином или с евреем-юристом. Его главная забота – выплата приданого.
– Я поведаю новому послу о нашем печальном положении, – заявила Франческа. – Что-то должно быть сделано для нас, пока мы не стали слишком стары для замужества вообще.
«Бедная Франческа! – подумала Катарина. – Как она жаждала замужества! К этому времени она уже должна была стать матерью нескольких детей».
– Я немного тревожусь, – сказала она. – Гадаю, что случится, когда оценят мою посуду и драгоценности. Окажется, что их стоимость куда ниже, чем когда я прибыла. А они должны были стать частью приданого.
– Но что могло поделать Ваше Высочество? – спросила Мария де Салинас. – Вам нужно было жить.
– Бывают времена, – пробормотала Катарина, – когда мне кажется, что короли и послы не считают, что принцессе и ее свите необходимо есть. Она лишь фигура, которую используют, когда она нужна государству. Она может выходить замуж. Она может рожать детей. Но есть! Это вовсе не считается необходимым.
