Текст книги "Непорочная вдова (ЛП)"

Автор книги: Виктория Холт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Она с грустью подумала о бедах Каталины. Сестра рассказывала о них.

– Но я не слушала, – прошептала Хуана. – Я могла думать лишь о собственных страданиях, которые, я знаю, куда больше ее бед. Ибо какая трагедия может быть ужаснее для женщины, чем иметь мужа, которого она обожает со страстью, граничащей с безумием, но которому она настолько безразлична, что он планирует объявить ее сумасшедшей и отослать прочь?

Этой ночью во дворце раздавались странные звуки. Она слышала шум шагов и шепот голосов.

– Стоит ли будить королеву?

– Она должна знать.

– Она захочет быть с ним.

Хуана встала с постели и накинула халат.

– Кто здесь? – позвала она. – Кто там шепчется?

Вошла одна из ее женщин, выглядевшая испуганной.

– Врачи прислали весть, Ваше Высочество... – начала она.

– Врачи! – вскричала Хуана. – Весть о чем?

– Что Его Высочество в лихорадке и бреду. Ему сейчас пускают кровь. Не желает ли Ваше Высочество пройти к его ложу?

Хуана не стала отвечать; она помчалась через покои к комнатам Филиппа.

Он лежал на кровати, его светлые волосы потемнели от пота, а красивые голубые глаза смотрели на нее отсутствующим взглядом. Он что-то бормотал, но никто не понимал его слов.

Она опустилась на колени у кровати и воскликнула:

– Филипп, любимый мой, что случилось?

Губы Филиппа шевельнулись, но его стеклянный взгляд был устремлен сквозь нее.

– Он не узнает меня, – сказала она. Она повернулась к врачам. – Что это значит? Что произошло?

– Это простуда, Ваше Высочество. Несомненно, Его Высочество слишком разгорячился во время игры в мяч и выпил слишком много холодной воды. Это может вызвать лихорадку.

– Лихорадка! Так это лихорадка. Что вы делаете для него?

– Мы пустили ему кровь, Ваше Высочество. Но жар не спадает.

– Тогда пустите кровь снова. Не стойте здесь без дела. Спасите его. Он не должен умереть.

Врачи понимающе улыбнулись.

– Ваше Высочество напрасно тревожится. Это всего лишь легкая лихорадка. Его Высочество скоро снова будет играть в мяч на радость своим подданным.

– Он молод, – сказала Хуана, – и здоров. Он поправится.

Теперь она была спокойна, ибо ощущала ликование. Настал его черед быть в ее власти. Она никому не позволит ухаживать за ним. Она все будет делать сама. Теперь, когда он болен, она поистине королева Кастилии и хозяйка этого дворца. Теперь она будет отдавать приказы, и кому бы она ни повелевала, они должны повиноваться.

***

Весь остаток ночи она провела с ним, и утром ему, казалось, стало немного лучше.

Он открыл глаза и узнал ее, сидевшую рядом.

– Что случилось? – спросил он.

– У тебя был небольшой жар. – Она положила прохладную руку ему на лоб. – Я сижу у твоей постели с тех пор, как мне сообщили. Я выхожу тебя.

Он не возразил; он лежал, глядя на нее, и она подумала, каким беззащитным он выглядит: высокомерие исчезло, а его обычно румяные щеки побледнели. Она почувствовала к нему огромную нежность и сказала себе: «Как я люблю его! Больше всего на свете. Больше своих детей, больше своей гордости».

Он осознавал ее чувства, и даже сейчас, в своей слабости, наслаждался властью над ней.

– Я буду ухаживать за тобой, пока ты полностью не поправишься. Я не позволю ни одной другой женщине войти в эту комнату.

Его губы дрогнули в слабой улыбке, и она подумала, что он вспоминает первые дни их отношений, когда находил ее более желанной, чем сейчас.

Он попытался приподняться, но был очень слаб, и при движении гримаса боли исказила его лицо.

– В боку, – ответил он на ее немой вопрос, и, когда он откинулся назад, она увидела капли пота, выступившие на его гладком лбу и переносице его красивого носа.

– Я позову врачей, – сказала она. – Я пошлю за доктором Паррой. Я верю, что он лучший в стране.

– Я чувствую себя в безопасности... с тобой, – сказал Филипп, и губы его криво усмехнулись.

– Ах, Филипп, – мягко произнесла она, – у тебя много врагов, но тебе нечего бояться, пока я здесь.

Казалось, это утешило его, и она с ликованием сказала себе: «Он радуется, что я здесь. Мое присутствие утешает его. Он знает, что я защищу его. На время он любит меня».

Она улыбнулась почти лукаво.

– Теперь ты не считаешь меня безумной, Филипп?

Она взяла его руку, лежавшую на одеяле, и он слабо пожал ее в ответ, ибо чувствовал сильную слабость.

Она подумала: «Когда ты станешь сильным и здоровым, ты снова будешь насмехаться надо мной. Ты попытаешься убедить их, что я безумна. Ты попытаешься заточить меня в тюрьму, потому что хочешь мою корону только для себя. Но сейчас... я нужна тебе, и ты любишь меня, хоть немного».

Она улыбалась. Да, он забрал всю ее гордость. Когда-то он любил ее ради короны; а теперь любил ради безопасности, которую ощущал в ее присутствии.

«Но я люблю его всем своим существом, – напомнила она себе, – так что мне неважно, по какой причине он любит меня, лишь бы любил».

Она встала и тут же послала за доктором Паррой.

Никто другой не должен приближаться к нему. Она сама будет ухаживать за ним. Она запретит всем другим женщинам входить в эту комнату больного. Теперь приказывать будет она. Разве она не королева Кастилии?

***

Прошло четыре дня, прежде чем доктор Парра добрался до Бургоса, и к тому времени жар у Филиппа усилился. Он уже совершенно не осознавал, где лежит и кто за ним ухаживает. Бывали дни, когда он вовсе не говорил, лежа в забытьи, и другие, когда он бессвязно бормотал.

Хуана оставалась в комнате больного, твердо держась своего решения, что никто, кроме нее, не должен прислуживать ему. Он не принимал пищи, лишь изредка делал глоток питья, и Хуана не позволяла никому подавать его, кроме себя самой.

Никто не мог быть спокойнее, чем она в то время. Вся истерия исчезла; она передвигалась по комнате больного как самая расторопная сиделка и все время молилась о выздоровлении Филиппа.

Но после семи дней лихорадки его состояние начало стремительно ухудшаться, и доктор Парра распорядился поставить ему на плечи кровоносные банки и дать слабительные. Эти предписания были выполнены, но больному не стало лучше.

Теперь он впал в летаргию, из которой его невозможно было вывести; лишь время от времени он стонал и прикладывал руку к боку, что указывало на то, что он испытывает боль.

Утром 25 сентября того, 1506 года, на его теле выступили черные пятна. Врачи пребывали в недоумении, но теперь по всему дворцу крепли подозрения, что в тот день, когда Филипп, разгоряченный игрой, попросил пить, он выпил нечто большее, чем просто воду.

Поползли шепотки: «Кто принес питье?» Никто не мог сказать наверняка. Возможно, Филипп помнил, но был слишком слаб, чтобы говорить.

У Филиппа было много врагов, и величайшим из них был Фердинанд, которого вынудили отказаться от прав на Кастилию. Фердинанд был далеко, но люди вроде Фердинанда не совершали подобных деяний собственноручно; они находили других, кто делал за них грязную работу.

Вспомнили, что незадолго до того, как Филипп занемог, в Бургос прибыл посланник Фердинанда, Луис Феррер. Но об этом предпочитали помалкивать, ибо, если Филипп умрет, а Хуану признают безумной, то Фердинанд, несомненно, станет регентом Кастилии.

Поэтому лишь тайком люди спрашивали себя, кто отравил Филиппа Красивого. Публично же говорилось, что он жестоко страдает от лихорадки.

***

Он был мертв. Хуана не могла в это поверить. Врачи сказали, что это так, но этого не могло быть.

Он был так молод, всего двадцати восьми лет от роду, и был так полон жизненных сил. Это невозможно.

Они окружали ее, говоря о своей скорби, но она не слышала их; она видела только его, не таким, каков он был сейчас, лишенный жизни, а молодым, красивым, насмешливым, полным радости бытия.

«Он не умер, – твердила она себе. – Я никогда в это не поверю. Я никогда не покину его. Он останется со мной навеки».

Затем она подумала: «Теперь я могу оставить его себе. Я могу прогнать их всех. Я – правительница Кастилии, и нет никого, кто встал бы рядом и попытался вырвать у меня корону».

Они плакали; они говорили, что страдают вместе с ней. Как глупы они были! Словно они могли страдать так, как страдала она!

Теперь она выглядела по-королевски. На ее лице не было и следа безумия. Она была спокойнее любого из них.

– Отнесите его в зал, пусть он покоится там для прощания, – сказала она. – Оберните его в горностаевые мантии и наденьте на голову украшенный драгоценностями берет. Он будет прекрасен в смерти, как был прекрасен в жизни.

Они повиновались ей. Они завернули его в мантию из горностая на подкладке из богатой парчи; возложили на голову украшенный драгоценностями берет, а на грудь положили бриллиантовый крест. Его поместили на катафалк, покрытый золотой парчой, и снесли в зал. Там был установлен трон, и его усадили на него так, словно он был еще жив. Затем зажгли свечи, и монахи запели скорбные песнопения в зале смерти.

Хуана лежала у его ног, обнимая его колени; и так она оставалась всю ночь.

А когда тело забальзамировали и положили в свинцовый гроб, она отказалась покинуть его.

– Я никогда больше не оставлю его, – кричала она. – При жизни он часто оставлял меня; в смерти же – никогда.

И тогда показалось, что безумие вновь овладело ею.

***

Ее отнесли в ее покои, куда не проникал свет. Она была истощена, ибо не желала ни спать, ни есть. Лишь из-за слабости им удалось оттащить ее от гроба. Несколько дней она сидела в своей темной комнате, отказываясь от пищи; она не снимала одежды и ни с кем не разговаривала.

– Несомненно, – говорили домочадцы, – рассудок покинул ее.

Пока она оставалась взаперти, гроб перенесли из зала дворца в Бургосе в Картуху-де-Мирафлорес, и когда она узнала, что это сделано, то поспешно покинула свою темную комнату.

Теперь она снова была королевой, готовящейся со всей поспешностью следовать за гробом, отдавая приказы сшить траур, и чтобы одеяние это напоминало облачение монахини, ибо она желала быть навеки далекой от мира, в котором нет ее Филиппа.

Прибыв в церковь, она обнаружила, что гроб уже поместили в склеп, и приказала немедленно вынести его обратно.

Она не потерпит неповиновения. Она напомнила всем, что она – королева Кастилии, и ждет покорности. Так гроб вынесли из склепа.

Затем она крикнула:

– Снимите вощеные пелены с ног и с головы. Я желаю видеть его снова.

И когда это было сделано, она целовала эти мертвые губы снова и снова и прижимала его ступни к своей груди.

– Ваше Высочество, – прошептала одна из ее женщин, – вы истязаете себя.

– Что мне остается, кроме мук, когда его больше нет со мной? – спросила она. – Я предпочту иметь его таким, чем не иметь вовсе.

И она не желала оставлять тело мужа, но оставалась там, целуя и лаская его, как жаждала делать это при его жизни.

Она ушла лишь после того, как отдала строгий приказ не закрывать гроб. Она придет снова на следующий день, и на следующий, и до тех пор, пока гроб остается на этом месте, она будет приходить, чтобы целовать мужа и держать его мертвое тело в своих объятиях.

И так она и поступала. Приезжая каждый день из дворца в Бургосе, она оставалась у гроба, то взирая на мертвую фигуру в глубочайшей меланхолии, то хватая ее в объятия в неистовой страсти.

– Это правда, – говорили те, кто наблюдал за ней. – Она безумна... Это доказывает всё.

КАТАРИНА-ПОСОЛ

После встречи с Хуаной Катарина поняла, что ей не приходится ждать помощи от своих. Ее отец был поглощен собственными делами и, право, был куда менее способен помочь ей, выслав остаток приданого, чем при жизни ее матери. Что до Хуаны, та не помышляла ни о чем, кроме своей трагической одержимости мужем.

Настал тот самый месяц, в который, как верила Катарина, решится ее судьба в Англии.

Ее фрейлины болтали об этом важном дне – двадцать девятом числе; она слушала их и не корила. Она знала, что они будут говорить тайком, если не при ней.

– Двадцать девятого ему исполнится пятнадцать.

– Тот самый месяц, тот самый год.

– Тогда и увидим.

– Когда они поженятся, это изменит все наше положение. О, разве не чудесно было бы снова получить новое платье!

Катарина прервала их разговор.

– Глупо надеяться, – сказала она. – Принц был обручен со мной, но это было давно. Разве вы не понимаете: если бы свадьбе суждено было состояться, мы бы услышали об этом задолго до сего дня? Несомненно, шли бы великие приготовления к бракосочетанию принца Уэльского.

– Быть может, о свадьбе объявят, – сказала Франческа. – Возможно, они приберегают объявление, чтобы сделать его в день его пятнадцатилетия.

Катарина покачала головой.

– Разве король Англии обращается со мной как с будущей невесткой?

– Нет, но после объявления он может перемениться.

– Вы живете в грезах, – сказала Катарина.

Она смотрела на эти лица, которые прежде были так светлы, а теперь часто омрачались разочарованием и безысходностью.

Она знала, что о помолвке ее и Генриха забудут, как забывали о многих подобных помолвках, и что его пятнадцатый день рождения пройдет без всякого упоминания о браке, который должен был состояться в этот день.

Катарина заразилась отчаянием своих фрейлин и послала за доктором де Пуэблой.

Доктор прибыл, и один его вид заставил ее содрогнуться от отвращения. Он выглядел таким оборванным; казалось, на лице его застыло вечно заискивающее выражение, что, вероятно, объяснялось тем, что он постоянно извинялся перед Генрихом за Фердинанда, а перед Катариной – за свою неспособность улучшить ее участь. Ныне он был немощен и почти калека; он не мог пройти пешком или проехать верхом расстояние от своего скромного жилья на Стрэнде до двора, поэтому путешествовал в паланкине. Он испытывал постоянную боль от подагры и, поскольку очень давно не получал денег от Фердинанда, был вынужден жить на те крохи, что приносила его юридическая практика. Это было немного, ибо англичане не горели желанием консультироваться у испанца, и ему приходилось полагаться на живущих в Англии соотечественников. Он обедал в гостях, когда мог, а когда не мог – питался как можно дешевле; и был он гораздо более оборванным, чем Катарина и ее фрейлины.

Ему не повезло уже тем, что он раздражал Катарину; по натуре она была спокойной и сострадательной, но этот маленький еврей, возможно, потому что был послом ее отца при дворе, где она так нуждалась в помощи, доводил ее почти до исступления. Ей начинало казаться – ошибочно, – что если бы только у нее был человек, более достойный представлять ее отца и трудиться ради нее, ее положение не было бы столь плачевным, каким оно оставалось большую часть времени ее пребывания в Англии.

– Доктор де Пуэбла, – сказала Катарина, когда он, шаркая, подошел к ней и поцеловал ее руку, – понимаете ли вы, что пятнадцатый день рождения принца Уэльского наступил и прошел, а о браке, который когда-то предполагался между нами, не было сказано ни слова?

– Боюсь, я и не ожидал, что оно будет, Ваше Высочество.

– Что вы предприняли по этому поводу?

Пуэбла развел руками в хорошо знакомом жесте.

– Ваше Высочество, я ничего не могу поделать.

– Ничего! Разве вы здесь не для того, чтобы блюсти интересы моего отца, а разве они не мои?

– Ваше Высочество, если бы я мог склонить короля Англии к этому браку, не сомневайтесь, я бы это сделал.

Катарина отвернулась, потому что на язык просились едкие слова, а вид больного маленького человечка заставил ее устыдиться своего гнева.

– Неужели ничего так и не произойдет? – спросила она. – Как, по-вашему, я живу?

– Ваше Высочество, вам тяжело. И мне тяжело. Поверьте, я хорошо знаком с бедностью.

– Это тянется, и тянется, и тянется, – воскликнула она. – Выхода нет. Если бы я могла вернуться в Испанию...

Она осеклась. В этот миг она сделала открытие. Она не хотела возвращаться в Испанию, потому что всего того, к чему она желала вернуться, больше не существовало. Она тосковала по матери, но в Испании больше не было Изабеллы. Хотела ли она быть с отцом? Между ними никогда не было большой нежности, ибо его привязанность к детям всегда была окрашена надеждами на то, что они могут ему принести. Мария была в Португалии. Хуана стала странной. Хотела ли она поехать в Испанию, чтобы быть с Хуаной и ее мужем, наблюдать их бурные отношения, видеть, как этот красивый волокита постепенно сводит ее сестру с ума?

В Испании для нее ничего не было. Что же было в Англии? Ничего, кроме ослепительной перспективы брака с принцем Уэльским.

В этот миг Катарина поняла, что должна выйти замуж за принца или остаться на всю жизнь изгнанницей из Испании, ненужной чужестранкой на чужой земле.

Ей требовалась блестящая дипломатия, чтобы устроить этот брак, а у нее был лишь этот потрепанный, страдающий подагрой еврей.

Он говорил:

– Ваше Высочество, я сделал все, что мог. Поверьте, я не щажу себя...

Катарина покачала головой и пробормотала:

– Быть может, вы делаете все возможное, но мне не нравится, как идут эти дела. Можете идти. Если вам станет известно что-либо о намерениях короля, молю вас, придите ко мне, ибо я пребываю в тревоге.

Пуэбла, шаркая, вышел, и, покинув ее покои, с удивлением обнаружил, что щеки его влажны.

«Я измучен, – сказал он себе, – всей этой работой, которая ни к чему не привела. Я страдаю от боли; я больше не могу развлекать и веселить. Я пережил свою полезность. Вот почему старики льют слезы».

Оставшись одна, Катарина написала отцу. Она сообщила ему, что его посол в Англии больше не способен трудиться на ее благо или на благо Испании. Она умоляла его уделить внимание этому вопросу и назначить нового посла при дворе короля Тюдора ради Испании и ради его дочери, которая была вне себя от горя.

***

С нетерпением она ждала вестей от отца. Каждый день того лета казался более мучительным, чем предыдущий. Фрейлины не пытались скрыть своего недовольства. Они постоянно тосковали по Испании.

В доме вспыхивали вечные ссоры, и Катарина почти желала, чтобы донья Эльвира вернулась к ним и призвала всех к порядку. Франческа была беспокойнее остальных и, казалось, находила злобное удовольствие, обвиняя каждого члена свиты в интригах с целью удержать их в Англии. В глазах Франчески не могло быть греха тяжелее.

«Дело в том, – думала Катарина, – что им нужно замуж. Если бы Артур был жив, у них у всех были бы теперь достойные мужья и богатая, полная жизнь».

Ей казалось, что каждый месяц приходится опустошать свои запасы драгоценностей и столового серебра. Она чувствовала вину, когда продавала или закладывала эти вещи, но что она могла поделать? Расходы нужно было покрывать, и продажа серебра и украшений была единственным способом сделать это.

Наконец пришли вести из Испании, и когда она прочла о смерти Филиппа, то не смогла сдержать радости.

«Он был врагом моего отца, – сказала она себе, – он отвернул его от Кастилии и хотел отнять корону у Хуаны. Она сейчас несчастна, но это благо, что его не стало».

Она представила тайное торжество отца, ибо если Хуана неспособна править, то несомненно, что Фердинанд вернет себе Кастилию и регентство.

Она понимала, что это будет означать. Фердинанд станет более значимой фигурой в Европе, чем прежде, а то, как король Англии обращается с ней, во многом зависит от положения ее отца.

Так могла ли она считать эту внезапную и загадочную смерть своего красивого зятя доброй вестью? Она верила, что могла.

Пришло письмо от отца в ответ на то, в котором она просила о новом после.

«Почему бы тебе не быть моим послом? – писал Фердинанд. – Ты находишься при английском дворе уже несколько лет. Ты знаешь их обычаи; ты говоришь на их языке. В свое время я пришлю тебе посла, но пока ты можешь считать таковым себя. Слушай Пуэблу; он умный человек, возможно, умнее, чем ты полагаешь. Руководствуйся его советами. Он хорошо потрудился для Испании и, надеюсь, продолжит в том же духе».

Когда Катарина закончила читать, на ее щеках проступил слабый румянец. Она почувствовала себя бодрее, чем за долгое время. Теперь у нее появится интерес к жизни; теперь у нее будет больше власти, и она постарается верно служить отцу и в то же время устроить для себя более счастливую участь. А как она могла достичь такой участи? Ответ был один: только через брак с принцем Уэльским.

***

Король Англии просил почтить его своим присутствием. Она отправилась в его покои с большими надеждами, гадая, какие новости он ей сообщит.

Он был один и принял ее с любезностью, словно, как ей показалось, считал ее более важной персоной, чем во время их последней встречи.

После официального приветствия ей позволили сесть в его присутствии, и, обхватив лицо руками, король сказал:

– Это дело, которое, как я полагаю, я могу доверить вашим рукам с большей готовностью, чем чьим-либо иным.

– Ваше Высочество радует меня, – ответила она.

Генрих кивнул, выпятив нижнюю губу; выражение его лица было приятнее обычного.

– Я никогда не забуду тот день, когда ваша сестра, королева Кастилии, прибыла в Виндзор. Какое у нее было изящество! Какое очарование!

Катарина была озадачена. Она тоже никогда не забудет тот день, но ее больше поразила меланхолия Хуаны, чем ее изящество и очарование.

– С того дня и по сей я не забывал ее, – сказал король. Он помолчал, а затем продолжил: – Ныне вы действуете как посол вашего отца, поэтому я собираюсь доверить это дело вам. Я хочу, чтобы вы передали отцу, что я прошу руки королевы Кастилии.

Катарина затаила дыхание от изумления. Хуана... жена короля Англии! Она, обожавшая этого красивого, златовласого волокиту, станет женой этого стареющего человека с холодным, жестким лицом и переменчивым нравом! Это невозможно.

Но так ли это? Королевские браки бывают нелепыми. И если этот станет явью, ее сестра будет в Англии, королевой Англии. Разумеется, сестру королевы Англии нельзя унижать. Конечно же, она сможет жить в условиях, достойных ее родства с королевой.

И какая радость – иметь родную сестру в Англии!

Беспокойные мысли Катарины внезапно прервались. Но выйти замуж за короля... Она вспомнила свои чувства, когда ей предложили его в качестве следующего жениха. Она содрогнулась от отвращения, и все же обрадовалась мысли, что Хуана займет то место, которым она гнушалась.

Но этому не бывать. Хуана безумна. Теперь, когда Катарина услышала новые слухи о странном поведении сестры, она почти не сомневалась в этом.

Король пристально наблюдал за ней. Ей нужно научиться владеть своим лицом. Она надеялась, что не выказала отвращения.

Казалось, он ничего не заметил и улыбался почти бессмысленно, как деревенский увалень при мысли о невесте. Словно он влюбился в Хуану. О нет, нет! Генрих VII никогда не мог влюбиться... разве что в корону. Вот и ответ. Он влюблялся в корону Кастилии.

Она должна быть хитрой. Она не должна говорить ему, что считает этот брак омерзительным, потому что он старик, а ее сестра безумна.

Если она прислушается к его планам, если будет действовать с ним заодно, он, возможно, вознаградит ее. Она больше не глупая девчонка. Она женщина, пережившая тяжкие лишения и глубокое унижение, и мало что могло бы заставить испанскую инфанту страдать еще сильнее.

Она спокойно произнесла:

– Я передам отцу вашу просьбу.

Генрих кивнул, все еще улыбаясь той улыбкой, что так странно смотрелась на его суровом лице.

– Вам следует написать сестре и рассказать о прелестях английского двора. Скажите ей, что я был верным мужем одной королеве и буду таковым для другой. Вы будете ходатайствовать за меня; а от кого такая мольба может исходить действеннее, чем от родной сестры?

Так Катарина в своей новой роли посла приготовилась положить начало ухаживаниям этой нелепой пары – Генриха Тюдора, короля Англии, и Хуаны, королевы Кастилии, которую теперь начинали называть Хуаной Безумной.