Текст книги "Непорочная вдова (ЛП)"
Автор книги: Виктория Холт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
– Я горячо на это надеюсь, – ответила Катарина.
Катарина никогда не забывала свои первые ночи в замке Ладлоу. Там, в большом зале, разожгли огонь; со стен лили свет факельники, и, сидя рядом с Артуром, пока вожди Уэльса приходили в замок принести оммаж своему принцу, она чувствовала, что находится дальше от залов Альгамбры, чем когда-либо.
Никогда не видела она столь свирепых людей, как те, что спускались с валлийских гор. Она не могла понять их певучей речи; одни выглядели как горные разбойники, другие являлись в странных нарядах, но все говорили как поэты и развлекали ее таким сладким пением, что она диву давалась.
Первым из вождей Уэльса явился Рис ап Томас, чтобы принести оммаж и поклясться Артуру, что принимает его как своего принца и будет сражаться за него когда угодно и где угодно, если потребуется.
Артур испытывал некоторый трепет перед свирепым вождем, который, как он знал, на многое надеялся теперь, когда на троне сидел король из Тюдоров. Возможно, он был немного разочарован. Возможно, Тюдор оказался больше англичанином, чем валлийцем. Но, по крайней мере, он прислал сына налаживать дружбу с народом Уэльса, и в горах продолжали надеяться, что однажды Тюдоры вспомнят об Уэльсе.
Вместе с Рисом ап Томасом прибыл его сын, Гриффит ап Рис, прекрасный юноша, который, по словам отца, искал службы при дворе принца и принцессы Уэльских; и когда юношу подвели, чтобы он преклонил колена и поцеловал руки Артура и Катарины, он заверил Артура на валлийском наречии в своей преданности и желании служить.
– А теперь говори на других языках, которые ты знаешь, парень, – с гордостью сказал отец; и Гриффит ап Рис начал говорить на языке, в котором Катарина узнала французский.
Это обрадовало Катарину, ибо здесь был кто-то, с кем она могла разговаривать. Она ответила Гриффиту по-французски, и, к ее удовольствию, он ее понял; и хотя их акценты и интонации сильно разнились, они могли вести беседу.
– Я хочу сделать Гриффита своим джентльменом-ушвером, – сказала она Артуру, и ничто другое, сказанное ею, не доставило бы отцу юноши большей радости.
Ни у кого не осталось сомнений в том, что Уэльс доволен своей принцессой.
***
Прошло несколько недель – недель, которые впоследствии казались Катарине сном. Она была счастлива так, как не была с момента отъезда из Испании. Она, Артур и Гриффит ап Рис вместе ездили верхом; она находила большое удовольствие в разговорах по-французски с Гриффитом, а Артуру нравилось слушать их. Они были словно два брата и сестра – постоянно открывали для себя общие интересы. Долгими вечерами у пылающих каминов, при свете факелов, в большом зале пели и танцевали; а те, кто наблюдал за этим, говорили: «Вскоре этот брак будет консуммирован. Принц и принцесса влюбляются друг в друга».
Они сидели бок о бок, а Гриффит устраивался на табурете у их ног, перебирая струны своей арфы и распевая песни, любимой из которых была песня о великом короле Артуре, некогда правившем в Британии.
Говорили, что однажды появится другой великий король Артур, чтобы править Англией и Уэльсом; и им станет этот Артур, который сейчас сидел в зале замка Ладлоу. Он был еще молод; был немного бледен и казался слабым; но он оставлял отрочество позади, становясь мужчиной, и рядом с ним была прекрасная юная принцесса из Испании.
***
Наступил март, и снег сменился дождем. Целыми днями туман висел в продуваемых сквозняками комнатах замка; сырость пробирала до костей, и даже огромные костры, пылавшие в очагах, не могли изгнать мглу из замка Ладлоу.
Катарина тосковала по холодной, морозной погоде; тогда они с Артуром могли бы ездить верхом. Она не смела предложить выехать под проливной дождь, ибо с тех пор, как они прибыли в Ладлоу, Артур начал кашлять все настойчивее.
Однажды Гриффит ап Рис довольно бесцеремонно ворвался к ним.
Они сидели у огня в одной из малых комнат замка, и с ними было несколько придворных из их свиты.
Донья Эльвира сурово посмотрела на молодого валлийца и уже собиралась упрекнуть его за то, что он забыл об уважении, причитающемся принцу и принцессе Уэльским, когда Гриффит выпалил:
– У меня дурные вести. В Ладлоу пришла потливая горячка.
Воцарилось исполненное ужаса молчание. Потливая горячка считалась одним из величайших бедствий, которые могли обрушиться на общество. Она быстро передавалась от одного к другому и неизменно заканчивалась смертью, хотя говорили, что если больной сможет пережить первые двадцать четыре часа болезни, он обычно выздоравливает.
Гриффита засыпали вопросами, и он рассказал, что поражены несколько горожан и что он сам видел людей на улицах, падавших на землю, ибо лихорадка одолевала их прежде, чем они успевали добраться до дома.
Когда это объяснили Эльвире, она начала отдавать быстрые приказания. Замок следовало закрыть для всех посетителей; они должны считать себя на осадном положении. Любой ценой нельзя допустить, чтобы потливая горячка проникла в замок Ладлоу, пока там находится инфанта Испании.
Новости нагнали на компанию уныние, но Катарина жаждала узнать больше о страшной болезни, и Гриффит сел рядом с ней и рассказал ей и Артуру, как она начинается с жара и что многие умирают еще до того, как начинается стадия потения. Затем они обильно потели, и, если удавалось цепляться за жизнь достаточно долго, у них появлялся шанс на выздоровление; ибо с потом они изгоняли из тела злые гуморы и таким образом исцелялись.
Артур был встревожен; он сказал Катарине:
– Болезнь вспыхнула вскоре после того, как мой отец завоевал трон. Думаю, некоторые сочли это дурным предзнаменованием. Странно, что она разразилась здесь, в Ладлоу, теперь, когда мы приехали. Кажется, будто на нашем Доме лежит проклятие.
– Нет, – пылко возразила Катарина, – эта болезнь могла случиться где угодно.
– Она началась в армии, которая высадилась с моим отцом в Милфорд-Хейвене.
Катарина пыталась развеять его мрачные мысли, но это было нелегко; и в ту ночь пение в замке Ладлоу смолкло.
***
Катарина проснулась среди ночи. Она ощущала странное жжение в теле; попыталась крикнуть, но во рту пересохло.
Она лежала неподвижно, думая: «Значит, она пришла в замок Ладлоу, и я стала ее жертвой. Но если мне суждено умереть, то я буду с сестрой Изабеллой и братом Хуаном, и, думаю, я буду счастлива».
Пришла к ней и другая мысль, которую она не осмелилась бы высказать вслух. Мысль о том, что ее матери, возможно, недолго осталось на этом свете, и если она тоже уйдет с земли, чтобы воссоединиться с Изабеллой и Хуаном, то Катарина жаждала бы присоединиться к ним.
Голова у нее кружилась; она забыла, что находится в мрачном замке Ладлоу; ей казалось, она снова за розоватыми стенами Альгамбры; ей казалось, что она мешкает в одном из двориков, погружая горячие пальцы в прохладные фонтаны; но фонтаны не были прохладными; они были горячи как огонь, и ей чудилось, что она сунула пальцы в костры, на которых сжигали еретиков, приняв их за фонтаны.
Она металась в постели, когда Мария де Рохас пришла пожелать ей доброго утра.
Мария бросила один взгляд на госпожу и пришла в ужас. С криком она побежала к донье Эльвире.
***
Так Катарина лежала, став жертвой страшной болезни. Весь следующий день и ночь Эльвира не покидала комнату больной. Гневно она приказала готовить поссеты и травяные отвары на случай, если они смогут хоть чем-то помочь ее инфанте. Она проклинала тех, кто посмел занести заразу в замок. Она не думала ни о чем, кроме здоровья своей госпожи.
Катарина перешла в стадию потения. Эльвира тревожно хлопотала у ее постели. Если она будет обильно потеть, злые гуморы выйдут; и она потела.
– Государи никогда не простят меня, – восклицала Эльвира, – за то, что я позволила их дочери столкнуться с такой заразой. Она должна поправиться. Немыслимо, чтобы она умерла... с невыплаченным приданым, с нетронутой девственностью.
Энергия доньи Эльвиры передавалась всем, кто приближался к комнате больной.
Для Катарины принесли новости, но Эльвира не пустила посланца.
Значит, принц болен? Что ж, разве принц не всегда хворал? А вот инфанта, которая никогда не болела, теперь свалена их проклятой потливой горячкой!
Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как Катарина заболела. Она лежала на постели, обмякшая и обессиленная; но она была жива.
Донья Эльвира хлопотала, готовя варево из ароматических трав, лавра и ягод можжевельника, рекомендованное врачами; и когда Катарина выпила его, она открыла глаза и произнесла:
– Донья Эльвира, приведите ко мне маму.
– Вы в своей постели в замке Ладлоу, Ваше Высочество. Вы были очень больны, но я выходила вас.
Катарина слегка кивнула.
– Теперь я помню, – сказала она; и в ее глазах стояли слезы, которые никогда бы не появились, если бы не слабость тела. Она хотела к матери сейчас, сильнее, чем когда-либо. Она знала: если бы только она могла почувствовать прохладную руку на своем лбу, увидеть безмятежные глаза, глядящие в ее собственные и повелевающие ей сносить любую злую долю, какую Господь счел нужным ей послать, она бы заплакала от радости; а так она не могла удержаться от слез печали.
– Самое страшное позади, – сказала Эльвира. – Теперь вы поправитесь. Я выхаживала вас собственными руками и буду делать это впредь, пока вы окончательно не исцелитесь.
– Благодарю вас, донья Эльвира.
Эльвира взяла руку Катарины в свои и поцеловала ее.
– Я всегда к вашим услугам, моя дражайшая инфанта, – произнесла она. – Разве вы этого не понимаете?
– Понимаю, – ответила Катарина и закрыла глаза.
Но как она ни старалась, она не могла сдержать слез, что просачивались сквозь ресницы.
«Если бы я могла увидеть ее хоть раз...» – подумала она. Она отвернула голову, чтобы донья Эльвира не увидела ее плача.
– Знает ли моя матушка о моей болезни? – спросила она.
– Она узнает о ней и о вашем выздоровлении из одного и того же послания.
– Я рада этому. Теперь она не будет горевать. Если бы я умерла, это стало бы для нее величайшим горем. Она нежно любит меня.
Теперь слезы потекли свободнее, и пытаться сдерживать их было бесполезно. Это были слезы, которые так долго просились наружу и которые она удерживала, пока у нее были силы. Теперь же она была слишком слаба, чтобы бороться с ними, и плакала, не стыдясь.
– Ибо она так любит меня, – прошептала она, – а мы разлучены. Никогда не будет другого человека, который любил бы меня так, как любила мать. Всю мою жизнь у меня не будет такой любви, какую дарила мне она.
– Что за вздор? – возмутилась Эльвира. – Вы должны быть хорошо укрыты. Быть может, вы недостаточно пропотели. Возможно, еще не все гуморы вышли. Полноте, что сказала бы ваша матушка, увидев эти глупые слезы?
– Она бы поняла, – воскликнула Катарина. – Разве она не понимала меня всегда?
Эльвира резко укрыла ее. Слезы инфанты шокировали ее.
«Она очень слаба, – подумала дуэнья. – Но худшее позади. Я выходила ее. Она права, когда говорит, что королева души в ней не чает. Я заслужу вечную благодарность Изабеллы за то, что выходила ее дочь во время этой болезни».
***
В замке царила приглушенная тишина. Люди говорили шепотом. Гриффит ап Рис сидел, держа арфу у колен, но арфа молчала.
В замок Ладлоу пришла смерть. Болезнь нанесла удар там, где ее нельзя было победить.
В покоях принца Уэльского у кровати горели свечи, и наблюдатели несли свое бдение. Гонец сэра Ричарда Поула был уже на пути в Гринвич, чтобы сообщить новости королю и королеве.
Во всем замке Ладлоу Катарина, лежащая на одре болезни, была единственной, кто не знал, что в этот день она стала вдовой.
ИНТРИГИ В ДАРЕМ-ХАУСЕ
Едва королева Елизавета получила послание, требующее, чтобы она со всей поспешностью явилась в покои короля, едва она заглянула в лицо гонца, как поняла: ее Дом постигла ужасная трагедия. А узнав, что курьеры прибыли из Ладлоу, она догадалась, что то, чего она так долго страшилась, наконец свершилось.
Она собралась с духом перед тяжким испытанием.
Генрих стоял в центре покоев; его обычно бледное лицо стало серым, а во взгляде читалось страдание. Какое-то время он молчал, и взгляд королевы перешел с мужа на брата-обсерванта, который был королевским духовником.
– Мой сын? – прошептала королева.
Брат-обсервант склонил голову.
– Он... болен?
– Он отошел к Богу, Ваша Милость.
Королева промолчала. Столько лет она ждала этой вести, страшась ее. Страх зародился в те дни, когда она держала Артура на руках – слабого младенца, который не плакал, а смирно лежал в колыбели не потому, что был доволен, а потому, что был слишком слаб для чего-либо иного. И вот, наконец, это случилось.
Король произнес:
– Прошу, оставьте королеву и меня. Мы разделим эту тяжкую скорбь наедине.
Брат-обсервант оставил их, и даже когда дверь за ним закрылась, они не сделали ни шага навстречу друг другу; несколько секунд между ними висела тишина.
Прервал ее король.
– Это жестокий удар.
Она кивнула.
– Он никогда не был силен. Я всегда боялась этого. Теперь это постигло нас.
Она подняла глаза на лицо мужа и внезапно ощутила к нему глубокую жалость. Она смотрела на это худом лицо, на морщины, прорезавшие кожу у уголков рта; на глаза, которые были слишком настороженными. Она читала мысли, скрытые за этим худым и умным лицом. Наследник трона мертв, и у него остался только один сын. Существовала также знать, которой он никогда не доверял и которая постоянно была начеку, готовая кричать, что у Тюдоров нет законных прав на престол. Всю свою жизнь Елизавета прожила рядом с борьбой за завоевание и удержание короны. Ей было больно сейчас оттого, что муж думал об Артуре не как об их дорогом сыне, а как о наследнике.
Он никогда не узнает, что значит любить, чувствовать острую скорбь, какую чувствовала сейчас она. Должна ли она завидовать ему, потому что он не страдает так, как она, из-за потери сына? Нет, даже в этот горький миг она жалела его, ибо он никогда не познает радости любви.
– За что Бог так поступает с нами? – резко спросил Генрих. – Брат-обсервант только что сказал, что если мы принимаем добро из рук Господа, то должны терпеливо сносить и зло, которое Он нам посылает.
– Это правда, – сказала Елизавета. Она подошла к окну и посмотрела на реку, мирно текущую мимо Гринвичского дворца. – У нас есть много такого, за что стоит благодарить Бога, – добавила она.
– Но это был мой старший сын... мой наследник!
– Ты не должен предаваться горю. Ты должен помнить, что у тебя есть долг. У тебя есть другие дети.
– Но чума может унести наших детей за несколько часов.
– Артур был недостаточно крепок, чтобы выдержать этот удар. Остальные сильнее. Полно, Генрих, у твоей матери был только ты, и посмотри, чего ты достиг. У тебя есть здоровый принц и две принцессы.
– Теперь мой наследник Генрих, – задумчиво произнес король.
Елизавета отошла от окна и направилась к нему. Она должна была утешить его.
– Генрих, – сказала она, – мы не стары. Быть может, у нас будут еще дети. Еще сыновья.
Король, казалось, немного успокоился. Он обнял ее и произнес с большим чувством, чем обычно выказывал:
– Ты была мне хорошей женой. Разумеется, мы добудем себе еще сыновей.
Она закрыла глаза и попыталась улыбнуться. Она думала о грядущих ночах, которые должны быть посвящены зачатию детей. Она жаждала покоя по ночам. Она все больше и больше осознавала свою потребность в отдыхе. Она думала об утомительных месяцах беременности, которые должны предшествовать родам.
Но долг королевы – отвернуться от скорби, перестать горевать о детях, которые потеряны для нее, и думать о тех, кто еще не рожден.
Генрих взял ее руку и поднес к своим холодным губам.
Отпуская ее, он сказал:
– Я предвижу трудности с приданым Катарины. Если бы Артур прожил еще год, все было бы выплачено, и, возможно, к тому времени она уже понесла бы от него.
Королева не ответила; ей почудилось, что муж упрекает их хрупкого сына за то, что тот умер в момент, наиболее неудобный для планов отца.
«Бедный Генрих! – размышляла она. – Он ничего не знает о любви. Он мало что знает, кроме искусства управления государством и лучших способов наполнить сундуки своей казны».
Почему она должна говорить «Бедный Генрих», когда он совершенно не осознает никакой нехватки в своей жизни? Возможно, ей следовало бы сказать «Бедная Катарина», которая в это время лежала больной в Ладлоу, с наполовину выплаченным приданым, в самом шатком положении. Что теперь будет с Катариной Арагонской? Королева Англии сделает все, что в ее силах, чтобы помочь бедной девочке, но какая власть у королевы Англии?
***
Юный Генрих стоял перед полированным зеркалом в своих покоях.
Он принял весть со смешанными чувствами. Артур... мертв! Он знал, что это должно случиться, но все же новость стала потрясением.
Никогда больше не видеть Артура! Никогда не выставлять напоказ свою превосходящую удаль, никогда не важничать перед хрупким братом. От этого ему стало немного грустно.
Но какие великие пути открывались перед ним! Стать принцем Уэльским, будучи герцогом Йоркским! Это не пустячный титул, ибо тот, кому было предначертано стать архиепископом Кентерберийским, однажды станет королем Англии.
Король Англии! Маленькие глазки загорелись удовольствием; гладкие щеки порозовели. Теперь почести, оказываемые ему, удвоятся, а крики людей на улицах станут громче.
Больше не принц Генрих – а Генрих, принц Уэльский, наследник престола Англии.
«Генрих VIII Английский!» В английском языке не было слов слаще.
Размышляя об этом и о том, что это значит, он мог перестать горевать о смерти своего хрупкого брата Артура.
***
В конном паланкине, обитом черным бархатом и черной тканью, Катарина ехала из Ладлоу в Ричмонд. Как отличалось это путешествие от того, что она совершила так недавно с Артуром!
Погода переменилась, но Катарина не замечала красоты английской весны. Она могла думать только о муже, которого потеряла, о муже, который так и не стал ей мужем.
И тут вспыхнула ослепительная надежда, когда она вспомнила судьбу своей сестры Изабеллы, столь похожую на ее собственную. Изабелла отправилась в Португалию, чтобы выйти замуж за наследника престола, и вскоре после свадьбы тот погиб на охоте из-за несчастного случая. В итоге Изабелла вернулась в Испанию.
«Теперь, – думала Катарина, – меня отправят домой. Я снова увижу матушку».
Так как же она могла быть полностью несчастна при такой перспективе? Она верила, что в будущем году в это же время ее пребывание в Англии станет лишь далеким сном. Она будет бродить по вымощенным плитами коридорам Альгамбры; будет смотреть из окон на Львиный дворик; забредать в Миртовый дворик, и матушка будет рядом. Гранат перестанет быть просто эмблемой; он будет повсюду вокруг нее – растущий в садах, изображенный на щитах и стенах дворца ее родителей. И самое счастливое – матушка будет с ней. «Ты исполнила свой долг, – скажет она. – Ты безропотно поехала в Англию. Теперь, моя Каталина, ты останешься со мной навсегда».
Екатерина Арагонская снова станет Каталиной, инфантой, любимой дочерью королевы.
И пока она ехала в Ричмонд, она с нежностью думала об Артуре, который был так добр к ней при жизни и который своей смертью, как она верила, принесет ей освобождение от уз.
***
Королева Елизавета ждала прибытия вдовы.
«Бедное дитя! – думала она. – Она будет безутешна. Каково ей, одинокой, в чужой стране? Понимает ли она, как переменилось ее положение? Она, бывшая принцессой Уэльской, теперь всего лишь испанская принцесса, побывавшая замужем лишь номинально. Если бы ожидался наследник, обстоятельства изменились бы значительно. Но теперь... каково ее положение? Как печально, что честолюбивые мужчины так используют девушек».
Король вошел в ее покои. Он окинул ее тем холодным оценивающим взглядом, который, как она знала, означал, что он ищет признаки беременности.
Она сказала:
– Инфанта, полагаю, прибудет в Ричмонд завтра.
Настороженный взгляд в глазах короля сменил оценивающий.
– Я оставлю ее у себя на какое-то время, – продолжала королева. – Это ужасное потрясение для нее.
– Ей неразумно оставаться в Ричмонде, – быстро возразил король.
Королева не ответила, ожидая его распоряжений.
– Ее следует поселить вместе с ее двором отдельно от королевского двора, – продолжил король.
– Я думала, что так скоро после ее утраты...
Король выглядел удивленным. Королева редко пыталась оспаривать его приказы.
– Положение дел крайне неудовлетворительное, – заявил он. – Наш сын умер через несколько месяцев после свадьбы, и этот брак так и не был консуммирован – или, по крайней мере, так мы полагаем.
– У тебя есть причины подозревать, что он был консуммирован? – резко спросила королева.
Король пожал плечами.
– Я приказал, чтобы этого не случилось, но они отправились в Уэльс вместе – двое молодых людей, не испытывающих неприязни друг к другу. Для них не было невозможным оказаться вместе... наедине.
– Если это случилось, – взволнованно произнесла королева, – если Катарина понесла...
– Тогда она носит наследника престола. Наш сын Генрих, клянусь, не обрадуется.
– Генрих! Порой он так похож на моего отца, что я не знаю, радоваться мне или трепетать.
– Благодарю Бога, у нас есть сын Генрих, но я и сам не старик, и мне должно быть отпущено еще несколько лет... достаточно, чтобы Генрих достиг совершеннолетия, прежде чем придет его черед занять трон. Но, как ты говоришь, что, если Катарина носит ребенка? Это возможно, хотя я сомневаюсь, что Артур пошел бы против моего прямого желания. Если бы только он прожил на несколько месяцев дольше... Будь уверена, с этими испанцами возникнут трудности.
– Они будут более склонны удовлетворить твои требования, если мы будем хорошо обращаться с их дочерью.
– Я буду обращаться с ней так, как того требует ее достоинство. Она побудет с тобой в Ричмонде день или около того, пока у нее не будет времени справиться со своим горем. Затем она поселится в доме напротив Твикенемской церкви. Она будет жить там со своей собственной свитой. Помни, теперь у нее нет прав на нас, и будет лучше, если она не останется при дворе, пока мы не договоримся с ее родителями о том, что с ней станет.
Королева склонила голову. Спорить с мужем было бесполезно. Она не сможет утешить юную девушку, обращаться с ней как со скорбящей дочерью. Король хотел, чтобы государи Испании знали: смерть принца Уэльского поставила их дочь в шаткое положение.
***
Катарине было жаль, что она не может остаться при дворе в Ричмонде, но она считала это лишь периодом ожидания, ибо была уверена: как только ее родители услышат новости, они отдадут приказ о ее возвращении в Испанию. Но требовалось время, чтобы весть достигла Испании, а приказы государей прибыли в Англию.
Было бы приятно побыть в обществе Генриха и Маргариты. Маргарита и сама нуждалась в утешении, ибо вскоре должна была отправиться в Шотландию в качестве невесты.
Но этому не суждено было сбыться, и после краткого пребывания в Ричмонде Катарину и ее двор перевезли в дом с башенками напротив церкви, и донья Эльвира взяла на себя все управление хозяйством.
Вскоре было решено, что дворец епископа Даремского, расположенный на Стрэнде, будет более подходящим жилищем для инфанты; и так она отправилась в Дарем-хаус.
Эльвира была в восторге от этого уединения, ибо это означало, что вдали от двора она полностью распоряжается всем хозяйством. Ее муж, дон Педро Манрике, и сын, дон Иньиго, занимали высокие посты в свите Катарины, и Эльвира жаждала возвышения для них. Она решила, что Мария де Рохас будет обручена с Иньиго; она полагала, что за Марией дадут большое приданое.
Эльвира часто думала о брате, доне Хуане Мануэле, чья служба государям не должна остаться без награды. Изабелла, как она знала, была о нем высокого мнения, и он заслуживал больше почестей, чем получил до сих пор. Эльвира догадывалась, что путь к успеху ему преграждал Фердинанд, ибо Фердинанд постоянно искал милостей для своих незаконнорожденных детей, и, хотя королева настаивала на своем, Фердинанд был полон коварства и часто выигрывал вопреки жене.
«Не будь короля Фердинанда, – часто думала Эльвира, – Хуан получил бы причитающееся ему».
Иногда ей хотелось оказаться в Испании; она была уверена, что смогла бы ускорить возвышение Хуана так же эффективно, как заботилась о продвижении Иньиго в Лондоне.
Но на данный момент она была довольна. Инфанта вернулась под ее опеку, и поскольку теперь она была вдовой в трудном положении, то полагалась на Эльвиру. Изабелла скоро пришлет инструкции, и эти инструкции придут к Эльвире.
Так жизнь в Дарем-хаусе приняла уклад испанского Алькасара. Английская речь звучала редко; английские дворяне, занимавшие места в свите принца и принцессы Уэльских, исчезли, и их места заняли испанцы. Дон Педро Манрике снова стал первым камергером; дон Хуан де Куэро – казначеем; Алессандро Джеральдини остался духовником инфанты; а дон Иньиго возглавил ее пажей. Эльвира управляла двором; но это не означало, что враждебность, которую она породила в сердце и разуме Джеральдини, утихла. Напротив, она усилилась.
Пуэбла помнил оскорбления, которыми дуэнья не переставала его осыпать.
Айяла наблюдал за этим с ехидством, опасаясь, что вскоре его могут отозвать в Испанию и он пропустит ту потеху, которая, он был уверен, таилась в столь щекотливой ситуации.
***
Пока кавалькада ехала к Ричмонду, люди останавливались, чтобы поглазеть на нее.
– Испанцы! – шептали они. Они знали это наверняка, ибо насмотрелись на испанцев с тех пор, как инфанта прибыла в Англию.
Что-то намечалось. Возможно, джентльмен, ехавший во главе этой группы иностранцев, прибыл, чтобы забрать овдовевшую инфанту обратно в Испанию.
Отряд направлялся к дворцу, где пребывал король.
Эрнан Дуке де Эстрада был задумчив; он не замечал внимания, которое привлекал он и его спутники. Ему предстояла трудная задача, которая была ему не по душе; и дело осложнялось вдвойне из-за его плохого знания английского языка.
Рядом с ним ехал доктор де Пуэбла – человек, к которому он не мог испытывать симпатии. Как мог астурийский дворянин питать приязнь к маррану! Этот тип, может, и умен – ясно, что Государи так считали, – но одной его внешности и манер было достаточно, чтобы заставить испанского дворянина содрогнуться.
Айяла был другого сорта. Дворянин до кончиков ногтей, но легкомысленный. Эрнан Дуке был не слишком доволен обоими коллегами.
– Вон там Ричмондский дворец, – сказал Айяла, и Эрнан Дуке увидел линию зданий, выступающие башни, далеко не симметричные башенки. Он, поспешно прибывший прямиком из Альгамбры, не был впечатлен зодчеством этой страны и на мгновение забыл, что прекрасное здание, с которым он сравнивал этот дворец, было шедевром арабской, а не испанской архитектуры.
– Король часто бывает в Ричмонде, – пояснил Айяла. – Он питает особые чувства к этому месту. Вполне возможно, ему нравится быть у реки, ведь Гринвич – другая его любимая резиденция.
Пуэбла вставил:
– И значит, мы должны подчиняться вам беспрекословно.
– Таковы прямые приказы Государей, – ответил Эрнан Дуке.
– Странно, – проворчал Пуэбла. – Мы, находящиеся здесь так давно, понимаем ситуацию куда лучше, чем кто-либо в Испании.
– У меня есть инструкции их Высочеств. Вам несдобровать, если вы не сделаете все возможное, чтобы помочь мне их выполнить.
Пуэбла вскинул голову.
– Не завидую вашей задаче. Вы обнаружите, что Тюдор – не тот человек, с которым легко торговаться.
– Так неудачно, что смерть принца случилась в это время.
– Каков ваш первый шаг? – спросил Айяла.
Эрнан Дуке оглянулся через плечо.
– Давайте отъедем вперед, – предложил Айяла. – Лучше быть абсолютно уверенными. Хотя, несомненно, говорить безопасно. Англичане не способны выучить чужие языки. Их тайная вера состоит в том, что все, кто не говорит по-английски, – варвары, и что иностранцы в любом случае заслуживают этого прозвища.
– Островной народ, – пробормотал Дуке. – Мне жаль нашу инфанту.
– С чего бы? Разве вы не везете приказ их Высочеств о том, что она должна вернуться в Испанию?
– Я привез три документа. Вы видели первый... тот, что повелевает вам подчиняться мне во всем, что касается этого дела. Второй и третий – для глаз короля. Но он не увидит третьего, пока не усвоит второй. И на данном этапе он не должен знать о его существовании.
– А второй? – спросил Пуэбла.
– Он требует возврата ста тысяч крон, первой половины приданого, которая уже выплачена.
– Вы хотите разбить сердце короля Англии? – спросил Айяла.
– Ему это не понравится, я знаю.
– Не понравится! – взвизгнул Айяла. – Король любит эти сто тысяч крон больше, чем любил своего сына. Вы не можете нанести ему еще один удар – так скоро после первого.
– Я сделаю больше. Я потребую доходы, которые принц Уэльский обещал жене в день свадьбы.
– Король никогда на это не согласится.
– Тогда я попрошу вернуть инфанту в Испанию.
– С трофеями, – вставил Айяла, смеясь. – Неплохо – приданое, треть доходов Уэльса, Честера и Корнуолла, и наша инфанта с нетронутой девственностью. Приятное маленькое приключение для инфанты и прибыльное для Государей. Ах, думаете, король Англии согласится?
– Ему это не придется по вкусу, я знаю, – сказал Дуке. – Он откажет, ибо я не сомневаюсь, что его никогда не заставят расстаться с деньгами. Но какая у него альтернатива, кроме как навлечь на себя неудовольствие государей Испании? Вот почему третий документ так важен.
– А этот третий документ? – жадно спросил Пуэбла.
Дуке снова оглянулся через плечо.
– У короля есть второй сын, – тихо сказал он.
– Ах! – прошептал Айяла.
– Опасно! – вставил Пуэбла. – Он ее брат по браку. Разве не сказано в Книге Левит, что мужчине запрещено жениться на вдове брата?
– Папа даст диспенсацию. Он дал ее Эмануэлу Португальскому, когда тот женился на инфанте Марии после смерти ее сестры Изабеллы.
– То была сестра покойной жены.
– Ситуация схожая. Трудностей не будет, если Папа даст необходимую диспенсацию. А поскольку говорят, что брак не был консуммирован, это должно упростить дело.
– Я хотел бы убедиться в этом пункте, – сказал Пуэбла. – Это важно.
Айяла презрительно посмотрел на еврея.
– Ваш адвокатский ум застревает на несущественных мелочах. Будьте уверены, если Государи захотят диспенсацию, они ее получат. Испания достаточно велика, чтобы обеспечить это.
– Сначала я ничего не скажу об этом предлагаемом браке. Я хочу встревожить короля, потребовав возврата приданого и передачи имущества, которое инфанта унаследовала в браке. Это настроит его на согласие с этим вторым браком – а Государи желают, чтобы он состоялся.
– А я думал, – сказал Айяла, – что королева желала бы вернуть дочь.
– Она желает этого всей душой, но долг для нее, как всегда, превыше личных желаний. Есть и другое дело. Ее здоровье быстро ухудшилось за последние месяцы. Вы, не видевшие ее так долго, едва узнали бы ее. Не думаю, что Изабелла Кастильская задержится в этом мире. Она знает это и хочет видеть свою младшую дочь счастливо устроенной, с короной в перспективе, прежде чем покинет эту жизнь.
