Текст книги "Непорочная вдова (ЛП)"
Автор книги: Виктория Холт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Он позволил себе погрузиться в мысли о мирной монашеской жизни. Какое облегчение! Быть одному, читать, размышлять, не быть обязанным играть видную роль в церемониях, не сносить постоянные упреки за то, что пара часов в седле утомляет его, за то, что он никак не может научиться биться на копьях и играть в игры, в которых так преуспел Генрих.
– Если бы только, – пробормотал он про себя, – я не был первенцем. Если бы я мог чудесным образом поменяться местами с братом Генрихом, как счастлив я мог бы быть!
***
На следующее утро король вместе с принцем отправились в путь к Догмерсфилду.
Почти сразу пошел дождь, и король с беспокойством поглядывал на сына, пока Артур ежился в седле. Если он промокнет, кашель почти наверняка вернется, а дождь, хоть и мелкий, был пронизывающим.
Артуру всегда казалось, что это его вина – то, что он не родился сильным. Он пытался улыбаться и делать вид, будто ничто не доставляет ему такого удовольствия, как верховая езда под дождем.
Когда до дворца епископа оставалось всего несколько миль, король увидел всадника, скачущего галопом навстречу их отряду, и очень скоро узнал испанского посла Айялу.
Айяла осадил коня перед Генрихом и, смахнув шляпу, изящно поклонился.
– Мне донесли, что Ваша Милость направляется навестить инфанту.
– Весть подтвердилась, – ответил король. – Наш юный жених был столь нетерпелив, что, услышав о пребывании инфанты в Догмерсфилде, не мог более ждать. Он сам во весь опор примчался из Уэльса. Он жаждет увидеть свою невесту.
Артур попытался придать мокрому лицу выражение, подтверждающее слова отца, а испанский посол бросил в его сторону лукавую улыбку, ясно давая понять, что заметил нервозность юноши.
– Увы, – произнес Айяла, – Ваша Милость не сможет увидеть невесту.
– Я... не смогу увидеть невесту! – произнес король холодным, спокойным голосом.
– Король и королева Испании настаивают, чтобы их дочь соблюдала обычаи высокородной испанской дамы. Она будет скрыта под вуалью до окончания церемонии, и даже жених не смеет видеть ее лица до этого момента.
Король молчал. Страшное подозрение закралось ему в душу; он был самым подозрительным из людей. Почему ему нельзя взглянуть на лицо инфанты? Что скрывают испанские монархи? Уж не уродку ли они ему прислали? «Не раньше окончания церемонии». Эти слова звучали зловеще.
– Странное условие, – медленно произнес Генрих.
– Сир, таков испанский обычай.
– Мне это не по нраву.
Он слегка повернул голову и бросил через плечо:
– Мы соберем совет, милорды. Нужно обсудить срочное дело. Господин посол, вы извините нас. Полагаю, принятие решения не займет много времени.
Айяла склонил голову и отъехал на обочину дороги, а король махнул рукой в сторону близлежащего поля.
– Поезжай с нами, Артур, – сказал он. – Ты должен присоединиться к нашему совету.
Генрих вместе с сыном встал в центре поля, а его свита расположилась вокруг. Затем он обратился к ним:
– Мне это не нравится. Мне отказывают в доступе к невесте моего сына, хотя она находится на моей земле. Я не хотел бы нарушать закон в этом вопросе. Посему совет должен решить, как поступить. Инфанта сочеталась браком с принцем по доверенности. Мы должны решить, является ли она теперь моей подданной; и если она моя подданная, какой закон может помешать мне видеть ее, если я того пожелаю. Прошу вас, джентльмены, рассмотрите этот вопрос, но поторапливайтесь, ибо дождь и не думает утихать, и мы промокнем до нитки, прежде чем доберемся до Догмерсфилда.
Среди собравшихся в поле послышался шепот. Генрих украдкой наблюдал за ними. Он, как обычно, дал понять свои желания и ожидал, что советники им подчинятся. Если кто-то из них выдвинет возражения, этот человек, несомненно, позже окажется виновным в каком-нибудь проступке; его не отправят в тюрьму, ему просто придется заплатить солидный штраф.
Все это знали. Многие уже платили штрафы за мелкие провинности. Король не думал о них хуже после уплаты. Именно их деньги умиротворяли его.
Через несколько секунд совет вынес решение.
– В королевстве короля король – полновластный хозяин. Ему нет нужды считаться с какими-либо иностранными законами или обычаями. Все подданные короля должны повиноваться его воле, а инфанта, выйдя замуж за принца Уэльского, пусть и по доверенности, является подданной короля.
Глаза Генриха сверкнули удовлетворением, в котором сквозила слабая тень сожаления. Он не мог по справедливости взыскать штраф ни с кого из них.
– Ваш ответ – единственный, которого я от вас ожидал, – сказал он. – Немыслимо, чтобы королю было отказано в доступе к кому-либо из его подданных.
Он выехал с поля туда, где его ждал Айяла.
– Решение принято, – сказал он. Затем повернулся к Артуру: – Ты можешь ехать в Догмерсфилд во главе кавалькады. Я поеду вперед.
Он пришпорил коня и умчался галопом; Айяла, посмеиваясь про себя, последовал за ним по пятам.
«Монархи Испании узнают, что этот Генрих Английский не тот человек, которому можно приказывать», – подумал посол. Ему было любопытно, что скажет донья Эльвира, когда столкнется лицом к лицу с королем Англии.
***
Катарина сидела со своими фрейлинами, когда внизу, в холле, послышался шум. День был слишком ненастным, чтобы покидать дворец епископа, и было решено, что они останутся там, пока не прекратится дождь.
К ним ворвалась Эльвира, и Катарина никогда еще не видела ее в таком волнении.
– Король внизу, – сказала она.
Катарина в тревоге встала.
– Он настаивает на встрече с вами. Он заявляет, что увидит вас. Не представляю, что скажут их Высочества, когда это дойдет до их ушей.
– Разве королю Англии неизвестна воля моих родителей?
– Похоже, здесь считаются с желаниями только одного человека, и это король Англии.
– Что происходит внизу?
– Граф Кабра объясняет королю, что вас нельзя видеть до свадьбы, а король отвечает, что ждать не намерен.
– Остается только одно, – спокойно сказала Катарина. – Это Англия, и, находясь в стране короля, мы должны повиноваться королю. Оставим протесты. Мы должны забыть свои обычаи и перенять их порядки. Идите и скажите им, что я готова принять короля.
Эльвира уставилась на нее в изумлении; в этот миг Катарина была очень похожа на мать, и ослушаться ее для Эльвиры было так же невозможно, как ослушаться Изабеллы Кастильской.
***
Она стояла лицом к свету, откинув вуаль.
Она увидела своего свекра: человек чуть выше среднего роста, такой худой, что мрачноватые одежды висели на нем мешком; его жидкие светлые волосы, спадавшие почти до плеч, промокли и свисали сосульками; длинное одеяние, скрывавшее дублет, было оторочено горностаем вокруг шеи и на широких рукавах. На его одежде и даже на лице виднелась грязь. Он явно проделал долгий путь верхом в эту непогоду и не счел нужным смыть дорожную пыль, прежде чем предстать перед ней.
Катарина улыбнулась, и настороженные, хитрые глаза пристально изучили ее, выискивая какой-нибудь изъян, какое-нибудь уродство, которое заставило бы ее родителей прятать дочь от него; он не нашел ни одного.
Генрих не говорил по-испански и не знал латыни. Катарина немного выучила французский от жены своего брата Хуана, Маргариты Австрийской, но пребывание Маргариты в Испании было недолгим, а когда она уехала, Катарине не с кем было беседовать на этом языке.
Генрих заговорил по-английски:
– Добро пожаловать в Англию, миледи инфанта. Мы с сыном с нетерпением ждали вашего прибытия все эти месяцы. Если мы грубо попрали обычаи вашей страны, просим прощения. Вы должны понять: нас заставило сделать это великое желание приветствовать вас.
Катарина попыталась ответить по-французски, но сбилась на испанский. Она присела в реверансе перед королем, пока его маленькие глазки вбирали в себя подробности ее фигуры. Эта испанская инфанта была здорова, куда здоровее его хлипкого Артура. Она была значительно выше Артура; глаза у нее были чистые, как и кожа. Тело ее было крепким, и пусть оно не отличалось чувственностью, но было сильным. Она не была красавицей, но была здорова и молода; лишь обычай заставил ее родителей желать скрыть ее от него. Единственным, что в ней можно было назвать поистине красивым, были волосы – густые, здоровые, с рыжим отливом.
Генрих был вполне доволен.
Она говорила с ним на своем родном языке, и хотя он не понимал ни слова, он чувствовал, что она отвечает на его приветствие с присущим ей изяществом и обаянием.
Он взял ее за руку и подвел к окну.
Затем он подал знак Айяле, который в этот момент вошел в покои.
– Скажите инфанте, – произнес Генрих, – что сегодня я счастливый человек.
Айяла перевел, и Катарина ответила, что доброта короля делает счастливой и ее.
– Передайте ей, – продолжал король, – что через несколько минут ее жених подъедет ко дворцу во главе кавалькады. Они отстают от меня не больше чем на полчаса.
Айяла перевел это Катарине, и она улыбнулась.
Она стояла между королем и Айялой – оба были в промокших одеждах, – когда впервые увидела своего жениха.
Он казался совсем маленьким во главе этой процессии, и ее первым чувством к нему было удивление: «Он так юн – моложе меня. У него испуганный вид. Он напуган сильнее, чем я».
И в этот миг она ощутила, что ее обида на судьбу утихает.
Она твердо решила: они с Артуром будут счастливы вместе.
***
Вечер был в разгаре. При свете свечей Катарина казалась почти хорошенькой; ее щеки слегка рдели, а серые глаза сияли от волнения. Ее фрейлины, все как одна подобранные за красоту, были поистине прелестны. Лишь донья Эльвира Мануэль сидела в отдалении, всем своим видом выражая недовольство. Она не могла забыть, что волей ее государей пренебрегли.
Инфанта пригласила короля и принца на ужин в свои покои во дворце епископа; на галерее играли менестрели. Трапеза затянулась; Катарину не переставало изумлять то неимоверное количество еды, которое поглощали в Англии. На сегодняшнем пиру были молочные поросята и каплуны, павлины, куры, баранина и говядина, сытные пироги, оленина, рыба и дичь – и все это запивали мальвазией, ромнеей и мускаделем.
Англичане смаковали еду, громко причмокивая в знак одобрения; даже глаза короля заблестели от удовольствия, и лишь те, кто хорошо его знал, догадывались: он подсчитывает, во сколько обошелся этот пир, и прикидывает, что раз епископ может позволить себе столь щедрое угощение, от него можно ожидать столь же щедрого вклада в вечно голодную казну.
Принц сидел рядом с Катариной. Это был изящный юноша, весьма разборчивый в своих привычках; его батистовая рубашка была безупречно чистой, как и тонкий шелк воротника и манжет; его длинное одеяние, как и у отца, было оторочено мехом, а светлые волосы обрамляли лицо, сверкая золотом после недавнего дождя.
Кожа его была белой как молоко, но на щеках играл нежный румянец, а голубые глаза, казалось, слишком глубоко запали в глазницы; однако улыбка у него была очень милой и немного застенчивой, и Катарина прониклась к нему теплотой. Он совсем не походил ни на своего отца, ни на ее собственного. Мать однажды рассказывала ей о первой встрече с отцом и о том, что сочла его самым красивым мужчиной на свете. Катарина никогда не подумает так об Артуре; но ведь Изабелла Кастильская еще до встречи твердо решила выйти замуж за Фердинанда Арагонского и приложила немало усилий, чтобы избежать всех прочих браков, которые пытались ей навязать.
Не все браки могут быть подобны союзу Изабеллы и Фердинанда, да и в том браке случались свои опасные моменты. Катарина помнила борьбу за власть между ними. Она знала, что у нее есть братья и сестры, которые были детьми ее отца, но не ее матери.
Глядя на кроткого Артура, она была уверена, что их брак будет совсем иным, нежели у ее родителей.
Артур заговорил с ней на латыни, так как не знал испанского, а она не владела английским.
Это скоро исправится, сказал он ей. Она научит его своему языку, а он научит ее своему. Он поблагодарил ее за письма, которые она ему писала, а она поблагодарила его за ответные послания.
Это были короткие формальные записки на латыни, написанные по указке родителей и не содержащие ни намека на то нежелание, которое оба испытывали к этому браку; теперь же, увидев друг друга, они почувствовали облегчение.
– Я жажду познакомиться с вашими братом и сестрами, – сказала она ему.
– Вы увидите их совсем скоро.
– Должно быть, вы счастливы, что они рядом с вами. Все мои родные теперь далеко. Все до единого.
– Мне жаль, что вам пришлось пережить такую печаль.
Она склонила голову.
Он продолжал:
– Вы полюбите их. Маргарита весьма благоразумна. Она поможет вам понять наши обычаи. Мария – совсем еще дитя, немного избалована, боюсь, но при этом очаровательна. Что до Генриха... когда вы увидите его, вы пожалеете, что он не родился старшим сыном моего отца.
– Но отчего мне желать этого?
– Ибо вы увидите, насколько он превосходит меня во всем, и, будь он старшим сыном моего отца, он стал бы вашим мужем.
– Мне кажется, он всего лишь мальчик.
– Ему десять лет, но ростом он уже с меня. Он полон жизненной силы, и народ приветствует именно его. Думаю, все жалеют, что он не старший сын. Ему, несомненно, суждено стать архиепископом Кентерберийским, а мне – носить корону.
– Вы предпочли бы стать архиепископом Кентерберийским?
Артур улыбнулся ей. Он чувствовал, что признаться в этом было бы неучтиво, ведь это означало бы, что он не смог бы жениться на ней. Он ответил довольно застенчиво:
– Я желал этого прежде; теперь же, полагаю, я переменил свое мнение.
Катарина улыбнулась. Все оказалось намного проще, чем она могла себе представить.
Эльвира приблизилась к ней и зашептала:
– Король желает увидеть испанские танцы. Он хочет, чтобы вы станцевали. Вы должны сделать это только с одной из ваших фрейлин.
– Я сделаю это с радостью! – воскликнула Катарина.
Она встала и выбрала двух фрейлин. Они покажут англичанам, сказала она, один из самых величественных испанских танцев; и она подала знак менестрелям играть.
Три грациозные девушки, торжественно танцующие в озаренной свечами зале, представляли собой прелестное зрелище.
Артур наблюдал за ними, и его бледные глаза светились удовольствием. Как грациозна его инфанта! Как чудесно уметь танцевать и не задыхаться, как это случается с ним!
Взгляд короля был оценивающим. «Девица здорова, – размышлял он. – Она родит много детей. Бояться нечего. Более того, Артур увлекся ею и, кажется, за последний час немного повзрослел. Готов ли он? Вот в чем вопрос! Уложить их в постель вместе? Это может напугать сверхчувствительного мальчика, может раскрыть его бессилие. С другой стороны, если он окажется мужчиной, не подорвет ли он свои силы чрезмерным усердием?»
Как поступить? Ждать? В ожидании нет вреда. Полгода, быть может. Год. Они все еще почти дети.
Если бы только Генрих был старшим сыном!
Айяла тут же оказался у локтя короля – хитрый, проницательный, угадавший его мысли.
– Инфанта говорит: она не желает, чтобы Ваша Милость полагали, будто в Испании танцуют лишь торжественные танцы; она и ее дамы покажут вам нечто иного склада.
– Пусть покажут, – ответил король.
И вот инфанта, все такая же грациозная, полная достоинства и очарования, но веселая, словно цыганка, закружилась в вихре, и ее белые руки были столь же выразительны, как и ноги. Екатерина Арагонская умела хорошо танцевать.
Король захлопал в ладоши, и принц присоединился к аплодисментам отца.
– Мы благодарны дамам Испании за то, что они доставили нам такое удовольствие, – произнес Генрих. – Полагаю, наши английские танцы тоже не лишены достоинств; и раз уж инфанта станцевала для принца, принц должен станцевать для инфанты. Принц Уэльский сейчас составит пару леди Гилдфорд в одном из наших английских танцев.
Артура охватила внезапная паника. Как он сможет сравниться с Катариной в танце? Она станет презирать его. Она увидит, какой он маленький, какой слабый; он до ужаса боялся, что задохнется, и если закашляется, как это часто случалось в такие моменты, отец будет недоволен.
Леди Гилдфорд улыбалась ему; он хорошо ее знал, ведь она была гувернанткой его сестер, и они часто учились танцам вместе. Прикосновение ее прохладных пальцев успокоило его, и, танцуя, он встретился с серьезным взглядом наблюдающей за ним инфанты и подумал: «Она добрая. Она поймет. Бояться нечего».
Когда танец закончился, он снова сел рядом с ней. Он немного запыхался, но чувствовал себя совершенно счастливым.
***
Настал день ее свадьбы. Она ждала во дворце епископа у собора Святого Павла, откуда ее должны были сопроводить в храм на церемонию. К алтарю ее поведет герцог Йоркский, с которым она уже встречалась и который вызвал у нее смутную тревогу. В этом юном девере сквозило что-то столь дерзкое и высокомерное, а на лице, когда он смотрел на нее, появлялось выражение, которого она не могла постичь. Это было почти капризное, угрюмое выражение; она чувствовала себя лакомым кусочком, который он жаждал, но который у него отняли, чтобы отдать другому.
Это казалось нелепым. Она не лакомство. И с чего бы десятилетнему мальчику досадовать из-за того, что его старший брат женится?
Она это выдумала; и все же при мысли о новой встрече с герцогом Йоркским она испытывала необъяснимое волнение.
Она въехала в Лондон из Ламбета в Саутуарк через Лондонский мост, и ее юный деверь прибыл, чтобы сопровождать ее.
Он был, безусловно, красив, этот мальчик. Он влетел в покои, словно сам король, в великолепном атласном дублете, рукава которого были с разрезами и отделаны рюшами с некоторой чрезмерностью; на шее у него сверкали рубины. Лицо его было широким, с ямочками; рот тонкий, голубые глаза смотрели свирепо, но были так малы, что, когда он улыбался, казалось, исчезали в гладкой розовой плоти. Кожа у него была чистая, яркая и пышущая здоровьем; волосы сияли, полные жизни, отливая рыжим золотом. Ошибиться было невозможно: перед ней был Принц. Ей с трудом верилось, что ему всего десять лет, ибо он казался старше Артура, и она мимолетно подумала: а что бы она почувствовала, окажись ее женихом этот мальчик, а не его брат?
Ее не выдали бы за десятилетнего мальчика. Но почему нет? Бывали и более нелепые королевские браки.
Он снял шляпу с перьями, чтобы поклониться ей.
– Мадам, ваш покорный слуга, – произнес он; но его вид противоречил смирению его слов.
Он объяснил на латыни, что прибыл сопроводить ее в Лондон.
– Таков приказ моего отца, – сказал он. – Но не будь его, я приехал бы сам.
Она не поверила этому, заподозрив в нем хвастуна; но она ощущала исходящее от него очарование и понимала, что не одна она осознает его силу.
Он уставился на ее густые волосы, которые она должна была оставить распущенными для въезда в Лондон, и протянул пухлый палец, чтобы коснуться их.
– Они очень мягкие, – сказал он, и его маленькие глазки заблестели.
Она понимала, что кажется ему странной с этими волосами, струящимися из-под шляпы, привязанной к голове золотым шнурком; под шляпой на ней был алый головной убор.
– Ваша шляпа, – заметил он, – напоминает мне те, что носят кардиналы.
И рассмеялся, в этот миг выглядя всего лишь десятилетним мальчишкой.
Он ехал с одной стороны от нее, пока они двигались по улицам, а с другой стороны ехал папский легат. Люди выстроились вдоль улиц, чтобы увидеть процессию, и она заметила, что, хотя многие любопытные взгляды доставались ей, глаза толпы постоянно обращались к юному принцу, ехавшему рядом. Он знал об этом, и она заметила, что он не упускает возможности насладиться своей популярностью и, как она подозревала, делал все возможное, чтобы ее приумножить.
Жители Лондона устроили театрализованное шествие, чтобы поприветствовать испанскую принцессу, которую считали своей будущей королевой, и в центре этого зрелища была Святая Екатерина в окружении сонма дев, воспевающих хвалу принцессе Уэльской.
Она милостиво улыбалась людям, а они кричали: «Да здравствует принцесса Уэльская! Боже, благослови инфанту Испании! Да здравствует принц Уэльский! Да здравствует герцог Йоркский!»
И юный герцог Йоркский высоко поднимал свой берет, так что свет играл на его золотых волосах, и Катарина признала, что он и впрямь красивый принц.
Когда они добрались до дворца епископа, примыкавшего к собору, именно юный герцог Йоркский взял ее за руку и ввел внутрь.
Это случилось несколько дней назад, а сегодня был день ее свадьбы; и снова этот мальчик пойдет рядом с ней и поведет ее к алтарю, где ее будет ждать его брат.
Она застыла в своем сложном свадебном наряде; двигаться в нем и правда было нелегко. Платье топорщилось на обручах, а на голове она несла мантилью из золота, жемчуга и драгоценных камней. Вуаль ниспадала, скрывая лицо. Она была одета как испанская принцесса, и этот стиль был внове для Англии.
Генрих подошел к ней и посмотрел с откровенным восхищением.
Затем он произнес:
– О, вы прекрасны!
– А вы добры, – ответила она.
– Я правдив, – сказал он. – Это не доброта, сестра.
– Я рада, что нравлюсь вам.
Его глаза внезапно сузились – она уже знала, что это вошло у него в привычку.
– Вы хотите понравиться не мне, – угрюмо произнес он. – Разве не так? А моему брату.
– Я хочу понравиться всем членам моей новой семьи.
– Вы нравитесь Артуру, – сказал он, – и вы нравитесь Генриху. Неважно, понравитесь ли вы девчонкам.
– О, нет, это... это чрезвычайно важно.
– Маргарите вы понравитесь, если будете вышивать. – Он щелкнул пальцами. – Ваши глаза слишком красивы, чтобы утомлять их рукоделием. Что до Марии, ей нравится любой, кто с ней нянчится. Но мне вы нравитесь, потому что вы красивы. Разве это не лучшая причина?
– Вышивать – значит, научиться этому мастерству. В этом есть большая заслуга. А если я и красива – хотя я так не думаю, – то в этом нет моей заслуги.
– Вы обнаружите, что люди в Англии восхищаются вашей красотой больше, чем вышивкой, – заявил он.
Он нахмурился. Ему хотелось придумать что-нибудь умное, какое-нибудь замечание в духе его наставника, Джона Скелтона, будь тот здесь. Генрих восхищался Скелтоном больше, чем кем-либо из знакомых. Скелтон многому научил своего ученика – и не только по учебникам. Генриху нравилась дерзкая, хвастливая речь Скелтона, его острый ум; он впитал все, чему тот учил его касательно жизни джентльмена, да и многого другого; Скелтон не прочь был пересказать придворные сплетни и истории о скандальных повадках некоторых придворных. Часто между ними передавались сведения, предназначенные быть тайной; Скелтон говорил: «Вы должны быть мужчиной, мой принц, так же как и архиепископом, и если злой рок заставит вас принять сан, вам следует заранее посеять свой дикий овес». Генрих прекрасно знал, что за «дикий овес» можно посеять, и жаждал приступить к посеву. Он жалел бедного Артура, находящегося под опекой доктора Линейкера, торжественного, мудрого старца, который считал – и пытался заставить Артура согласиться с ним, – что главной целью в жизни должно быть овладение греческим и латынью.
Ему хотелось сказать Катарине сейчас, что, хотя он и молод, он, несомненно, стал бы для нее лучшим мужем даже сейчас, чем Артур. Но не по годам развитый ребенок не знал, как выразить такие мысли.
Поэтому он взял ее за руку – эту чудесно разряженную невесту брата – и повел из дворца в собор; а люди приветствовали их и говорили: «Каким красивым женихом станет наш принц Генрих, когда придет его время!»
Генрих слышал это и был доволен; но в то же время сердился. Жизнь дала ему все, кроме одной важной вещи, считал он. Крепкое здоровье, красивую внешность, жизненную силу, способность превосходить других – и при этом сделала его вторым сыном.
В соборе воздвигли помост; он был круглой формы и достаточно велик, чтобы вместить восемь человек, включая Катарину в ее объемном свадебном платье. Помост был покрыт алой тканью и обнесен перилами.
К этому возвышению Генрих подвел Катарину; и там ее ждал Артур, ослепительный в белом атласе, украшенном драгоценностями.
Генрих VII и его королева, Елизавета Йоркская, наблюдали за церемонией из ложи сбоку от помоста.
Король думал о том, каким маленьким выглядит Артур рядом со своей невестой, и гадал, не становится ли нездоровая бледность его кожи еще очевиднее из-за лихорадочного румянца на щеках. Он все еще не принял решения. Допустить консуммацию или нет? Попытаться быстро получить внука и, возможно, подвергнуть опасности здоровье наследника, или позволить паре подождать год-другой? У него уже была половина приданого невесты; ему не терпелось заполучить и вторую. Придется следить за Фердинандом. Фердинанд вечно планирует войны; он хочет видеть итальянские государства под контролем Испании; он найдет любые отговорки насчет второй половины приданого.
«Но я прижму его, – подумал Генрих. – Если появится ребенок, это заставит его осознать необходимость выплатить вторую половину как можно скорее». Он был бы вдвойне доволен браком, если бы дочь Фердинанда зачала и родила быстро.
И все же...
Елизавета чувствовала мысли мужа. «Они слишком молоды, – размышляла она. – По крайней мере, Артур слишком юн. Чрезмерное волнение ослабляет его. Если бы только Генрих поговорил со мной об этом! Но какой толк желать этого, если он никогда ни с кем не советуется. Лишь один человек решит, лишится ли юная инфанта девственности этой ночью, – и это будет король Англии. И пока он не принял решения».
Архиепископ Кентерберийский с девятнадцатью епископами и аббатами готовился принять участие в церемонии. Теперь он требовал от юной пары повторить клятвы; их голоса были едва слышны в притихшем соборе. Голос инфанты звучал довольно твердо; голос Артура – слабо.
«Надеюсь, – с тревогой подумала мать, – он не упадет в обморок. Это истолковали бы как дурное предзнаменование».
Ее взгляд надолго задержался на облаченном в белое первенце, и она вспомнила тот сентябрьский день в замке Винчестер, когда впервые услышала слабый плач сына.
Роды проходили в ее покоях, увешанных богатыми гобеленами; но она настояла, чтобы одно окно оставили незанавешенным, ибо не могла вынести мысли о том, что свет и воздух будут полностью перекрыты. Свекровь, Маргарита Бофорт, графиня Ричмонд, была с ней, и она была благодарна за ее присутствие. До этого она испытывала сильный трепет перед этой грозной дамой, зная, что та была единственной женщиной, имеющей реальное влияние на короля.
Роды были мучительными, и она радовалась, что за ней ухаживали только женщины. Маргарита согласилась с ней, что рождение детей – женское дело; поэтому, когда начались схватки, она попрощалась со всеми джентльменами двора и удалилась в свои покои, где ее свекровь руководила прислужницами.
Как же она была больна! Артур появился на месяц раньше срока, и после она жестоко страдала от лихорадки; но она поправилась и старалась не страшиться следующих родов, зная, что они неизбежны. Королева должна сражаться, даже насмерть, если потребуется, чтобы дать своему королю и стране наследников. Такова была ее миссия в жизни.
И вот он здесь – тот светловолосый, хрупкий младенец, ее первенец, – переживший полное опасностей и болезней детство, готовящийся теперь повторить этот путь с юной девушкой из Испании.
В глазах ее стояли слезы, губы шевелились. Она поняла, что молится: «Сохрани моего сына. Дай ему силы служить своей стране. Даруй ему счастье, долгую жизнь и плодовитый брак».
Елизавета Йоркская боялась, что молится о чуде.
***
После того как была отслужена месса, юные жених и невеста встали у дверей собора, и толпа смогла увидеть, как они преклонили колена, а Артур объявил, что наделяет невесту третью своего имущества.
Народ ликовал.
– Да здравствуют принц и принцесса Уэльские!
Пара поднялась, и тут же рядом с невестой оказался юный принц Генрих, словно решив не позволить вытеснить себя из центра внимания. Он взял невесту за руку и вместе с ней и братом прошествовал в пиршественный зал дворца епископа, где для них был накрыт великолепный пир.
Там Катарине подавали кушанья на золотом блюде, усыпанном драгоценными камнями; но, принимая пищу, она с трепетом думала о предстоящей ночи и знала, что жених разделяет ее страхи. Ей хотелось удержать наступление ночи; она была так напугана, что тосковала по матери, жаждала услышать тот спокойный, безмятежный голос, говорящий ей, что бояться нечего.
Пир продолжался несколько часов. Как же англичане любили поесть! Сколько было блюд! Какое количество вина!
Король наблюдал за ними. Знал ли он об их страхе? Катарина начинала верить, что мало что скрыто от понимания короля.
Королева тоже улыбалась. Как она добра – или была бы добра, если бы ей позволили. Королева всегда будет такой, какой пожелает ее муж, подумала Катарина; и могут настать времена, когда он пожелает, чтобы она была жестокой.
Катарина слышала о церемонии укладывания невесты в постель. В Англии она проходила шумно и непристойно... даже среди королевских особ. Она была уверена, что у ее матери такого быть не могло. Но эти люди не были полными достоинства испанцами; это были грубые, полные сил англичане.
Она повернулась к Артуру, который пытался ободряюще улыбнуться ей, но она была уверена, что зубы у него стучат.
***
Момент настал, и они оказались в спальне. Там стояла кровать, и пологи были отдернуты, пока ее благословляли; Катарина знала английский уже достаточно, чтобы распознать слово «плодовитый».
Она не смела взглянуть на Артура, но догадывалась, что он чувствует.
Комната была освещена множеством свечей, и их свет падал на алые гобелены, на шелковые пологи кровати и на множество лиц тех, кто набился в спальню.
Король подошел к ним и, положив руки им на плечи, привлек их к себе.
Он сказал:
– Вы очень молоды. Ваши жизни еще впереди. Вы еще не готовы к браку, но эта церемония станет символом, и когда вы достигнете возраста, подходящего для консуммации брака, тогда она и свершится.
Катарина увидела облегчение на лице Артура и почувствовала, что сама готова заплакать от радости. Она больше не боялась; не боялся и Артур.
Их подвели к кровати и задернули пологи, пока слуги раздевали их; и когда их белые нагие тела остались ничем не прикрыты и они опустились на колени бок о бок, страха все равно не было.
Они молились о том, чтобы суметь исполнить свой долг; молились так, как полагается молиться всем супругам в брачную ночь. Но это была не обычная брачная ночь, ибо таков был прямой приказ короля: они слишком молоды для консуммации брака.
Им поднесли чашу теплого сладкого вина, и они выпили, как было велено. Затем подошел слуга и закутал их в халаты. Церемония окончилась.
Люди, толпившиеся в спальне, удалились; слуги Катарины и Артура – испанские и английские – остались в прихожей; дверь брачного покоя была заперта, и жених с невестой остались одни.
