Текст книги "Счастье и тайна"
Автор книги: Виктория Холт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)
И вот тут-то, как чудо, и появился Габриел. Он ехал галопом через вересковое поле к дороге, и, услышав топот копыт, мы обе – женщина и я – обернулись, чтобы посмотреть, кто там едет. То, что он был на черной лошади, оттеняло цвет его светлых волос. Мне сразу бросилось в глаза, что он блондин, и поразила его элегантность. На нем было темно-коричневое полупальто и бриджи из отличной ткани и прекрасного покроя. Когда он приблизился к нам, меня заинтересовали черты его лица, и это объясняет все мои дальнейшие поступки. Когда я сейчас думаю обо всем этом, мне кажется странным до невозможности то, что я остановила незнакомого человека и попросила одолжить мне один шиллинг, чтобы купить собаку. Но он явился (как я потом сама ему рассказывала) как рыцарь в сверкающих доспехах, как Персей или же – как святой Георгий.
Его тонкие черты несли печать задумчивой грусти, и это заинтриговало меня, хотя в нашу первую встречу это было не так очевидно, как потом.
Я окликнула его, когда он выехал на дорогу.
– Остановитесь, пожалуйста, на минутку.
Я произнесла это, сама удивляясь своей смелости.
– Что-нибудь случилось? – спросил он.
– Да, собака с голоду умирает.
Он остановился и, оценивая ситуацию, поочередно оглядел меня, собаку и цыганку.
– Бедняжка, – сказал он. – Она совсем плоха.
Голос у него был сочувственный, и я сразу оживилась, так как почувствовала, что не напрасно просила о помощи.
– Я хочу купить ее, – объяснила я. – Но, к своему стыду и огорчению, выехала из дома без денег. Вы не могли бы одолжить мне шиллинг?
– Послушайте, я ни за что не продам ее, – занудила женщина. – Ни за какие шиллинги, нет. Моя собачка хорошая. Зачем это мне ее продавать?
– Но вы же готовы были продать ее за шиллинг, – возразила я.
Она покачала головой и притянула собаку к себе. А я опять ощутила прилив жалости, когда увидела, с какой неохотой подчиняется ей маленькое забитое существо. Я умоляюще посмотрела на молодого человека. Он, улыбаясь, спешился, сунул руку в карман и сказал:
– Вот вам два шиллинга за собаку. Хотите – берите, хотите – нет.
Женщина не могла скрыть охватившего ее восторга при виде такой большой суммы. Она протянула грязную руку, и он грациозным движением бросил деньги ей на ладонь. Потом взял у нее веревку, и она быстро убралась, будто боясь, что мы передумаем.
– Спасибо, – воскликнула я. – Ах, спасибо вам!..
Собака немного поскулила – я думаю, от удовольствия.
– Прежде всего, надо накормить ее, – сказала я, слезая с лошади. – К счастью, у меня есть пирожок с мясом.
Он кивнул и, взяв у меня из рук поводья, отвел наших лошадей с дороги. Я взяла собаку, и она даже слегка завиляла хвостом. Потом я села на траву и вытащила из кармана пирожок. Я кормила собаку, та с жадностью ела, а молодой человек стоял неподалеку и держал лошадей.
– Бедная собачка, – сказал он. – Видно, нелегко ей пришлось.
– Я даже не знаю, как и благодарить вас. Страшно подумать, что бы случилось, если бы вы не оказались поблизости.
– Больше не будем об этом, теперь она с нами.
Нас сближало то, что ему, как и мне, была небезразлична ее судьба. С той минуты она стала связующим звеном между нами.
– Я возьму ее домой и буду ухаживать за ней, – сказала я. – Как вы думаете, она поправится?
– Уверен в этом. Я вижу, это выносливая дворняжка, а не комнатная собачка, которая проводит дни напролет на дамских бархатных подушечках.
– Мне как раз такие выносливые и нравятся, – ответила я.
– А сейчас ее придется кормить регулярно и почаще.
– Я так и собираюсь поступить. Принесу ее домой и буду отпаивать теплым молоком.
Собака чувствовала, что мы говорим о ней, но псе силы у нее ушли на еду, да и пережитые волнения вызвали утомление – так что теперь она, кажется, задремала. Мне хотелось поскорее попасть домой и позаботиться о ней, но, с другой стороны, я не могла заставить себя взять и распрощаться с молодым человеком. Грустное выражение, похоже, столь привычное для него, исчезло с его лица, когда он торговался из-за собаки и вручал ее мне. Я горела желанием узнать, что же такое могло произойти с тем, у кого, казалось, были все жизненные блага. Что могло вызвать такую печаль? Все это заинтриговало меня. Однако еще у меня появилась забота о собаке, и я разрывалась между двумя желаниями: хотелось остаться и узнать поближе этого человека, и в то же время не терпелось отнести собаку домой и покормить ее как следует. Я, конечно, отдавала себе отчет в том, что не может быть никаких сомнений по поводу того, как надо поступить – ведь собака почти умирала от голода.
– Я должна идти, – сказала я.
Он кивнул.
– Я ее понесу, хорошо? – И, не дожидаясь ответа, он помог мне сесть верхом. Он отдал собаку мне подержать, пока сам садился на лошадь, потом забрал у меня маленькое существо, пристроил ее под мышкой и спросил: – Куда?
Я показала дорогу и мы тронулись. Минут через двадцать мы доехали до Гленгрин, почти не разговаривая по пути. У ворот Глен Хаус мы остановились.
– На самом деле она ваша, – сказала я. – Вы ведь заплатили за нее.
– Тогда я дарю ее вам. – Его глаза улыбнулись мне. – Но мне бы хотелось сохранить на нее права. Я обязательно захочу узнать, выживет ли она. Смогу ли я заехать и спросить?
– Разумеется.
– Может быть, завтра?
– Если пожелаете.
– А кого мне спросить?
– Мисс Кордер… Кэтрин Кордер.
– Благодарю вас, мисс Кордер. Габриел Рокуэлл завтра нанесет вам визит.
Фанни пришла в ужас от того, что в доме будет собака:
– А что, если по всему дому мы теперь будем находить собачью шерсть? Что, если теперь мы будем регулярно находить усы в супе или блох в постели?
Я на это ничего не ответила. Я собственноручно кормила собаку маленькими порциями – хлеб с молоком в течение дня и один раз ночью. Я нашла корзину и взяла ее к себе в спальню. Это была самая счастливая ночь после моего возвращения, и я удивлялась, почему мне никогда не приходило в голову попросить собаку, когда я была маленькой. Возможно, потому что я знала: Фанни ни за что не разрешила бы мне иметь ее. Как бы там ни было – теперь она была у меня.
Она сразу почувствовала во мне друга. Она лежала в корзинке, слишком слабая, чтобы двигаться, но по ее глазам я видела: она понимает, что я делаю для ее блага все. В этих глазах уже читалась любовь, они неотступно следили за каждым моим движением. Я знала, что она будет моим другом до конца жизни. Я задумалась, как назвать ее – должно же быть у нее имя!.. Сколько можно думать о ней, как о собаке, купленной у цыганки. Тогда я вспомнила, что нашла ее в пятницу, и подумала: назову ее Фрайди [1]1
Фрайди (Friday) —пятница (англ.).
[Закрыть]. С этого момента у нее появилось имя.
К утру ей стало лучше. Я ждала приезда Габриела. Волнения по поводу собаки теперь улеглись, и мои мысли обратились к человеку, с которым мы пережили последние события. Я была немного разочарована, так как утром он не приехал. Я загрустила, боясь, что он к этому времени уже забыл о нас. Мне действительно хотелось поблагодарить его, я была уверена, что Фрайди обязана своей жизнью его своевременному появлению.
Он приехал во второй половине дня. Было три часа, я была с собакой в своей комнате, когда услышала внизу стук копыт. Фрайди навострила ушки и завиляла хвостом, будто почувствовала, что еще один человек, которому она навсегда теперь предана, где-то рядом.
Я выглянула из окна, тут же немного отступив назад, чтобы он не увидел меня, если ему вздумается случайно посмотреть наверх. Он был, несомненно, красив, но какой-то утонченной красотой, не характерной для йоркширских мужчин. Я заметила это еще вчера, но подумала, не почудилось ли мне это только потому, что он представлял собой такой разительный контраст с предыдущей хозяйкой Фрайди.
Я поспешила вниз: мне не хотелось, чтобы его приняли неучтиво.
На мне было нарядное темно-синее бархатное платье – мое лучшее: ведь я ждала его прихода, а косы я уложила венком вокруг головы.
Я вышла на дорожку перед домом как раз, когда он появился. Он сорвал с головы шляпу таким жестом, который Фанни назвала бы «легкомысленным», хотя мне он показался верхом изящества и учтивости.
– Вы приехали все-таки! – сказала я. – Фрайди поправится. Я назвала собаку в честь дня, когда мы нашли ее.
Он спешился, и в это время появилась Мэри. Я приказала позвать одного из помощников конюха, чтобы лошадь отвели на конюшню, напоили и накормили там.
– Входите, – сказала я, и, когда Габриел вошел в холл, дом показался светлее из-за его присутствия.
– Позвольте мне проводить вас в гостиную, – сказала я, – а я попрошу подать чай.
Он шел следом за мной по лестнице, а я рассказывала в это время, как у меня обстоят дела с Фрайди.
– Я ее принесу показать, и вы увидите, насколько ей стало лучше.
В гостиной я отодвинула шторы и подняла жалюзи. Теперь все выглядело более жизнерадостным, или это было из-за Габриела? Когда он опустился в кресло и улыбнулся мне, я поняла, что в синем бархатном платье и с аккуратно заплетенными волосами я выгодно отличалась от девушки в «амазонке».
– Я рад, что вам удалось спасти ее, – сказал он.
– Это вы спасли ее.
Ему было приятно это слышать; я позвонила в колокольчик, и почти тотчас появилась Джанет.
Она уставилась на гостя, и когда я попросила ее принести чай, у нее был такой вид, будто я потребовала луну с неба.
Через пять минут в гостиную вплыла Фанни. Ее негодующий вид разозлил меня. Ей пора было бы уже понять, что хозяйка в доме теперь я.
– А! У нас гости, – бесцеремонно выпалила Фанни.
– Да, Фанни, у нас гость. Будь добра, проследи, чтобы чай подали побыстрее, – проговорила я бесстрастно.
Фанни поджала губы. Я видела, что она хотела возразить, но я повернулась к ней спиной и сказала Габриелу:
– Надеюсь, вам не пришлось ехать очень долго?
– Я из гостиницы Блэк Харт в Томблесбери.
Я знала Томблесбери. Это была маленькая деревенька примерно такая же, как наша – в пяти или шести милях отсюда.
– Вы остановились в Блэк Харт?
– Да, ненадолго.
– Вы, должно быть, здесь отдыхаете?
– Можно назвать это и так.
– Вы живете в Йоркшире, мистер Рокуэлл? Впрочем, кажется, я задаю слишком много вопросов…
Я почувствовала, что Фанни уже нет в комнате. Я представила себе, как она пройдет на кухню или в кабинет отца: принимать джентльмена наедине, с ее точки зрения, было ужасно неприлично. Ну и пусть! Пора уже и ей, и отцу понять, что жизнь, уготованная мне здесь, не только безмерно уныла, но главное, – что молодой леди, получившей приличное образование, так жить просто не подобает.
– Ну что вы, – ответил он, – пожалуйста, расспрашивайте меня сколько угодно. Если смогу ответить – то скажу.
– Где же вы живете, мистер Рокуэлл?
– Наше поместье называется Керкленд Ревелз, а расположено оно в деревне, или, скорее, на краю деревни. Керкленд Мурсайд.
– Керкленд Ревелз [2]2
Ревелз (revels) —пирушка, празднество (англ.).
[Закрыть]! Веселое название.
По мелькнувшему на его лице выражению я успела заметить, что сказала что-то невпопад. И еще это говорило о том, что дома он не был счастлив. Возможно, это и было причиной его печали. Мне с большим трудом удавалось сдерживать свое любопытство по поводу его личных дел.
Я быстро произнесла:
– Керкленд Мурсайд… это далеко отсюда?
– Около тридцати миль.
– Значит, вы отдыхаете в этих местах и прогуливались по вересковым полям, когда…
– Когда произошло наше небольшое приключение. Я рад больше, чем вы себе можете представить, что так получилось.
Я приободрилась, так как временная неловкость исчезла, и сказала:
– С вашего разрешения, я принесу показать вам Фрайди.
Когда я вернулась с собакой, в гостиной был отец. Наверное, Фанни настояла, чтобы он присоединился к нам, и таким образом помог соблюсти приличия.
Габриел рассказывал, как мы приобрели собаку, а отец был на удивление мил. Он внимательно слушал, и я была довольна, что он проявляет интерес, хотя и не верила, что это было искренне.
Фрайди, сидевшая в корзине, была слишком слаба, чтобы подняться на ноги, хотя и пыталась. Было очевидно, что она была рада увидеть Габриела, который своими длинными изящными пальцами нежно гладил ей ушко.
– Она вас любит, – сказала я.
– Но главное место в ее сердце принадлежит безусловно вам.
– Просто я увидела ее первой, – напомнила я. – Она всегда будет со мной. Вы позволите отдать вам деньги, которые вы заплатили женщине?
– Даже слышать об этом не хочу.
– Мне хотелось бы быть уверенной, что она полностью моя.
– Она и так ваша. Это подарок. – Но я оставляю за собой право, если можно, иногда заезжать и справляться о ее здоровье.
– Иметь собаку в доме – это неплохая идея, – сказал отец, подходя к нам и заглядывая в корзину.
Мы все еще стояли так, когда появилась Мэри с чайным столиком. К чаю были горячие пышки, а также хлеб с маслом и пирожные. Передо мной стоял серебряный чайник, и я вдруг подумала: вот самый счастливый день после моего возвращения из Франции.
Только позднее я осознала, что так было потому, что в доме появилось существо, которому нужна была моя любовь. У меня была Фрайди. В тот момент я еще не осознала, что у меня есть и Габриел. Эта мысль пришла потом.
В течение следующих двух недель Габриел регулярно приезжал в Глен Хаус. А к концу первой недели Фрайди совершенно выздоровела. Ее болячки на шее зажили, а регулярное питание довело дело до конца.
Она спала в своей корзине в моей комнате и везде ходила за мной по пятам. Я все время разговаривала с ней. Дом изменился – и вся моя жизнь изменилась из-за нее.
Она хотела не только сопровождать меня, но и защищать. В ее прозрачных глазах, обращенных ко мне, светилось обожание. Она помнила, что обязана мне жизнью. А так как это была преданная натура, то забыть этого не могла.
Мы с ней вместе ходили на прогулки. Она оставалась дома только тогда, когда я выезжала верхом. Зато когда я возвращалась, она кидалась ко мне, приветствуя меня, и ее искреннюю радость я могла бы сравнивать только с радостью дяди Дика, когда он видел меня.
Теперь о Габриеле.
Он все еще жил в Блэк Харт. Я недоумевала почему. В Габриеле было много непонятного. Иногда он говорил о себе открыто, но даже в такие минуты чувствовалось, что он чего-то недоговаривает. Я видела, что он вот-вот откроется мне, что он сам страстно желает этого, но никак не может собраться с духом. Здесь скрывалась какая-то мрачная тайна – возможно, он и сам до конца еще не понимал, какая.
Мы стали большими друзьями. Казалось, даже отцу он нравился. По крайней мере, он не возражал против его постоянных визитов. Слуги к нему привыкли. Даже Фанни не возражала – в том случае, конечно, если мы были под присмотром.
К концу первой недели он сказал, что вскоре собирается домой. Но к концу второй недели он все еще был с нами. Я чувствовала, что он отчасти сам себя обманывает: дает себе слово, что поедет домой – и находит предлог, чтобы не ехать.
Я не спрашивала его о доме, хотя мне очень хотелось узнать о нем побольше. Этому я тоже научилась в школе: я часто чувствовала себя не в своей тарелке, когда ко мне приставали с расспросами о моем доме; я определенно не хотела ставить в такое же положение других. Так что я никогда сама не лезла с расспросами, а всегда ждала, пока мне не пожелают рассказать все сами.
Поэтому приходилось говорить обо мне – и тут уж исчезала вся сдержанность Габриела – настолько, что мне это даже правилось. Я рассказала ему о дяде Дике, который был для меня кем-то вроде героя, живо описала его искрящиеся зеленоватые глаза и черную бороду.
Как-то, когда я рассказывала о дяде, Габриел заметил:
– Наверно, вы с ним чем-то похожи.
– Мне кажется, очень похожи.
– Я представляю его себе как человека, который намерен взять от жизни все. Я имею в виду, что он привык поступать, не думая о последствиях. Скажите мне, вы тоже такая?
– Возможно.
Он улыбнулся.
– Я думаю, да, – сказал он после некоторого молчания. При этом взгляд его унесся куда-то далеко, будто он в эту минуту видел меня где-то совсем в другом месте и при других обстоятельствах.
Мне казалось, что он вот-вот заговорит, но он снова замолчал, и я не настаивала на продолжении беседы. Я уже начинала понимать, что чрезмерное любопытство и бесконечные вопросы смущали его, и интуитивно чувствовала, что надо выждать, чтобы он все рассказал мне сам, без подсказки.
Но я обнаружила, что в Габриеле было что-то необычное, что должно было бы послужить предупреждением мне: не позволяй себе заходить слишком далеко. Но мне было так одиноко. Вся атмосфера нашего дома действовала на меня удручающе, и очень хотелось иметь друга моего возраста, а необычность Габриела все более захватывала меня.
Итак, я не чувствовала приближающейся опасности, и мы продолжали встречаться.
Мы любили уезжать верхом на вересковую пустошь. Привязав наших лошадей, мы могли разлечься в тени валунов, глядя в небо и подложив руки под головы, и вести бессвязные мечтательные беседы. Фанни посчитала бы это верхом неприличия, но я решила не придерживаться условностей. Это вызывало восхищение у Габриела, и позднее я поняла почему.
Каждый день я выезжала из дома, и мы встречались с ним в условленном месте, потому что для меня было невыносимо видеть, как Фанни бросала на него лукавые взгляды, когда он заезжал к нам домой. В нашем маленьком и замкнутом мирке невозможно было встречаться каждый день с мужчиной, не подавая при этом повода для определенных размышлений. В самом начале нашего знакомства я часто думала, понимает ли это Габриел, и еще мне было интересно – чувствует ли он по этому поводу такое же смущение, как и я?
От Дилис не было писем уже несколько недель, и я полагала, что она так поглощена своими делами, что у нее нет времени писать. А мне, напротив, теперь хотелось написать ей – мне было что рассказать. Я описала, как мы нашли собаку и как я к ней привязалась. Но больше всего мне хотелось поговорить о Габриеле. С моей любовью к Фрайди было все ясно, но я не могла разобраться в своих чувствах по отношению к нему.
Он интересовал меня все более. Я ждала этих встреч с чувством, которое можно было бы назвать чем-то большим, чем радость одинокой девушки, которая наконец обрела друга. Наверное, постоянное ожидание поразительного открытия способствовала этому. Габриел был, несомненно, окружен какой-то таинственностью, и я все больше убеждалась, что он собирается открыть мне что-то, поделиться со мной, но никак не может собраться с духом. Я была убеждена, что ему, как и моему отцу, нужно было утешение. Но если отец отталкивал меня, то Габриел, я надеялась, будет рад, когда придет время поделиться со мной тем, что мучило его.
Разумеется, всем этим невозможно было поделиться с беспечной Дилис, да я и сама еще не очень была во всем этом уверена. Поэтому я написала ей поверхностное болтливое письмо и была рада, что наконец появилось хоть что-то, о чем можно было написать.
Через три недели Габриел, казалось, решился. В тот день, когда он начал рассказывать мне о доме, наши отношения вступили в новую стадию.
Мы лежали, растянувшись на земле. Разговаривая со мной, он горстками рвал траву.
– Интересно, понравится ли вам Керкленд Ревелз? – спросил он.
– Я уверена, что должен понравиться. Ведь поместье старинное, да? Я всегда испытывала искреннюю симпатию к старинным зданиям.
Он кивнул, и опять в его глазах возник этот «далекий» взгляд.
– Ревелз, – повторила я. – Мне нравится это название. Кажется, люди, которые его придумали, надеялись пожить гам вволю и весело.
Он грустно усмехнулся. Прошло какое-то время, прежде чем он заговорил опять, будто декламируя текст, выученный наизусть.
– Поместье было построено в середине шестнадцатого столетия. После закрытия Керклендского Монастыря его передали моим предкам. Они использовали камни от монастыря для постройки дома. А так как в доме намеревались жить весело – у меня, кажется, были отчаянно веселые предки – то и назвали его Керкленд Ревелз по контрасту с Керклендским монастырем…
– Значит, камни, из которых построен ваш дом, когда-то были в монастырских стенах?
– Тонны камней, – пробормотал он. – Часть монастыря сохранилась до сих пор. Когда я стою у себя на балконе, я как раз напротив вижу эти серые старинные своды. При определенном освещении можно представить себе, что это не просто развалины… да и трудно назвать это развалинами. Кажется, вот-вот увидишь, как среди камней молчаливо бродят монахи в своих одеяниях.
– Наверно, это так красиво!.. Вы любите это место, правда?
– Каждый, кто бывает у нас, проникается его очарованием. Я думаю, все древнее производит такое же впечатление. Представляете, самому дому всего триста лет, а камни, из которых он построен, были уже в двенадцатом веке?.. Конечно, это производит впечатление. Вы тоже, когда…
Он замолчал, и я увидела, как его губы тронула мягкая улыбка.
Я человек прямой и не люблю недомолвок, поэтому я спросила:
– Вы предлагаете мне приехать и посмотреть на него?
Тут уж он открыто улыбнулся.
– Я же был гостем в вашем доме. Теперь я хочу пригласить вас.
Потом он выпалил:
– Я вскоре должен буду уехать домой, мисс Кордер.
– А вам этого не хочется, мистер Рокуэлл?..
– Я надеюсь, мы стали большими друзьями, – заметил он. – По крайней мере, мне так кажется.
– Мы знакомы всего три недели, – напомнила я.
– Но обстоятельства были необычными. Пожалуйста, называйте меня просто Габриелом.
Я заколебалась, потом рассмеялась.
– Что в имени тебе моем?.. – процитировала я. – Наша дружба не изменится от того, как я вас называю: по имени или по фамилии. Так что же вы собирались мне сказать, Габриел?
– Кэтрин, – он произнес мое имя почти шепотом, приподнявшись на локте и полуобернувшись ко мне. – Вы правы. Я не хочу возвращаться.
Боюсь, что мой следующий вопрос прозвучал слишком дерзко, но удержаться я не смогла и не глядя спросила:
– Почему же вы боитесь возвращаться?
Он отвернулся.
– Боюсь? – Его голос был напряженно высоким. – Кто вам сказал, что я боюсь?
– Значит, мне просто показалось…
Несколько секунд мы молчали, потом он заговорил:
– Я хотел бы сделать так, чтобы вы увидели Ревелз… монастырь. Я хотел бы…
– Расскажите мне о нем. Если хотите… только если вы хотите этого…
– Кэтрин, я хочу рассказать вам о себе.
– Пожалуйста, я жду.
– Последние недели были самыми интересными и счастливыми в моей жизни, и причина этому – вы. Я не хочу возвращаться в Ревелз, потому что это значило бы расстаться с вами.
– Может быть, мы еще встретимся.
Он повернулся ко мне.
– Когда? – вопрос прозвучал почти резко.
– Возможно, когда-нибудь.
– Когда-нибудь! Откуда нам знать, сколько времени нам осталось?
– Почему вы так странно говорите… будто думаете, что кто-то из нас… или мы оба… можем завтра умереть?
На его щеках выступил слабый румянец, который, кажется, зажег и его глаза.
– Кто знает, когда придется умереть…
– Что за грустные мысли! Мне только девятнадцать. Вам, как вы сказали, двадцать три. Люди нашего возраста не говорят о смерти!
– Кто-то, может быть, и говорит… Кэтрин, вы выйдете за меня замуж?
Я, видно, была так поражена этим внезапным предложением, что, глядя на меня, он засмеялся.
– Вы смотрите на меня так, будто я сошел с ума. Но что же странного в том, что кто-то попросил вашей руки?
– Но я не могу отнестись к этому серьезно.
– Кэтрин, вы должны подумать. Я прошу вас об этом самым серьезным образом.
– Но как же можно говорить о женитьбе после столь короткого знакомства?
– Мне оно не кажется коротким. Мы встречались каждый день. Я знаю, что вы – это то, что мне нужно, и этого достаточно.
Я молчала. Несмотря на все намеки Фанни, я еще не думала о замужестве. С Габриелом мы были отличными друзьями, и если бы он уехал, я чувствовала бы себя одиноко. Но когда я подумала о замужестве, он показался мне почти чужим. Он возбуждал мое любопытство и интерес, он не был похож на тех, кого я знала до этого; таинственность, которая его окутывала, привлекала меня. Но до этой минуты я относилась к нему просто как к человеку, посланному мне судьбой в трудный момент. Я так мало знала о нем. Я никогда не видела никого из его родни. Когда речь случайно заходила о его семействе или его доме, я тут же чувствовала, как Габриел уходит в себя – как будто в его жизни были тайны, которыми он не хотел делиться со мной. Вот потому-то мне и показалось странным его внезапное предложение выйти за него замуж.
– Кэтрин, что же вы ответите мне?
– Я отвечу «нет», Габриел. Мы столького еще не знаем друг о друге…
– Вы имеете в виду, что вы многого не знаете обо мне?
– Возможно, и так.
– Но о чем бы вы хотели узнать? Мы с вами любим лошадей, любим собак, нам хорошо вместе. В вашем присутствии я могу смеяться и чувствовать себя счастливым Чего же еще можно желать? Смеяться и быть счастливым до конца дней!
– А с другими… у вас дома… разве вы не можете смеяться и быть счастливым?
– Я бы не мог быть до конца счастлив ни с кем, кроме вас. Я бы никогда не смеялся так легко и свободно.
– Мне кажется, это хрупкая основа для замужества.
– Кэтрин, в вас просто говорит осторожность. Наверное, вы думаете, что я слишком рано объяснился с вами.
Я представила себе, как одиноко мне будет, когда он уедет, и быстро сказала:
– Да. В этом все дело. Слишком рано…
– По крайней мере, – заметил он, – мне не надо бояться соперника. Не говорите же «нет», Кэтрин. Представьте себе, как мне хочется этого, и пусть у вас появится хоть малейшее сочувствие.
Я поднялась. Больше не хотелось оставаться на вересковой пустоши. Он не возражал, и мы возвратились в деревню, где он попрощался со мной.
Когда я подъехала к конюшням, меня встретила Фрайди. Она всегда чувствовала, когда я выезжала верхом, и неизменно ждала моего возвращения во дворе конюшни.
Она подождала, пока я отдам Ванду одному из конюхов, а уж потом бросилась ко мне, чтобы полностью выразить свою радость по поводу моего возвращения. У многих собак есть чувство привязанности, но у Фрайди оно сочеталось с необыкновенной покорностью. Она могла терпеливо стоять рядом со мной, ожидая, пока не придет ее черед и я не обращу на нее свое внимание. Мне кажется, память о предыдущих несчастьях была жива в ее сердце, и поэтому в ее пылкой привязанности всегда был оттенок покорности и благодарности.
Я взяла ее на руки, и она бросилась обнюхивать мой жакет.
Я прижала ее к себе. С каждым днем я привязывалась к ней все больше, а это каким-то образом усиливало мои чувства и к Габриелу.
По дороге к дому я продолжала спрашивать себя, каким же могло бы быть мое супружество с Габриелом. И уже начинала понимать, что могу относиться к этому без отвращения.
Как я буду жить в Глен Хаус, когда Габриел уедет? Буду ездить верхом, гулять с Фрайди, но нельзя же все время находиться вне дома!.. Придет зима. Зимы здесь, на торфяниках, были суровые. Иногда несколько дней кряду нельзя бывает носа высунуть, не рискуя пропасть в буране. Я подумала об однообразной череде долгих сумрачных дней в тихом доме. Правда, дядя Дик может приехать, но приезжал он обычно ненадолго, и после его отъезда жизнь казалась вдвойне тоскливей.
И тогда я пришла к выводу, что мне надо уехать из Глен Хаус. Вот и случай представился. И не буду ли я сожалеть всю свою оставшуюся жизнь, что упустила его?
Иногда Габриел оставался у нас обедать. Ради таких случаев отец как бы встряхивался и довольно сносно справлялся с ролью хозяина. Неприязни к Габриелу он не испытывал. Зато Фанни презрительно кривила губы в усмешке, когда Габриел бывал в доме. Я знала, что, по ее мнению, «он просто пользуется нашим гостеприимством, пока он околачивается здесь; а когда придет время ему уезжать – уедет и думать забудет о нас». Фанни не желала делиться ничем и всегда боялась, как бы у нее чего-нибудь не отняли. Она постоянно делала двусмысленные намеки на мои «надежды» в отношении Габриела. Сама она никогда не была замужем, но полагала, что именно женщина всегда расчетливо ищет замужества, так как это означает, что ее будущий супруг будет кормить и одевать ее всю жизнь. А что касается мужчины – который якобы должен был обеспечивать едой и одеждой, – то он, естественно, стремился «получить свое», по выражению Фанни, при этом особо ни о чем не заботясь. Ее ценности были сугубо материальными. Мне же хотелось от всего этого такого приземленного и практичного – убежать. И с каждым днем я все больше отдалялась от Глен Хаус и чувствовала себя все ближе к Габриелу.
Стоял май, дни были теплыми и солнечными. Как привольно было на вересковой пустоши! Теперь мы много говорили о себе, но у Габриела иногда проскальзывало какое-то беспокойство. Он всегда производил впечатление человека, который живет с постоянным ощущением, что его кто-то преследует, а он при этом безнадежно теряет время.
Я заставляла его рассказывать о доме, и теперь он делал это довольно охотно. Наверное, потому, что для себя уже решил, что я выйду за него замуж и поэтому дом этот будет и моим тоже.
В моем воображении неясно вставало серое сооружение из древних камней. Я знала, что там есть балкон – Габриел часто упоминал об этом. Я представляла себе вид с этого балкона – ведь Габриел много раз описывал его. Балкон, очевидно, был его любимым местом. Я уже знала, что с него открывался вид на реку, извивающуюся среди лугов, леса, в некоторых местах подступавшие к краю реки, и в четверти мили от дома – эти древние груды камней, эти величественные своды, неподвластные времени; а если перейти реку по деревянному мосту – за рекой простирались дикие торфяники.
Но разве дома важнее, чем люди, которые там живут? Постепенно я узнала, что у Габриела, как и у меня, не было матери. Ей было уже много лет, когда она поняла, что ждет ребенка. И когда он появился на свет, она ушла из жизни. То, что мы оба росли без матери, было еще одним связующим звеном между нами.
У него была сестра – старше его на пятнадцать лет – вдова с семнадцатилетним сыном; еще у него был очень старый отец.
– Ему было почти шестьдесят, когда я родился, – рассказывал Габриел. – Матери было сорок. Некоторые слуги в доме говорили, что «надо было думать», прежде чем в таком возрасте заводить ребенка: другие считали, что это я убил свою мать.
Я сразу же разозлилась, потому что знала, как сильно ранят чувствительную детскую душу такие необдуманные замечания.
– Но это же нелепо! – воскликнула я, чувствуя прилив гнева, как и всегда, когда я встречалась с несправедливостью. Габриел засмеялся, взял мою руку и крепко сжал ее.
Потом серьезно сказал:
– Вот видите, мне нельзя без вас. Вы нужны мне… что-чтобы защитить меня от жестоких нападок.
– Но вы уже не ребенок! – вспылила я. И, сама удивляясь своей вспышке, пришла к выводу, что мне просто захотелось защитить его от него самого. Хотелось придать ему сил, чтобы он ничего не боялся.