Текст книги "Цена вечности (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
Жанры:
Боевое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Лиза тут же решила внести такой же пункт в записи каждого больного, и я подумал, что в моём прежнем мире лечение почти всегда начиналось с таких вопросов.
Сухомлин узнал об отмене коктейлей последним и примчался на кухню, придерживая пенсне.
– Барон, а эфирные вечера? – спросил он с отчаянием в голосе. – У меня на четверг тридцать человек записано!
– Вечера будут, Владимир Кириллович. Только сердечным пену взбивайте на яичном белке, а солодку им не давайте. Она держит в теле воду и поднимает давление, а у них жилы и так на пределе.
– Белок так белок, – вздохнул Сухомлин и записал. – Учёные люди сказали бы, барон…
– Анфиса Мироновна, – перебил я. – Белки у вас найдутся?
– Как не найтись, барин, – кухарка впервые за день улыбнулась. – А желтки я на сдобу пущу, к празднику.
Вот и отлично. С пищевыми проблемами хотя бы разобрались.
* * *
Ярослава с Тишью я позвал к опушке на закате, когда в сердечном корпусе раздали отвар череды и больные наконец перестали чесаться.
Ярослав вышел из-за елей бесшумно, а Тишь скользнула следом и легла у его ног кольцом. Золотые полосы на её боках разгорались и гасли, и по ним я понял, что змея насторожена.
– Звал, хозяин?
– Звал. На бывших тумалинских землях ходят трое чужих, одеты по-городскому, называют себя землемерами. Один носит прибор с медными стрелками под стеклом. Найди их и посмотри, что они ищут. В драку не лезь и на глаза не показывайся.
– А если они к нам полезут?
– Тогда сразу ко мне. Тишь пусть смотрит на них издалека. Увидишь их прибор – запомни, куда показывают стрелки. Это мне важнее, чем их лица.
– Запомню, хозяин. А что они ищут?
– Старые родники, – сказал я. – И места, где по зиме снег не лежит. У меня в лесу таких мест немало.
Ярослав долго смотрел в сторону зимнего леса, где под сводом сейчас было тепло, и ничего мне не ответил.
Он присел на корточки и положил ладонь стражу на голову, и Тишь коротко зашипела, глядя куда-то мимо меня, в сторону купален.
– Земля сама чужих показывает, хозяин, – сказал Ярослав, поднимаясь. – Только эти, видать, ходят тихо. Я про них до сегодняшнего дня ничего не слыхал.
– Вот поэтому и иди.
Он кивнул, и через минуту оба растворились между елями. Снег на тропе за ними, сколько я ни вглядывался, остался нетронутым.
На много вёрст вокруг прибор мог так отреагировать только на одно место – моё.
* * *
Степан явился ко мне в кабинет уже затемно, мял в руках шапку и долго не решался заговорить.
– Надумал, барин, – сказал он наконец. – Только вы не смейтесь.
– Не буду.
– Я, барин, весь день думал, – Степан вздохнул. – Архип говорит, проси бочонок наливки. Я ему, у барина хмельного нельзя. Сухомлин говорит, проси абонемент в оперу. А на что мне опера? А господин Сокольников и вовсе сказал, ружьё проси. А я в жизни ни в кого не стрелял.
– Наливки Архипу самому хочется, – сказал я. – Опера нужна Сухомлину, а ружьё Виктору. И что надумал ты?
– Ель, – Степан кивнул на окно, за которым темнела старая ель у крыльца. – Та самая, что вам утром лапы дала. Хочу, чтоб на Житенев день она светилась. Как у вас в лесу под сводом, где мох горит. Чтоб вся прислуга вышла, и больные, и ребятишек из Васильевки позвать. Стоят все, а она светится.
В прошлой жизни у меня каждый год на праздник стояла в углу наряженная ель, и здесь, выходит, до того же своим умом додумался мой главный слуга.
– Это ты не себе просишь, – сказал я.
– Так я ж на неё смотреть буду, – рассудил Степан. – Ребятишкам радость, больным радость, а я на них погляжу. Значит, и себе тоже.
Спорить с такой логикой было бессмысленно.
– А зачем ждать праздника? – спросил я и поднялся. – Пошли. Только позови Гордея Лукича, пусть возьмёт корзину мха из-под свода.
Степан захлопал глазами, потом сообразил и выскочил за дверь так быстро, что забыл у меня на стуле шапку.
Гордей Лукич принёс корзину минут через двадцать, и под холстиной в ней мерцал зелёным тот самый светящийся мох из-под свода зимнего леса.
Я взял горсть мха и положил на нижнюю ветку ели, а потом прижал ладонь к стволу и попросил старое дерево принять гостя.
Ель отозвалась мне сонно, но охотно, и мох пополз по ветвям вверх, от лапы к лапе, разгораясь на ходу.
– Мох-то, барин, обратно не запросится? – встревожился Гордей Лукич. – Под сводом без него темно станет.
– Я его взял ровно горсть, – сказал я. – Под сводом на всех хватит.
Через минуту ель стояла в мягком зелёном свете от нижних лап до самой макушки, и снег у меня под ногами светился тоже.
На крыльцо высыпала прислуга, в окнах корпусов больные один за другим прилипали к стёклам, и кто-то из них при мне даже распахнул форточку на мороз.
Степан стоял у самого ствола с открытым ртом, и мерцающий свет ложился ему на лицо.
– Барин, – выговорил он наконец. – Да это ж… Житень такое увидит, так сам с неба спустится поглядеть.
– Пусть спускается, – сказал я. – Места всем хватит.
Майор Кречетов распахнул окно лёгочного корпуса и закричал мне через весь двор.
– Господин барон! Это тоже входит в курс лечения?
– Входит, Лев Никитич! – крикнул я в ответ. – Смотреть можно хоть до утра, только окно закройте!
Сухомлин возник у меня за плечом, и пенсне его поблёскивало в зелёном свете.
– Вечер под живой елью, барон, – прошептал он. – Я уже вижу афишу.
– Вечер будет, – сказал я. – Только без солодки.
Ко мне подошла Лиза, накинув шубу на плечи, и молча взяла меня под руку. Браслеты на наших запястьях запели одной тонкой нотой, и Степан, заметив браслет у меня на руке, украдкой нам поклонился.
– Отец говорит, в столице на Житенев день во дворце зажигают тысячу свечей, – сказала Лиза, глядя на ель. – А у нас и свечей не надо.
– У нас лес, – ответил я. – Он сам светит, если попросить по-хорошему.
Архип протолкался вперёд и задрал голову к макушке.
– Барин, а шапки на неё вешать можно? – спросил он с самым невинным видом.
– Только попробуй, – ответил за меня Степан, не оборачиваясь.
Двор грохнул смехом, и смеялись у меня во дворе все, даже Гордей Лукич с пустой корзиной у груди.
– Барон, а раков на ней нету? – крикнул из окна сердечного корпуса Сыромятников, и все снова расхохотались.
– Я завтра сам в Васильевку сбегаю, – сказал Степан, не сводя глаз с ели. – Ребятишкам скажу, пусть на праздник приходят.
– А валенки тебе всё равно сошьют, – сказал я Степану, когда народ понемногу начал расходиться. – Я их ещё вчера у волгинского сапожника заказал.
– Так ведь подшиты же мои, барин!
– Даже не спорь, – напомнил я.
Степан хотел возразить, но только махнул рукой и снова повернулся к ели, и я видел, что глаза у него блестят.
* * *
Проснулся я глубокой ночью от холода в левой руке и долго не мог понять, откуда он взялся.
Синева под браслетом, которая за эти недели почти сошла, снова потемнела, и в лунном свете я видел, как она ползёт от запястья вверх, к локтю.
Я подошёл к окну, и ель у крыльца всё так же ровно светилась зелёным, а двор под ней был пуст.
Лес прислал мне образ сам, рывком, не дожидаясь, пока я позову.
Я увидел ключ, который питает купальни, и три засохшие берёзы над ним, серые и голые под луной.
Снег вокруг них был истоптан, и в одном из следов коротко блеснуло медью.
На коре ближней берёзы белела свежая, ровная и глубокая зарубка. Такую мог оставить только человек.
А потом образ оборвался, и на месте ключа у меня в голове наступила тишина.
Я звал лес снова и снова, и деревья вокруг поместья отзывались мне сонно и послушно. Молчали только берёзы у ключа и ели вокруг них, на сотню шагов во все стороны.
Обычным зимним сном это быть не могло, и я знал это наверняка. Спящее дерево всё равно дышит, и его дыхание слышно сквозь любой мороз.
Ярослава с Тишью я сам отправил на закате на тумалинские земли, и Тишь, уходя, всё оглядывалась на купальни.
А затем в моей голове вспыхнуло ещё одно видение. Всего лишь на долю секунды, одна картинка.
И я увидел, что на самом деле происходит у ключа.
Глава 8
Эту картинку прислал мне уже не лес – она пришла по жиле от Истока. В ноябре я открывал его собственной кровью, и, похоже, после этого между нами осталось что-то вроде связи.
Картинка длилась всего миг, но я запомнил её до последней мелочи. Я смотрел снизу, со дна ключа, сквозь чёрную рябь, и над водой в снегу горел фонарь, прикрытый с одного бока заслонкой.
Над самым ключом склонился человек в городском пальто и держал на медной проволоке склянку, опущенную в воду по горлышко. В склянке лежал кристалл-накопитель, и в нём густо светилась зелёным моя вода.
Поодаль у берёз стоял второй, помоложе, с плоским прибором под стеклом, и медные стрелки в нём как раз описывали круг.
Вокруг берёз от колышка к колышку тянулась тонкая проволока, и кольцо её уходило туда, куда мне было уже не заглянуть.
У корней ближней берёзы из земли наполовину торчал ящик, окованный полосами металла. Клеймо на крышке я разглядел даже сквозь воду. Это был круг, а в круге две линии, сходящиеся под углом.
Под галькой на дне темнело что-то ещё, и я принял это за камень.
Человек со склянкой смотрел в воду, прямо на меня. Немолодой, с аккуратной седой бородкой, он улыбался мне приветливо, по-хозяйски, и на этом картинка лопнула.
Я стоял у окна и держался за подоконник обеими руками. Синева под браслетом добралась уже до локтя, и пальцы на левой руке у меня онемели до кончиков ногтей.
– Медь, – проворчали у меня за спиной. – Медью, внучок, лес глушат.
Валерьян висел посреди спальни, всклокоченный, в длинной ночной рубахе, и смотрел на мою руку.
– Ты тоже видел? – спросил я.
– Мне и смотреть не надо, – дед подлетел ближе. – Лес у тебя в одном месте молчит, а сам ты белый, хоть в гроб клади. Проволоку по снегу разглядел?
– Видел. Медная, кольцом вокруг берёз у ключа.
– Вот тебе и ответ, – Валерьян вздохнул. – Медь в земле уводит голос корней в сторону, как громоотвод уводит молнию. Деревья в кольце живы, только сказать тебе ничего не могут. В моё время на нашего брата так капканы ставили. Обнесут поляну медью, а друид в ней глухой, бери его голыми руками.
– А если я войду в кольцо?
– Оглохнешь. Будешь там обычный барин в тулупе, ни корня не позовёшь, ни ветки.
Я слушал его и уже натягивал сапоги, не попадая ногой в голенище.
– Корни мне там и не понадобятся, – сказал я. – Мне нужны люди, которые эту проволоку натянули.
– Внучок, кто медью лес глушит, тот знает, на кого идёт.
– Значит, пойду не один.
Виктора я растолкал у него в комнате, и он сел на кровати, едва я успел назвать его по имени.
– Где? – спросил он, нащупывая сапоги.
– У ключа за купальнями. Чужие, трое, если Павел в отчёте не ошибся. Лес вокруг них заглушили медью.
– А Ярослав с Тишью где?
– На тумалинских землях. Я их сам туда на закате отправил, этих самых землемеров искать.
– Выходит, искали не там, – Виктор затянул ремень. – Ладно. Втроём на троих, по-честному.
Грача будить не пришлось, егерь сам вышел мне навстречу из темноты двора, одетый и с бронзовым жезлом на поясе.
Остальные были на дежурстве, и маги тоже. Поэтому быстро вырвать их я не мог.
– Ели у купален с вечера шумели, барин, – сказал он вполголоса. – А потом разом смолкли. Я и сам не ложился.
На крыльцо выбежала Лиза в шубе, наброшенной поверх ночной рубашки, и сразу нашла меня взглядом.
– Сева, у меня браслет ледяной, – сказала она. – Что случилось?
– У ключа чужие. Иди в угловую палату и грей воду. Раненые будут, только я пока не знаю чьи.
– Я пойду с тобой.
– В палате ты мне нужнее. Если меня принесут, а там холодно, я тебе этого не прощу, – улыбнулся я.
Лиза сжала губы, и браслет у меня на запястье отозвался ей коротким звоном.
– Только попробуй, чтобы тебя принесли, – сказала она и ушла в дом.
Ель у крыльца всё так же светилась зелёным, и в её свете я повёл своих людей.
По утоптанной егерями тропе мы миновали опушку, и шагов через сто лес у меня в голове кончился.
Ели стояли вокруг всё те же, живые и тёплые, и я слышал, как на морозе поскрипывают их стволы. Внутри у меня, там, где всегда отзывался лес, теперь лежала глухая вата.
Я остановился, и Виктор тут же присел на корточки и положил ладонь на снег.
– Медь, Сева, – прошептал он. – Под снегом колышки, кольцом. Шагов на сто вокруг ключа, если не больше.
– Знаю. Дальше я для леса глухой.
– А для людей?
– Для людей у меня чутьё от Вельского, – сказал я. – Его медью не заглушишь.
Грач ушёл вперёд и вернулся через пару минут, и я ни разу не услышал скрипа снега под его ногами.
– Трое, барин, – доложил он. – Один у самой воды, со склянкой. Второй у берёз, при нём прибор. Третий стоит за ними с ружьём, на свету. Лошадь с санями оставили на дороге за ельником.
– Что делают?
– Тот, что с прибором, проволоку подкручивает. А у воды машинка какая-то гудит, ровно улей.
Гудящую машинку я узнал сразу же, хоть ещё её и не видел. Точно так же гудел на табурете у купели аппарат Вениамина в ту ночь, когда через Обухова гнали ток.
Теперь мне стало ясно, отчего синева ползёт к локтю. Ток выжимал силу из ключа быстрее, чем она успевала прийти из глубины, и вода добирала недостающее из ближайших деревьев.
– Слушайте, – сказал я. – Я выйду к ним сам и заговорю. Виктор, ты держишь стрелка. По моему слову уронишь его вместе с ружьём. Грач, ты держишь купол надо мной. Слово будет «пора».
– Сева, ты там глухой, – напомнил Виктор.
– Глухой, зато зрячий. Мне нужно понять, кто они, пока они меня не испугались.
Я вышел на свет, не скрываясь, и снег громко захрустел у меня под сапогами.
Ключ парил на морозе, и всё вокруг него было точь-в-точь по картинке. Ящик у корней берёзы я увидел первым, и из-под него уже выползла серая нить толщиной в мизинец.
Вершок за вершком нить подбиралась к воде.
Человек у воды выпрямился, не выпуская из рук проволоки со склянкой, и слегка поклонился мне.
– Доброй ночи, – сказал он первым. – Барон Дубровский, если я не ошибаюсь?
– Не ошибаетесь. С кем имею честь?
– Мы по делам лесного департамента, барон. Простите за поздний час, мы не смели тревожить ваш дом.
Я потянулся к нему лекарским чутьём, как к любому больному. Сердце его читалось мутно, словно сквозь плёнку, и такую завесу я встречал только у Норова и его лазутчика.
Сердце второго, у берёз, колотилось часто и читалось у меня насквозь.
Упоминание лесного департамента я уже однажды встречал – в домовой книге князя Радомирского, и запомнил его слово в слово. «Прибыл господин Ржевуцкий Юлиан Казимирович по делам лесного департамента».
Ржевуцкого я ни разу в глаза не видел, зато знал о нём больше, чем хотел бы.
Четыре года назад он прожил в доме князя девять дней.
Князь тогда только что схоронил жену, и гость взял на себя все хлопоты по новому храму.
Уехал он на десятый день, и под липой у храма остался ящик с этим самым клеймом.
Сыну князя он оставил шкатулку с тем же знаком, подарок на именины.
Через одиннадцать месяцев сын князя лёг спать и больше не проснулся.
Теперь в теле княжича живёт Миша, мой бывший Пушок. В декабре мы с ним раскопали ящик под липой, и я заглушил корнями жилу, которая уходила от него на север, к столице. Миша с тех пор раз в неделю проверяет, цел ли войлок из корней.
– Юлиан Казимирович, – сказал я. – Четыре года назад, девять дней у князя Радомирского.
Улыбка у него на лице не дрогнула, только левая бровь чуть приподнялась.
– Как приятно, когда тебя помнят, барон, – сказал он. – Особенно те, кто ни разу тебя не видел.
– Что вы делаете в моём лесу?
– Меряем, – Ржевуцкий приподнял склянку, и кристалл в ней светился густо и ровно. – Наука, барон. Ваша вода стоит того, чтобы её мерили. Такой воде не место в купальне для купцов с ревматизмом.
– Это моя земля и моя вода.
– Земля ваша, и бумаги на неё в полном порядке, – согласился он. – А вот то, что бьёт из-под земли, пока ещё ничьё. Мы просто записываем, сколько его.
– И для этого вам понадобилось глушить мне лес?
– Вы бы иначе не дали нам поработать, – он пожал плечами. – Согласитесь, ночью и в тишине работается лучше.
– Работу вашу я знаю, – сказал я. – Приехать, быть приятным, закопать ящик и уехать.
– Вы мне льстите, барон, – Ржевуцкий улыбнулся шире. – Обычно я ещё и пью с хозяевами чай. Жаль, что сегодня не тот случай.
– Под Владимиром ваши люди тоже пили чай? После них в деревне пятьдесят лет не рождались дети.
– Зато и не хворали, – мягко поправил он. – Ни один человек за полвека. Подумайте об этом на досуге, барон. Вы ведь тоже лекарь.
Краем глаза я видел, что нить уже доползла до края ключа и ощупывала камни, выбирая, где войти в воду.
Я открыл было рот, и в эту секунду Ржевуцкий посмотрел мне за плечо, в темноту под елями.
– Ваши люди за деревьями совсем замёрзли, барон, – сказал он. – Не будем их томить. Передайте поклон Петру Илларионовичу.
Только тут я заметил, что на перчатку у него намотан конец той самой проволоки, что шла по снегу кольцом, и он дёрнул его коротко, одним движением.
Кольцо лопнуло с тонким звоном, и лес, который всё это время молчал у меня в голове, закричал разом.
Вся боль, которую медь держала взаперти, ударила в меня в одну секунду. Это была боль сотни деревьев, из которых полночи тянули жизнь, и колени у меня подогнулись сами.
Я повалился в снег, перед глазами поплыли тёмные круги, и левую руку от запястья до плеча свела судорога.
Капкан ставили на друида, и я влез в него обеими ногами.
Я знал, на что шёл. И контратаку мы приготовили заранее.
Где-то сбоку грохнул выстрел, и пуля ударилась в купол, который Грач загодя поставил над моей головой.
– Пора! – рявкнул Грач из-за елей.
Я видел, как Виктор вылетел на свет и с размаху хлопнул пятернёй по снегу. Мёрзлая земля под стрелком вздыбилась горбом, ружьё вылетело у того из рук, и сам он кубарем покатился в сторону.
Стрелок вскочил и, не оглядываясь, побежал от меня туда, где за ельником фыркала лошадь. Виктор за ним не погнался и кинулся ко мне, загораживая меня собой от темноты, где мог прятаться кто-то ещё.
Ржевуцкий тем временем шёл к краю поляны, где между двумя елями стояла лёгкая складная рама из крашеного дерева. Я узнал её сразу.
Через такую же раму, только большую, ко мне на поляну пришли двадцать человек Норова. Та рама сгорела дотла после первого же перехода.
Ржевуцкий коснулся рамы рукой в перчатке, и нутро её распахнулось ровным белым светом. Сгусток из жезла Грача ушёл ему вслед и растворился в белом свете, и я услышал, как егерь выругался сквозь зубы.
Вежливый господин шагнул в белое и исчез, и я увидел, как рама за ним мигнула и стала осыпаться горячей трухой.
– Юлиан Казимирович! – закричал парень с прибором.
Он швырнул прибор в сугроб и кинулся к елям. Добежать он успел и даже схватился за раму обеими руками, но та рассыпалась у него в руках, и до меня донёсся запах палёного.
Парень завыл и повалился на колени, прижимая руки к груди.
Звон у меня в ушах понемногу стих, и только тогда до меня дошло, что кольца больше нет. Лес снова был со мной, весь, до последней сухой берёзы, и ему было больно.
Серая нить из-под ящика уже опустила в воду свой кончик.
Я прижал ладонь к снегу и попросил ближнюю ель, и она ответила мне сразу, всеми корнями. Корни прошли под настом и обжали нить с двух сторон, та дёрнулась, обмякла и посерела до цвета золы.
– Виктор, ящик! – крикнул я.
Виктор повёл рукой, и земля вокруг ящика расступилась и выпустила его наружу вместе с комьями мёрзлой глины, мне под ноги. Гудящий аппарат с проводами он опрокинул сапогом, и над ключом наконец стало тихо.
Мальчишка тем временем вскочил и бросился в темноту, мимо берёз, и я вовремя успел отдать приказ.
Там его уже ждали.
Из-за берёз ему навстречу вспыхнули два золотых глаза, и парень застыл у меня на виду, так и не опустив ногу.
Тишь выползла на свет фонаря, не сводя с него глаз, и золотые полосы на её боках горели ровно и ярко, совсем рядом со мной.
Ярослава при ней не было, и мне стало ясно, что змея ушла от него сама и вернулась сюда одна, потому что почувствовала неладное.
– Умница, – сказал я ей. – Держи его, пока не свяжем.
Грач связал парню локти его же ремнём, и только тогда я кивнул Тиши, она моргнула и отпустила его.
На дороге за ельником свистнул кнут, и сани ушли в сторону Волгина.
– Догнать, барин? – спросил Грач.
– Не надо. Он наёмный, знает не больше своей лошади.
Картина складывалась простая. Ржевуцкий со склянкой ушёл в раму, стрелок угнал сани, а мальчишка с обожжёнными руками сидел передо мной в снегу.
С него-то мы и начнём.
Медные колышки мы выдернули все до одного, и Грач сложил их у фонаря. На шляпке каждого было выбито то же клеймо: круг и две сходящиеся линии.
Ящик я поставил рядом с колышками и разглядывал его, пока Грач светил мне фонарём. Дерево на нём было светлое, свежее, и оковка ещё блестела, но в остальном он был почти точной копией того, что лежал под липой у князя.
– Новенький, – Виктор постучал по крышке костяшкой пальца. – Пустой?
– Внутри ничего. Его только поставили, и жила к воде ещё не приросла. Ещё бы час, и приросла бы.
– И что тогда?
– А то, что сила из ключа пошла бы по жиле на север, а лес вокруг купален высох бы до самой опушки. Вот так же, как эти три берёзы.
– А этот, с бородкой, кто таков? Ты его по имени назвал.
– Ржевуцкий, – ответил я. – Тот самый, что четыре года назад оставил ящик под липой у князя Радомирского. Потом сын князя уснул и не проснулся.
Виктор выругался вполголоса и сплюнул себе под ноги.
Грач поднял фонарь повыше и посветил на ближнюю берёзу.
– Барин, гляньте-ка.
В свежей зарубке на коре я разглядел тот же знак, что на крышке ящика, вырезанный ножом аккуратно и неглубоко.
– Метку оставили, – сказал Грач. – Чтоб найти в другой раз, если что.
– Другого раза мы им не дадим, – буркнул Виктор и подобрал брошенное ружьё.
Прибор я подобрал у елей, там, где его бросил мальчишка. Это была плоская медная коробка величиной с ладонь, и под стеклом в ней дрожали две стрелки. Обе указывали дальше, мимо ключа, в глубину леса.
Я повертел коробку в пальцах, стрелки качнулись и снова уставились в ту же сторону. Где-то там, далеко за моим лесом, в скрытом ущелье, лежал Исток.
К самому сердцу дорогу теперь знают. Проклятье…
Над самой водой стрелки всё ещё мелко подрагивали, но ключ был живой и дышал паром, и я решил, что прибор чует саму воду.
Грач присел у кучки трухи между елями, растёр её в пальцах и понюхал.
– Краской пахнет, барин, – сказал он. – Та дверь, что у нас на поляне стояла, так же пахла. Только та была большая, а эта маленькая, складная.
– Норовские, что ли? – Виктор потёр шрам.
– Хуже, – ответил я. – Норов мне как-то сам признался, что Тенелист у них топор, а он игла. И что над топором и над иглой есть рука. Вот это, Виктор, рука и есть.
– У кого «у них», Сева?
– У тех, кто продлевает себе жизнь за чужой счёт. Помнишь Владимира, того, что ушёл из моей купальни? Прощаясь со мной у подземной реки, он сказал одну вещь. Организация состоит не из одного Норова, и когда там поймут, что Норов не справился, действовать будут совершенно иначе.
– И вот это, по-твоему, иначе?
– Оно самое. Норов присылал ко мне магов через портал. А эти приходят с прибором, склянкой и бумагой из департамента.
– Чего им от тебя надо?
– Мой Исток, – сказал я. – Норов ломился ко мне в дверь, а эти пришли измерять мой Исток. Взять пробу и вставить в стену свою трубу, пока хозяин спит.
– А почему именно здесь? Лес у тебя большой.
– Потому что здесь он слабее всего, – я кивнул на берёзы. – Эти три высохли после опыта Вениамина, и живых корней, которые могли бы мне крикнуть, тут почти не осталось. Они выбрали самое слабое место и пришли ночью.
– Грач, поставь у ключа двоих егерей до утра, – сказал я. – Пусть стоят у самой воды и ничего не трогают.
Виктор кивнул на мальчишку, которого Грач держал за связанные локти.
– А с этим что делать?
– Этого берём с собой, – сказал я. – Он мне всё и расскажет.
Парень поднял на меня взгляд, и губы у него тряслись.
– Ничего я вам не скажу, – выговорил он.
– Скажешь, – ответил я. – Только сначала тебе перевяжут руки.
* * *
В угловой палате, которую Лиза держала про запас, уже грелась вода и лежали на столе бинты. Первым делом Лиза оглядела меня с головы до ног и только потом выдохнула.
– Твой? – спросила она, кивнув на парня.
– Теперь мой. Руки у него обожжены, Лиза.
– Сажайте его к свету.
Грач усадил парня на табурет у лампы и встал у двери, а Виктор привалился плечом к косяку рядом со мной.
Лиза повернула ладонь парня к свету, и тот зашипел сквозь зубы.
– Терпите, – велела Лиза. – Ожог неглубокий, пузыри сойдут за неделю. Пальцы гнуться будут.
– Зачем вы меня лечите? – спросил он хрипло.
– Затем, что у вас руки обожжены, – ответила Лиза и взялась за мазь.
Я ещё раз посмотрел на него чутьём, теперь уже внимательно и не торопясь. Сердце у парня читалось насквозь, и никакой плёнки я на нём не нашёл.
Сам он, похоже, был не из них – его просто держали при себе на побегушках.
Тетрадь в клеёнчатой обложке Грач ещё возле ключа вытащил из кармана парня и передал мне. На обложке чернилами было выведено «Журнал наблюдений», а под надписью значилась фамилия Зотов и одна буква вместо имени.
– Н. Зотов, – прочёл я вслух. – Никита? Николай?
– Нил, – буркнул парень и тут же прикусил губу.
– Сколько тебе лет, Нил?
– Двадцать один.
– Студент?
– Был. Химик, два курса, – он вскинул подбородок. – Вы всё равно ничего не поймёте, барон.
– А ты попробуй объяснить.
– Вы сидите на источнике, какого нет ни в одной губернии, – Нил облизнул губы. – И греете в нём купцов с ревматизмом. Это всё равно что топить печь ассигнациями.
– Сева, давай я с ним по-охотничьи поговорю, – предложил Виктор от двери.
– Не надо, – сказал я и снова повернулся к Нилу. – Что именно вы меряете?
– Живую силу, – Нил помолчал и всё-таки не удержался. – Прибор называется живомер. Он измеряет силу, как градусник – жар. У старых родников стрелка дрожит, у сильных мест ходит по кругу. У вас она пошла по кругу трижды. Я такого не видел ни разу, и начальник наш тоже.
– И зачем вам это мерить?
– Измерить – значит понять, – отчеканил Нил. – А понять – значит взять.
– Я тоже меряю, – сказал я. – Пульс, жар, пробы на коже. Вчера мазал больным руки раковым маслом, чтобы понять, кому раки во вред, и себе намазал тоже.
– Это другое.
– Это то же самое, – ответил я. – Только вы ставите опыты на целых деревнях и никого не спрашиваете.
Нил промолчал и уставился в стену за моей спиной.
– Скажи мне лучше другое, – продолжил я. – Рама, через которую ушёл твой начальник, держит, пока через неё идут люди. Через такую же ко мне на поляну двадцать человек прошли разом. Он мог взять тебя за руку, Нил.
Обожжённые пальцы у Нила мелко задрожали, и Лиза придержала его за запястье.
– Мог, – повторил я. – И не взял.
– Юлиан Казимирович говорил, что за мной вернутся, – выговорил Нил.
– Когда?
– Он не сказал. Он всегда говорит, что вернутся.
– Ящик у берёзы что такое?
– Узел, – Нил помолчал. – Его ставят, чтобы потом сила шла сама. Без людей.
– Куда шла?
– Туда, куда скажут. Мне не говорят, барон, я лаборант. Мне говорят, где мерить.
– А ящиков вы сколько поставили?
– Один, – быстро ответил Нил.
Сердце у него при этом дёрнулось, но так оно реагировало почти на каждый мой вопрос, и я списал это на страх.
– Что тебе обещали за эту работу?
Нил отвёл взгляд к лампе и молчал, пока Лиза не затянула узел бинта.
– Что меня примут, – сказал он наконец.
– Куда примут?
Ответа я так и не дождался, Нил только крепче сжал губы.
– А лет тебе сколько обещали? – спросил я. – Десять? Двадцать?
Парень вздрогнул всем телом, и Лиза едва успела удержать бинт.
Тетрадь была исписана мелким почерком, сплошь цифрами и значками, которых я не понимал. Зашифровано было всё, кроме последней страницы, которую Нил, видно, писал прямо у ключа, второпях и обычными словами.
– Волгинский уезд, имение бар. Д., ключ у купален, – прочёл я вслух. – Стрелка по кругу трижды. Источник первой величины. Купец О., Саратов, по слухам помолодел. Подтвердить пробой.
Лиза перестала бинтовать и посмотрела на меня, держа бинт на весу.
– Откуда вы знаете про купца? – спросил я.
– Юлиан Казимирович привёз, – Нил шмыгнул носом. – Он всегда всё знает раньше нас.
Про Обухова у меня в санатории шептались все, кому не лень, с той самой ночи, когда купец пел в купели про вороных коней. Вениамин ещё до той ночи писал в Саратов про мою воду, а самого Обухова там знала каждая собака.
Кроме тетради, Грач отдал мне бумагу из того же кармана, сложенную вчетверо и с сургучной печатью.
– Открытый лист, – прочёл я. – «Выдан Учёным комитетом лесного департамента для изысканий в казённых и частных лесах». Подпись неразборчива.
– Что за лист такой? – спросил Виктор.
– Бумага, которая разрешает мерить и копать чужую землю, – ответил я. – Предъявит такую изыскатель, и хозяину гнать его со двора не положено.
В декабре я посоветовал князю искать того, кто дал Ржевуцкому в руки лесной департамент. Теперь бумага этого самого департамента лежала передо мной, с печатью и неразборчивой подписью.
– Барон, – Нил вдруг подался вперёд. – Не отдавайте меня в Волгин. Ни исправнику, никому. Там меня найдут.
– Кто найдёт?
– Свои.
Отдать его исправнику я и сам не мог. Исправник первым делом спросил бы, что искали изыскатели на моей земле, а про Исток в столице знать не должны.
Не хватало мне только увеличить количество желающих отобрать мои земли.
– Никуда я тебя не отдам, – сказал я. – Будешь лежать здесь, под присмотром Елизаветы Павловны, а у двери постоит егерь.
Нила колотило так, что у него стучали зубы. Лиза уложила его на койку, а я снял со спинки стула его пальто и подал девушке. Она укрыла им Нила поверх одеяла.
– Спите, – сказала Лиза. – Утром посмотрю ваши ожоги.
Нил послушно закрыл глаза, но по его дыханию я слышал, что спать он не собирается.
* * *
Утром ко мне из купальни прибежал Ефим и встал на пороге, комкая в руках шапку.
– Барин, господа серчают, – доложил он. – Вода, говорят, пустая.
– Как это пустая?
– Не щиплет, говорят. Вчера каждая жилка в ней играла, а нынче хоть кашу вари.
В купальне меня встретил майор Кречетов, распаренный и красный, в одной простыне, и с порога погрозил мне пальцем.
– Барон, я тридцать лет в армии прослужил, – заявил он. – Я пустую воду от полной с закрытыми глазами отличу. Вчера в ней каждая жилка пела, а сегодня что?
– А сегодня, Лев Никитич, она отдыхает, – сказал я.
Я присел у края купели и опустил руку в воду. Сила в ней была, только на самом донышке, и шла она из глубины тонкой струйкой, с трудом.
– Ключ ночью потревожили, – объяснил я. – Сила ушла вниз. За день, за два обратно наберётся.
– Кто потревожил? – тут же спросил майор.
– Землемеры, – честно ответил я. – Ключ теперь надо почистить, так что два дня купальни будут закрыты.




























