444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Цена вечности (СИ) » Текст книги (страница 5)
Цена вечности (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Цена вечности (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Лиза смотрела на раскрытую застёжку на запястье Всеволода, и глаза у неё медленно наполнялись слезами.

Под её собственной манжетой стояла тишина, впервые с того дня, когда браслет закрылся на ней сам. Лиза держала своё запястье другой рукой и не слышала под пальцами даже самой тонкой ноты.

Неужели она ошиблась и всё это время металл пел ей про дом напрасно?

Лиза сглотнула и чуть заметно качнула головой, чтобы Всеволод этого не увидел. В своей любви она не сомневалась ни на миг. Значит, усомнился он, пока дела раз за разом отодвигали обещанное.

Мысль о Ярине пришла непрошеной, и Лиза услышала её знакомым насмешливым голосом друидки:

– Так ты и останешься девушкой, которой он подарил браслет и не защёлкнул второй. Хорошей девушкой. Он таких лишь жалеет.

Тогда Лиза только выпрямила спину и ушла к своим склянкам, не удостоив друидку ответом. Сейчас эти слова вернулись к ней, вместе с прищуром Ярины и чуть приподнятым уголком её рта.

Первая слеза всё-таки сорвалась с ресниц и поползла по щеке, горячая на морозном воздухе. Следом скатилась вторая, и Лиза уже не пыталась их остановить.

Она дышала осторожно, через нос, чтобы не разрыдаться в голос прямо здесь. Так она плакала только ночами, уткнувшись в подушку, когда думала о том же самом и боялась, что за стеной её услышит кто-нибудь.

Улыбка, которую Лиза держала всё это время, сползла с её лица. Губы дрогнули и скривились, подбородок мелко задрожал, и она прижала к нему костяшки пальцев.

Всеволод стоял неподвижно и держал руку на весу, не отводя взгляда от раскрытой застёжки. Лиза плохо читала его лицо: видела только сжатые губы и желвак, который медленно ходил под кожей у скулы.

Он молчал, и это молчание пугало её сильнее любых слов. Ещё мгновение, и она расплачется по-настоящему…

Вдруг у неё за спиной раздался знакомый скрипучий голос:

– Ну вы и дураки.

К морозной свежести под сводом примешался тяжёлый запах перегара. Лиза тут же шмыгнула носом и выровняла дыхание, торопливо утирая щёку тыльной стороной ладони, чтобы никто не заметил её слабости.

Валерьяна Лиза видела уже далеко не в первый раз. В последнее время он снова мог показываться другим – Всеволод нашёл способ понемногу восстанавливать силы призрака, хотя о самом способе предпочитал пока не распространяться.

Сейчас он висел над ручьём чуть выше их голов. Призрак подлетел ближе, оглядел обоих, на внуке задержался подольше и недовольно пожевал губами.

– Если честно, я сперва хотел об этом умолчать, – проворчал Валерьян, глядя на Всеволода. – И тогда бы ты выбрал другую невесту. Я много раз менял решение.

– Дед, о чём ты говоришь? – строго спросил Всеволод.

Лиза замерла и перестала утирать щёки, боясь пропустить хоть одно слово.

– О том, что эти побрякушки работают в обе стороны и навсегда, – Валерьян ткнул прозрачным пальцем в браслет на руке внука. – Защёлкнутся – и всё, уже не расстегнёшь. Помрёт твоя лекарка раньше, чем наследников народите, второй жены Ладена тебе не даст – и всё, род Дубровских на тебе закончится. Вот я и думал, стоит ли оно того. Соглашался, что стоит, а потом передумывал…

Щёки у Лизы вспыхнули до самых ушей, но она промолчала и только крепче сжала своё запястье.

– И что надумал? – спросил Всеволод.

Голос у него оставался ровным, но Лиза заметила, что желвак у его скулы заходил быстрее.

Валерьян тяжело вздохнул, и запах перегара сделался гуще.

– У ритуала благословения есть ещё один нюанс, – сказал он. – Браслет защёлкнуть должна она.

Сначала Лиза ничего не поняла из его слов. Потом смысл сказанного дошёл до неё, и из груди вырвался смех. Она прижала ладонь ко рту, и плечи у неё затряслись. Слёзы покатились по щекам с новой силой, только теперь Лиза их уже не прятала и даже не пыталась вытереть.

Всеволод опустил руку и выдохнул сквозь зубы. Лицо его наконец разгладилось, и плечи под сюртуком опустились на добрый вершок.

– За что ж вы со мной так? – спросила Лиза сквозь смех. – Я же всё для этого дома делаю. Ваши интересы выше своих ставлю.

– Я это видел, – серьёзно ответил ей Валерьян. – Вот поэтому в конце концов и передумал.

Он опустился ниже, почти к самому снегу. Лицо его вдруг стало усталым и мягким, губы перестали кривиться.

– Ночами в лечебнице сидела, пока этот дурень под землю лазил, – добавил Валерьян и кивнул на внука. – Склянки свои мыла, больных его обходила, ни разу не пожаловалась. Думаешь, я не видел?

Лиза не нашлась с ответом и только покачала головой, всё ещё не отнимая ладони от губ.

– Мог бы и раньше сказать, дед, – проговорил Всеволод.

– Мог бы, – согласился Валерьян. – Да только ты свою побрякушку всю осень по карманам таскал и надевать не торопился. Чего мне было спешить?

Валерьян довольно хмыкнул, поднялся повыше и оглядел их обоих ещё раз, теперь уже без всякой спешки.

– Будьте счастливы, – воскликнул он. – И я буду надеяться, что у вас родятся друиды, а не лекари.

Лиза снова рассмеялась, и румянец залил ей шею до самого воротника шубы.

– Дед, – начал Всеволод.

Договорить Всеволод так и не успел: дед его уже не слушал. Валерьян качнулся в воздухе и растаял медленно, от краёв к середине, и последней исчезла его кривая ухмылка.

Под сводом снова стало тихо, только ручей журчал у их ног да где-то наверху осыпался с ветки снег.

Всеволод молча протянул ей руку, повернув запястье вверх.

– Ну? – тихо спросил он. – Дед ведь ясно сказал, чья это работа.

Лиза кивнула, хотя голос её пока не слушался, и шагнула к нему.

Она бережно взяла его руку обеими ладонями. Пальцы у неё дрожали так сильно, что ей пришлось дважды перехватить концы браслета, прежде чем они легли ровно.

Лиза нащупала скрытую застёжку под узором из листьев и на мгновение задержала дыхание. Всеволод не торопил её и не двигался. Она чувствовала, как под её ладонью ровно и сильно бьётся жилка у него на запястье.

Лиза свела края браслета и мягко нажала.

Щелчок прозвучал коротко и сухо, громче журчания ручья, и Лиза вздрогнула всем телом, хотя ждала его.

В тот же миг под её манжетой ожил собственный браслет. Тонкая тёплая нота разлилась от запястья до самого локтя, и следом за ней отозвался браслет Всеволода на той же высоте.

Теперь браслеты пели в унисон, одной нотой на двоих. Всеволод поднёс руку к уху и прислушался. Брови у него поползли вверх, а уголок рта дрогнул.

– Слышу, – сказал он негромко. – Впервые сам.

– Он поёт про нас, – ответила Лиза, и голос её прозвучал неожиданно ровно.

Слёзы на её щеках уже остыли и стягивали кожу на морозе, но вытирать их Лиза не стала. Она подняла на него глаза и улыбнулась, и на этот раз улыбка далась ей без всякого труда.

– Это лучший день в моей жизни, – произнесла она.

– Отчего же? – спросил Всеволод и кивнул на свой задранный до локтя рукав. – Я хотел сделать всё романтично. Сама видишь, как вышло.

– Оттого, что больше в моей жизни не будет неопределённости.

Всеволод широко и открыто улыбнулся, и у глаз обозначились морщинки.

Он поднял руку и положил ладонь ей на щёку. Где-то в глубине свода сонно пискнула синица, и Лиза закрыла глаза, когда он наклонился и поцеловал её.

* * *

После гибели Тенелиста на моих землях стало так тихо, что я даже успел немного расслабиться и всерьёз взялся готовиться к празднику.

До Житенева дня оставалось уже меньше недели, и поместье жило предпраздничной суетой.

Этим утром Степан пришёл ко мне в кабинет с плетёной корзиной, накрытой холщовым полотенцем. Он поставил корзину на край стола, снял полотенце и выставил передо мной фигурку из еловых веток.

Еловые лапы были стянуты лыком так, что получился человечек с поднятыми руками, а вместо головы Степан приладил сосновую шишку. По столу тут же посыпалась хвоя, и в кабинете запахло смолой.

– Это Житень, барин, – пояснил Степан и бережно поправил человечку руку. – Вот, поставим. В каждой палате, а ещё лучше в каждой комнате поместья. Чтоб Житень благословил.

В корзине лежало ещё с дюжину таких же человечков. Пальцы у Степана потемнели от смолы, и по всему выходило, что вязал он их не одну ночь.

– А если поставим ещё и в лесу через каждую версту, он его тоже благословит? – спросил я.

Степан всерьёз задумался над этим неожиданным вопросом. Он поскрёб подбородок, перевёл взгляд на окно, за которым стоял заснеженный лес, и долго молчал.

– Сомневаюсь я, барин, – сказал он наконец. – По поверью, ставить надо в помещениях. В помещениях оно как-то вернее.

– Ну, раз в помещениях, значит, в помещениях. Ты справишься с этой задачей? Палат у нас теперь много.

– Конечно, барин, – Степан приосанился. – Только веточек мне не хватит. Если можно, попросите у елей ещё.

– Без проблем, будут тебе ветки.

Я поднялся из-за стола и подошёл к окну. У крыльца поместья росла старая ель, разлапистая, с нижними ветками до самого снега.

Приоткрыл створку, и в кабинет потянуло морозом. Дотянуться до ели силой мне хватило одного вдоха, и я попросил её поделиться нижними лапами, теми, что к весне так или иначе обломает снегом.

Ель отозвалась сонно и неторопливо, зимой у неё всё равно не было другой работы. С глухим шорохом с неё сползли в сугроб четыре тяжёлые лапы, и следом с верхних веток осыпался снег.

Степан прижал ладонь к груди и помянул Житеня. Сколько он у меня служил, а к таким вещам так и не привык.

– Забирай, пока не замело, – сказал я и закрыл окно.

– Сейчас же, барин, – Степан подхватил корзину и шагнул к двери.

– И ещё скажи мне, – остановил я его. – Какой подарок хочешь на праздник получить?

Степан обомлел, и корзина в его руках накренилась, один человечек из хвои выпал на ковёр, а сам слуга так и застыл с открытым ртом.

С местными традициями я к тому времени уже успел познакомиться. На Житенев день здесь принято обмениваться подарками с самыми близкими людьми. Привычных мне по прошлой жизни сюрпризов здесь не устраивают. Подарок вполне можно заказать заранее, и никто не сочтёт это дурным тоном.

Жалованье Степану за этот год поднимали дважды, но я заметил, что себе он так ничего и не купил. Сапоги у него были те же, что и весной, а кафтан со штопкой на локте он не менял, сколько я его помнил.

Степан наклонился, поднял человечка с ковра и почесал лоб свободной рукой.

– Да как же я смею, барин? – пробормотал он. – Ничего мне не надо.

– Как не надо? Надо, – настоял я. – Думай. Без ответа из этого кабинета не уйдёшь.

– Так у меня всё есть, – Степан принялся загибать пальцы. – Валенки есть, тулуп добрый. На кухне тепло, кормят досыта.

– Валенки у тебя, Степан, ещё при моём отце подшиты.

– Подшиты, значит, крепкие, – не сдавался он.

Я только улыбнулся в ответ, и Степан окончательно растерялся.

– Неожиданно это, барин, – выговорил он и переступил с ноги на ногу. – Сколько служу, а такое в первый раз.

– Так и быть, времени тебе подумать до вечера. Но не больше. И чтобы нормальное что-то придумал, а не новую сковородку.

– Скажете тоже, барин, – выдохнул Степан.

Он ушёл, прижимая корзину к животу, и в дверях ещё раз оглянулся, проверяя, не шучу ли я.

Едва за Степаном закрылась дверь, в кабинет постучал Виктор.

– Сева, брат мой кланяется, – начал он с порога. – С землями, которые ты ему отдал под присмотр, справляется. Вот отчёт пришёл.

Он положил передо мной толстый конверт, перевязанный бечёвкой. Я кивнул ему, но уходить Виктор не спешил.

Он остался у стола, заложив руки за спину, и смотрел мимо меня в окно. Сокольников редко мялся, поэтому я сразу понял: дело нечисто

– Рассказывай, – велел я, кивнув на стул.

Виктор сел на самый край, упёршись локтями в колени.

– Есть две проблемы, обе всплыли сегодня утром, – сказал он. – Одну из них хотела сообщить тебе Варвара, но я перехватил её по пути сюда и сказал, что передам сам.

– Хорошо, – ответил я. – Начинай с любой.

Прежде чем слушать, я развязал бечёвку и вынул из конверта несколько исписанных листов. Писал Павел коротко. Мельница на запруде мелет, а целительский пункт в бывшем доме Кузьмы принимает больных три раза в неделю. Лесопилку Павел обещал к весне поставить на ход, если я пришлю ему пилы. Я мысленно записал это в прибыль и отложил листы на край стола.

– Во-первых, брат передавал, что на бывших тумалинских землях ходят странные люди, – заговорил Виктор. – И расспрашивают они даже не о тебе. О самой земле.

– Интересно, – кивнул я. – Дальше.

– Трое их. Одеты по-городскому, сапоги справные, за постой платят серебром и не торгуются. Ходят по деревням вторую неделю.

– Что спрашивают?

– Где старые родники били. Где по зиме снег не лежит. Старикам по гривеннику дают, чтоб те вспоминали получше.

– Павел с ними говорил?

– Говорил, – Виктор потёр шрам. – Назвались землемерами из губернии, а бумаги показывать не стали. Один при себе устройство носит, с медными стрелками под стеклом, и всё в него смотрит.

– Пусть Павел их не трогает. Здесь я сам разберусь.

– Он так и думал, – кивнул Виктор. – Я ему сегодня же отпишу.

– А вторая новость? – спросил я.

Виктор поморщился и поднял на меня глаза.

– Варвара жалобу несла, – сказал он. – Про кухарку новую.

Я сразу насторожился. Новая кухарка работала у нас вторую неделю. Её прислали по письму Аграфены Ильиничны.

Готовила она хорошо, в этом я уже успел убедиться. Похлёбка для бессолевого стола выходила у неё сытной, хотя соли в ней не было ни крупинки.

– Что ж случилось? – спросил я.

Виктор помолчал, подбирая слова, и потёр ладонью колено.

– Пациенты из сердечного корпуса утверждают, что травит она их. Три человека пожаловались.

Глава 7

Я отложил отчёт Павла на край стола и какое-то время молча смотрел на Виктора.

– Травит, – повторил я. – Чем, по их словам?

– Похлёбкой, – Виктор поморщился. – Вчера за обедом сердечным подали бессолевую похлёбку, а к вечеру троих обсыпало. Чешутся, у одного глаза заплыли. Говорят, кухарка что-то в котёл подсыпала.

– А остальные, кто ел ту же похлёбку?

– Про остальных я не спрашивал, – признался Виктор. – Я ж охотник, Сева, а не лекарь. Я и про подарки ничего не понимаю, а меня Степан с утра уже дважды спросил, что ему у тебя просить.

– И что ты ему сказал?

– Ружьё, – Виктор пожал плечами. – Что ещё мужику просить?

Дверь распахнулась, и в мой кабинет, даже не постучав, влетела Варвара, раскрасневшаяся от мороза, с исписанным листком в руке.

– Всеволод Сергеевич, раз уж меня до вас не пустили, я хоть бумагу донесу, – выпалила она и выразительно покосилась на Виктора. – Здесь всё записано.

– Читай.

– Сыромятников, отставной почтмейстер, – Варвара разгладила листок на колене. – Волдыри по груди и рукам, веки опухли так, что глаз не открыть. Купеческая вдова Чижова, у неё губы раздуло, и чешется вся. И молодой канцелярист из казённой палаты, у того резь в животе, рвало его дважды. Волдыри тоже есть.

– Когда началось?

– Через час после обеда, у всех троих сразу. Ночью они ко мне по очереди стучались. Я им примочки дала и ромашку, к утру полегчало. А утром они уже всем корпусом решили, что их травят.

– А что ещё они ели вместе с похлёбкой?

– Кашу и кисель. То же самое, что и весь корпус.

Если бы кухарка подсыпала в котёл отраву, сегодня утром лежал бы весь корпус, а жаловались мне только трое.

– Есть ещё одно, – Варвара замялась и сложила листок вчетверо. – Больные говорят, кухарка из Саратова, а там рыбой торгуют. Красную рыбу вспомнили. Тогда ведь тоже некоторые сперва думали, что простуда.

Красную рыбу в губернии помнили все. Я тоже. Та болезнь узнавалась по особой искре у сердца, которую видит только лекарское чутьё, и пропустить что-то подобное второй раз мне не хотелось.

– Пойдём, – сказал я и поднялся из-за стола. – Посмотрю сам. Виктор, отпиши брату, как договорились, и пусть держится от этих землемеров подальше.

– Отпишу, – кивнул Виктор и задержался у двери. – И ещё, Сева. Павел пишет, у того землемера стрелки под стеклом дрожат, когда он к старым родникам подходит. Старики сами видели. У одного колодца, говорят, стрелка аж по кругу пошла.

– Где родник старый и где снег по зиме не лежит, там она и пойдёт по кругу, – сказал я. – Ищут они то же самое, что есть у меня в лесу.

Виктор помолчал, потёр шрам и вышел следом за нами.

По дороге к корпусу Варвара не отставала от меня ни на шаг и всё заглядывала мне в лицо.

– Вы ведь уже что-то поняли, Всеволод Сергеевич?

– Пока только одно, – сказал я. – Будь яд в похлёбке, слегли бы все, кто её ел. А тут из двадцати человек слегли трое. Значит, проверять надо саму троицу.

Сердечный корпус я отвёл тем, у кого больное сердце или скачет давление, и все они сидят у меня на бессолевом столе, потому что соль для них хуже любого яда.

В сердечном корпусе пахло камфорой и мятой, и в коридоре меня встретила Лиза, которая пришла сюда раньше всех.

Браслет на моём левом запястье отозвался ей тихой тёплой нотой, и Лиза на миг опустила глаза.

– Варвара уже знает, – сказала она вполголоса. – Увидела утром мой рукав и чуть жалобу свою не выронила.

– Значит, к вечеру будет знать весь санаторий.

– К вечеру? – Лиза покачала головой. – К обеду. А всех троих я положила в одну палату. Сыромятников сам потребовал, говорит, помирать в одиночку ему скучно.

– Помирать он не будет, – сказал я. – Сейчас посмотрим, отчего он чешется.

В палате на койках сидели трое больных, и при виде меня все разом заговорили.

– Барон! – громче всех возмущался Сыромятников, сухой старик с опухшими веками. – Отравила нас саратовская! Я её взгляд сразу приметил, глаз у неё недобрый!

– Евграф Порфирьевич, а что у неё за взгляд? – спросил я, садясь на табурет возле его койки.

– Так ведь… – старик осёкся. – Ну, такой. Саратовский.

– Гнать её надо, барон, – слабым голосом поддержал его канцелярист. – Пока весь корпус не перетравила.

– А вдруг её нарочно к нам подослали? – прошептала Чижова. – Мне соседка сказывала, в Волгине у графа тоже прислугу подкупили.

– Сначала я посмотрю вас всех, а потом решим, кого гнать, – сказал я. – Договорились?

Сыромятников проворчал что-то себе под нос, но руку мне протянул.

Вдова Чижова на соседней койке всхлипнула и прижала платок к раздутым губам, а молодой канцелярист у окна только сглотнул и отвернулся к стене.

Я взял руку Сыромятникова и закатал ему рукав до локтя. Кожа была усыпана волдырями, бледными в середине и красными по краям, и я видел, как один из них расползается шире прямо у меня на глазах.

Затем я посмотрел на старика лекарским чутьём.

Кровь у него кипела под самой кожей, а внутри всё было чисто. Ни следа отравы в животе, ни той искры у сердца, по которой я узнавал рыбью болезнь.

Мне было ясно: тело старика воюет само с собой из-за чего-то съеденного вчера за обедом.

– Яда в вас нет, Евграф Порфирьевич, – сказал я. – При отравлении плохо было бы всему организму, а у вас страдает только кожа.

– А глаза? – возмутился старик. – Глаза-то заплыли!

– Веки тоже кожа. Скажите лучше, у вас такое раньше бывало?

Сыромятников открыл было рот, чтобы возразить, потом закрыл его и задумался, шевеля седыми бровями.

– Было, – признался он нехотя. – Раз, в детстве. У бабки в деревне на Волге наелся раков, так меня три дня чесало. Бабка сказала, сглазили.

Губы у вдовы Чижовой раздуло так, что она едва могла говорить, и вокруг рта у неё шли красные пятна. Лекарским чутьём я увидел у неё то же самое, что у старика. А у канцеляриста воспаление ушло глубже, в кишки, и поэтому его и выворачивало.

– А рыба? – прошептала Чижова. – Красная рыба, барон, как тогда в Волгине?

– Той болезни я у вас не вижу, сударыня, – сказал я. – Она садится у сердца искрой, и это я ни с чем не спутаю. Нет её ни у кого из вас троих.

Увидел на их лицах облегчение.

– А у вас, сударыня, такое раньше бывало? – спросил я Чижову.

– Раков я отродясь не ем, – прошептала вдова сквозь платок. – Покойный муж их любил, а у меня от одного запаха в горле першило.

– А вы? – спросил я у канцеляриста.

– Не знаю, господин барон, – смутился тот. – У нас дома раков не покупали. Дорого. А меня ночью при сиделке вывернуло, стыд-то какой.

– Стыдного тут ничего нет, – сказала Лиза. – Тело само избавлялось от того, что приняло за врага.

Оставалось выяснить, что именно вчера попало в котёл.

В коридоре я остановился, потому что у двери соседней палаты сидел на лавке пожилой больной в войлочных туфлях, и ноги у него над туфлями заметно отекли.

– Давно отекают? – спросил я.

– Дня три, барон, – больной охотно приподнял штанину. – И голова к вечеру гудит. Я уж думал, тоже от похлёбки.

– А что вы пьёте по вечерам?

– Так эфирный коктейль, – обрадовался он. – Господин Сухомлин каждый вечер по чашке носит. Сладкий, с лакрицей, пена на вкус что облако.

– И сколько вы выпили?

– Да каждый вечер по одной, а то и по две. Господин Сухомлин не жадный.

Лиза посмотрела на меня, и я понял, что подумали мы с ней об одном и том же.

Лакрица и есть солодка, та самая, на которой я неделю назад взбивал пену для эфирного коктейля. Солодка задерживает в теле воду и поднимает давление, и сердечным больным она вредит почти так же сильно, как и соль.

Боярышник в том же коктейле сердцу как раз полезен, а вот солодку мы упустили. Коктейль я придумывал для лёгочных и для прислуги, а Сухомлин в праздничной суете понёс его по всем корпусам, и я этого недоглядел.

– Это моя ошибка, – сказал я Лизе вполголоса. – Кухарка тут ни при чём.

– Наша, – поправила она. – Я тоже видела, как он носит чашки, и промолчала.

– Сердечным коктейль с солодкой отменяем сегодня же. Пену для них будем взбивать на яичном белке. Отёки сойдут за несколько дней, если убрать солодку и соль.

– Это что ж, мне теперь и коктейля нельзя? – огорчился больной, услышав нас.

– Коктейль будет, только другой, – сказала ему Лиза. – Пена та же, а лакрицы в ней не будет. Через несколько дней ноги снова влезут в сапоги.

Больной облегчённо вздохнул и снова опустил штанину на распухшую лодыжку.

* * *

На кухне пахло луком и топлёным маслом, а у дальнего стола новая кухарка завязывала в платок свои пожитки.

Анфису Мироновну прислали к нам по письму Аграфены Ильиничны, и за две недели я ни разу не пожалел, что поставил её на лечебный стол.

Была она невысокой, полной вдовой лет пятидесяти, с красными от работы руками. Сейчас пальцы у неё дрожали так, что узел никак не затягивался.

Старая кухарка стояла рядом с ней и молча держала её за локоть.

– Не держите меня, барин, – сказала Анфиса Мироновна, не поднимая глаз. – Двадцать лет больницу кормила, ни один человек от моей стряпни не помер. А тут на весь корпус кричат, что я отравительница.

– Я ей говорю, барин разберётся, – подала голос старая кухарка. – Я тут с самой перестройки служу, всякого навидалась. А она своё. Позор, говорит, на старости лет.

– Двадцать лет при городской больнице, – Анфиса Мироновна всё-таки опустила узел на лавку. – Сам главный лекарь мою похлёбку хвалил. Больного, говорил, накормить труднее, чем вылечить.

– Тут он прав, – сказал я. – И узел развяжите, никуда вы не поедете. Лучше покажите мне, что вчера шло в бессолевую похлёбку.

Она посмотрела на меня с недоверием, потом вытерла руки о передник и стала загибать пальцы.

– Картошка, морковь, коренья. Лук, поджаренный до золота, укроп из теплицы, – перечисляла она. – И ложка ракового масла в каждую тарелку.

– Ракового масла?

Анфиса Мироновна достала с полки глиняный горшок и сняла с него крышку. Внутри застыло рыжее масло, и на меня от него потянуло летней рекой.

– Летом заготовила, ещё в Саратове, – сказала она. – Раков толчём в ступке вместе с панцирем и томим на топлёном масле, потом процеживаем. Соли в нём нет совсем, а вкус от него солоноватый, насыщенный. Бессолевым больным первое дело, так нас в больнице учили. Без него они похлёбку не едят, барин, оставляют.

Я подцепил масло кончиком ложки и попробовал. Вкус был насыщенный, речной, чуть солоноватый, и мне стало понятно, отчего больные с этим маслом доедали похлёбку до дна.

– Батюшки, барин раков пробует, – ахнула старая кухарка. – А ну как и его обсыплет?

– Меня не обсыплет, – сказал я. – Скоро увидите почему.

– Его только в бессолевую клали?

– Только туда. В общий котёл зачем? Там соль есть.

Я закрыл горшок крышкой и поставил его на стол, и мне стало окончательно ясно, что яда в этой истории нет и не было.

– Анфиса Мироновна, вы никого не травили, – сказал я. – Через час я докажу это при всех.

– А ну как не докажете? – спросила она тихо.

– Тогда сам съем тарелку вашей похлёбки при всём корпусе, – сказал я. – С раковым маслом. А узел развяжите, он вам тут не понадобится.

До Житнева дня оставалось меньше недели, потом мне ехать в столицу, и лечебный стол я мог доверить только ей.

Пробу я решил ставить прямо в палате, чтобы больные видели всё своими глазами.

Вениамин догнал меня в коридоре и пошёл рядом, придерживая под мышкой свою тетрадь.

– Всеволод Сергеевич, можно мне с вами? – спросил он и тут же поправился. – Вы же сами сказали, что без вас никаких опытов. Вот я и спрашиваю.

– Сегодня можно, – сказал я. – Сегодня я сам буду рядом. Неси вату и чистые тряпицы.

В палату вслед за мной вошли Варвара и Анфиса Мироновна с горшком в руках, и Сыромятников при виде кухарки побагровел ещё гуще.

– Это что ж, она нас сейчас добивать пришла? – прохрипел он.

– Она пришла помочь мне вас вылечить, – сказал я. – Закатайте рукав, Евграф Порфирьевич. И вы, сударыня, и вы, молодой человек.

Я обмакнул ватку в раковое масло и мазнул каждому больному по внутренней стороне предплечья, у самого локтя. Рядом, на ладонь ниже, Вениамин мазнул простым коровьим маслом.

– А второе зачем? – спросила Варвара, заглядывая брату через плечо.

– Для сравнения, – сказал я. – Если покраснеет и от простого масла, значит, у человека просто нежная кожа. Если покраснеет только от ракового, значит, всё дело в раках.

Потом я закатал рукав себе и сделал то же самое на своей руке. Следом руку протянула Анфиса Мироновна, затем близнецы и Лиза.

– Теперь ждём четверть часа, – сказал я, и Лиза достала из кармана часы.

– Всеволод Сергеевич, а почему у одних так, а у других нет? – шёпотом спросил Вениамин.

– А почему одного от земляники обсыпает, а другой её лукошками ест? – ответил я. – Кожа у всех разная, и нутро тоже.

– Меня обсыпает, – сказала Варвара.

– А я лукошками ем, – тут же сказал Вениамин.

– Вот тебе и ответ. Вы близнецы, а тела у вас всё равно разные.

– Долго ещё? – проворчал Сыромятников. – Чешется, сил нет.

– Пять минут, Евграф Порфирьевич.

– Пять минут, – старик вздохнул. – Сорок лет на почте прослужил, а пять минут, выходит, не вытерплю?

Оставшиеся минуты в палате стояла такая тишина, что я слышал, как за окном синицы клюют на подоконнике хлебные крошки.

Первым охнул канцелярист, и я увидел, что у него под раковым маслом вздулся красный волдырь.

Следом покраснела рука у Чижовой, а у Сыромятникова волдырь налился так, что старик зашипел и потянулся его чесать.

Лиза перехватила его пальцы, и спорить он не стал.

На моей руке не проступило ничего, и у всех остальных кожа под раковым маслом осталась чистой.

Простое коровье масло ни у кого не дало даже красного пятнышка.

– Работает! – выдохнул Вениамин и тут же зажал себе рот, покосившись на больных.

– Вот вам и отрава, – сказал я. – Раковым маслом намазаны все. Покраснели только трое.

– Так что ж это выходит, барон? – Сыромятников уставился на свой волдырь. – Раки меня травят, а её не травят?

– Раки никого не травят, – сказал я. – У каждого тело реагирует по-своему. У вас троих оно принимает раков за врага и бросается с ними воевать. Отсюда волдыри, зуд и отёк. Это не яд и не порча. В учёных книгах это зовут идиосинкразией, а по-простому непереносимостью.

Слово «аллергия» здесь придумают ещё очень не скоро, и вслух я его произносить не стал.

– Значит, бабка моя зря на сглаз грешила, – медленно проговорил Сыромятников.

– Зря. Вам просто нельзя раков, Евграф Порфирьевич, ни в каком виде. И госпоже Чижовой нельзя, и вам, молодой человек.

– А похлёбку-то нам теперь можно? – осторожно спросил канцелярист.

– Похлёбку можно, – сказал я. – Раков в ней больше не будет. Волдыри сойдут за день-два, если их не чесать.

– Вы мне на двери напишите, барон, – потребовал Сыромятников. – Крупно. Чтоб ни одна душа раков сюда не принесла.

– Напишем на кухне, Евграф Порфирьевич. Дверь пусть останется для гостей.

Старик посмотрел на Анфису Мироновну, которая всё ещё держала в руках горшок, и закряхтел, поднимаясь с койки.

– Виноват, матушка, – сказал он и поклонился ей, придерживая рукав. – Глаз у тебя добрый. Это я от зуда злой был.

Вдова Чижова молча обняла кухарку и заплакала ей в плечо, а та гладила её по спине свободной рукой, пока я дописывал на листке назначения.

– Записываем на двоих? – спросил Вениамин у сестры, уже раскрыв тетрадь.

– На троих, – ответила Варвара и кивнула на Анфису Мироновну. – Раков-то она принесла.

Потом Варвара подошла к кухарке и неловко тронула её за рукав.

– Это я жалобу к барину несла, – сказала она, краснея. – Простите меня. Больные плакали, а я поверила.

– Чего уж там, деточка, – кухарка махнула рукой. – Я бы на твоём месте тоже поверила.

Лиза тем временем велела нести холодные примочки, а я положил ладонь на опухшие веки Сыромятникова и вытянул из них лишний жар.

Варвара пообещала мне к вечеру отвар череды для ванн, чтобы кожа у всех троих перестала зудеть.

– И не чесать, – строго добавила Лиза, оглядев всех троих по очереди. – Расчешете, будет вдвое хуже. Кому совсем невмоготу, зовите сиделку, она приложит холодное.

К обеду на стене кухни, рядом с полкой для половников, висел лист плотной бумаги, исписанный моей рукой.

Сверху я крупно вывел «Кому чего нельзя», а ниже записал три фамилии, напротив каждой – «раки».

Отдельной строкой я записал сердечный корпус, а напротив – солодку и соль.

– Анфиса Мироновна, это теперь закон, – сказал я. – Приезжает новый больной, Елизавета Павловна спрашивает его, чего ему нельзя, и записывает сюда. А вы перед каждой тарелкой смотрите на этот лист.

– Спрашивать буду в первый же день, – сказала Лиза. – Чего не ест, от чего чешется, от чего в горле першит. Сами больные не скажут, если их не спросить.

– Это ж как в аптеке, – кухарка прищурилась на лист. – Сигнатурку на склянку клеят, чтоб не перепутать.

– Именно так.

– А чем же мне теперь бессолевую похлёбку сдабривать? – спросила кухарка. – Без раков её опять оставлять начнут.

– Сушёными грибами, – сказал я. – Истолките белые в муку и кладите щепоть в котёл. Вкус будет наваристый, а раков в ней не будет вовсе.

– Грибы… – Анфиса Мироновна задумалась. – А ведь верно. Грибная похлёбка и без соли хороша.

– А раковое масло куда теперь? – спросила старая кухарка, косясь на горшок.

– В общий котёл, по праздникам, – сказал я. – Только каждый раз сверяйтесь с листом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю