Текст книги "Цена вечности (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
Жанры:
Боевое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Глава 6
Лиза смотрела на раскрытую застёжку на запястье Всеволода, и глаза у неё медленно наполнялись слезами.
Под её собственной манжетой стояла тишина, впервые с того дня, когда браслет закрылся на ней сам. Лиза держала своё запястье другой рукой и не слышала под пальцами даже самой тонкой ноты.
Неужели она ошиблась и всё это время металл пел ей про дом напрасно?
Лиза сглотнула и чуть заметно качнула головой, чтобы Всеволод этого не увидел. В своей любви она не сомневалась ни на миг. Значит, усомнился он, пока дела раз за разом отодвигали обещанное.
Мысль о Ярине пришла непрошеной, и Лиза услышала её знакомым насмешливым голосом друидки:
– Так ты и останешься девушкой, которой он подарил браслет и не защёлкнул второй. Хорошей девушкой. Он таких лишь жалеет.
Тогда Лиза только выпрямила спину и ушла к своим склянкам, не удостоив друидку ответом. Сейчас эти слова вернулись к ней, вместе с прищуром Ярины и чуть приподнятым уголком её рта.
Первая слеза всё-таки сорвалась с ресниц и поползла по щеке, горячая на морозном воздухе. Следом скатилась вторая, и Лиза уже не пыталась их остановить.
Она дышала осторожно, через нос, чтобы не разрыдаться в голос прямо здесь. Так она плакала только ночами, уткнувшись в подушку, когда думала о том же самом и боялась, что за стеной её услышит кто-нибудь.
Улыбка, которую Лиза держала всё это время, сползла с её лица. Губы дрогнули и скривились, подбородок мелко задрожал, и она прижала к нему костяшки пальцев.
Всеволод стоял неподвижно и держал руку на весу, не отводя взгляда от раскрытой застёжки. Лиза плохо читала его лицо: видела только сжатые губы и желвак, который медленно ходил под кожей у скулы.
Он молчал, и это молчание пугало её сильнее любых слов. Ещё мгновение, и она расплачется по-настоящему…
Вдруг у неё за спиной раздался знакомый скрипучий голос:
– Ну вы и дураки.
К морозной свежести под сводом примешался тяжёлый запах перегара. Лиза тут же шмыгнула носом и выровняла дыхание, торопливо утирая щёку тыльной стороной ладони, чтобы никто не заметил её слабости.
Валерьяна Лиза видела уже далеко не в первый раз. В последнее время он снова мог показываться другим – Всеволод нашёл способ понемногу восстанавливать силы призрака, хотя о самом способе предпочитал пока не распространяться.
Сейчас он висел над ручьём чуть выше их голов. Призрак подлетел ближе, оглядел обоих, на внуке задержался подольше и недовольно пожевал губами.
– Если честно, я сперва хотел об этом умолчать, – проворчал Валерьян, глядя на Всеволода. – И тогда бы ты выбрал другую невесту. Я много раз менял решение.
– Дед, о чём ты говоришь? – строго спросил Всеволод.
Лиза замерла и перестала утирать щёки, боясь пропустить хоть одно слово.
– О том, что эти побрякушки работают в обе стороны и навсегда, – Валерьян ткнул прозрачным пальцем в браслет на руке внука. – Защёлкнутся – и всё, уже не расстегнёшь. Помрёт твоя лекарка раньше, чем наследников народите, второй жены Ладена тебе не даст – и всё, род Дубровских на тебе закончится. Вот я и думал, стоит ли оно того. Соглашался, что стоит, а потом передумывал…
Щёки у Лизы вспыхнули до самых ушей, но она промолчала и только крепче сжала своё запястье.
– И что надумал? – спросил Всеволод.
Голос у него оставался ровным, но Лиза заметила, что желвак у его скулы заходил быстрее.
Валерьян тяжело вздохнул, и запах перегара сделался гуще.
– У ритуала благословения есть ещё один нюанс, – сказал он. – Браслет защёлкнуть должна она.
Сначала Лиза ничего не поняла из его слов. Потом смысл сказанного дошёл до неё, и из груди вырвался смех. Она прижала ладонь ко рту, и плечи у неё затряслись. Слёзы покатились по щекам с новой силой, только теперь Лиза их уже не прятала и даже не пыталась вытереть.
Всеволод опустил руку и выдохнул сквозь зубы. Лицо его наконец разгладилось, и плечи под сюртуком опустились на добрый вершок.
– За что ж вы со мной так? – спросила Лиза сквозь смех. – Я же всё для этого дома делаю. Ваши интересы выше своих ставлю.
– Я это видел, – серьёзно ответил ей Валерьян. – Вот поэтому в конце концов и передумал.
Он опустился ниже, почти к самому снегу. Лицо его вдруг стало усталым и мягким, губы перестали кривиться.
– Ночами в лечебнице сидела, пока этот дурень под землю лазил, – добавил Валерьян и кивнул на внука. – Склянки свои мыла, больных его обходила, ни разу не пожаловалась. Думаешь, я не видел?
Лиза не нашлась с ответом и только покачала головой, всё ещё не отнимая ладони от губ.
– Мог бы и раньше сказать, дед, – проговорил Всеволод.
– Мог бы, – согласился Валерьян. – Да только ты свою побрякушку всю осень по карманам таскал и надевать не торопился. Чего мне было спешить?
Валерьян довольно хмыкнул, поднялся повыше и оглядел их обоих ещё раз, теперь уже без всякой спешки.
– Будьте счастливы, – воскликнул он. – И я буду надеяться, что у вас родятся друиды, а не лекари.
Лиза снова рассмеялась, и румянец залил ей шею до самого воротника шубы.
– Дед, – начал Всеволод.
Договорить Всеволод так и не успел: дед его уже не слушал. Валерьян качнулся в воздухе и растаял медленно, от краёв к середине, и последней исчезла его кривая ухмылка.
Под сводом снова стало тихо, только ручей журчал у их ног да где-то наверху осыпался с ветки снег.
Всеволод молча протянул ей руку, повернув запястье вверх.
– Ну? – тихо спросил он. – Дед ведь ясно сказал, чья это работа.
Лиза кивнула, хотя голос её пока не слушался, и шагнула к нему.
Она бережно взяла его руку обеими ладонями. Пальцы у неё дрожали так сильно, что ей пришлось дважды перехватить концы браслета, прежде чем они легли ровно.
Лиза нащупала скрытую застёжку под узором из листьев и на мгновение задержала дыхание. Всеволод не торопил её и не двигался. Она чувствовала, как под её ладонью ровно и сильно бьётся жилка у него на запястье.
Лиза свела края браслета и мягко нажала.
Щелчок прозвучал коротко и сухо, громче журчания ручья, и Лиза вздрогнула всем телом, хотя ждала его.
В тот же миг под её манжетой ожил собственный браслет. Тонкая тёплая нота разлилась от запястья до самого локтя, и следом за ней отозвался браслет Всеволода на той же высоте.
Теперь браслеты пели в унисон, одной нотой на двоих. Всеволод поднёс руку к уху и прислушался. Брови у него поползли вверх, а уголок рта дрогнул.
– Слышу, – сказал он негромко. – Впервые сам.
– Он поёт про нас, – ответила Лиза, и голос её прозвучал неожиданно ровно.
Слёзы на её щеках уже остыли и стягивали кожу на морозе, но вытирать их Лиза не стала. Она подняла на него глаза и улыбнулась, и на этот раз улыбка далась ей без всякого труда.
– Это лучший день в моей жизни, – произнесла она.
– Отчего же? – спросил Всеволод и кивнул на свой задранный до локтя рукав. – Я хотел сделать всё романтично. Сама видишь, как вышло.
– Оттого, что больше в моей жизни не будет неопределённости.
Всеволод широко и открыто улыбнулся, и у глаз обозначились морщинки.
Он поднял руку и положил ладонь ей на щёку. Где-то в глубине свода сонно пискнула синица, и Лиза закрыла глаза, когда он наклонился и поцеловал её.
* * *
После гибели Тенелиста на моих землях стало так тихо, что я даже успел немного расслабиться и всерьёз взялся готовиться к празднику.
До Житенева дня оставалось уже меньше недели, и поместье жило предпраздничной суетой.
Этим утром Степан пришёл ко мне в кабинет с плетёной корзиной, накрытой холщовым полотенцем. Он поставил корзину на край стола, снял полотенце и выставил передо мной фигурку из еловых веток.
Еловые лапы были стянуты лыком так, что получился человечек с поднятыми руками, а вместо головы Степан приладил сосновую шишку. По столу тут же посыпалась хвоя, и в кабинете запахло смолой.
– Это Житень, барин, – пояснил Степан и бережно поправил человечку руку. – Вот, поставим. В каждой палате, а ещё лучше в каждой комнате поместья. Чтоб Житень благословил.
В корзине лежало ещё с дюжину таких же человечков. Пальцы у Степана потемнели от смолы, и по всему выходило, что вязал он их не одну ночь.
– А если поставим ещё и в лесу через каждую версту, он его тоже благословит? – спросил я.
Степан всерьёз задумался над этим неожиданным вопросом. Он поскрёб подбородок, перевёл взгляд на окно, за которым стоял заснеженный лес, и долго молчал.
– Сомневаюсь я, барин, – сказал он наконец. – По поверью, ставить надо в помещениях. В помещениях оно как-то вернее.
– Ну, раз в помещениях, значит, в помещениях. Ты справишься с этой задачей? Палат у нас теперь много.
– Конечно, барин, – Степан приосанился. – Только веточек мне не хватит. Если можно, попросите у елей ещё.
– Без проблем, будут тебе ветки.
Я поднялся из-за стола и подошёл к окну. У крыльца поместья росла старая ель, разлапистая, с нижними ветками до самого снега.
Приоткрыл створку, и в кабинет потянуло морозом. Дотянуться до ели силой мне хватило одного вдоха, и я попросил её поделиться нижними лапами, теми, что к весне так или иначе обломает снегом.
Ель отозвалась сонно и неторопливо, зимой у неё всё равно не было другой работы. С глухим шорохом с неё сползли в сугроб четыре тяжёлые лапы, и следом с верхних веток осыпался снег.
Степан прижал ладонь к груди и помянул Житеня. Сколько он у меня служил, а к таким вещам так и не привык.
– Забирай, пока не замело, – сказал я и закрыл окно.
– Сейчас же, барин, – Степан подхватил корзину и шагнул к двери.
– И ещё скажи мне, – остановил я его. – Какой подарок хочешь на праздник получить?
Степан обомлел, и корзина в его руках накренилась, один человечек из хвои выпал на ковёр, а сам слуга так и застыл с открытым ртом.
С местными традициями я к тому времени уже успел познакомиться. На Житенев день здесь принято обмениваться подарками с самыми близкими людьми. Привычных мне по прошлой жизни сюрпризов здесь не устраивают. Подарок вполне можно заказать заранее, и никто не сочтёт это дурным тоном.
Жалованье Степану за этот год поднимали дважды, но я заметил, что себе он так ничего и не купил. Сапоги у него были те же, что и весной, а кафтан со штопкой на локте он не менял, сколько я его помнил.
Степан наклонился, поднял человечка с ковра и почесал лоб свободной рукой.
– Да как же я смею, барин? – пробормотал он. – Ничего мне не надо.
– Как не надо? Надо, – настоял я. – Думай. Без ответа из этого кабинета не уйдёшь.
– Так у меня всё есть, – Степан принялся загибать пальцы. – Валенки есть, тулуп добрый. На кухне тепло, кормят досыта.
– Валенки у тебя, Степан, ещё при моём отце подшиты.
– Подшиты, значит, крепкие, – не сдавался он.
Я только улыбнулся в ответ, и Степан окончательно растерялся.
– Неожиданно это, барин, – выговорил он и переступил с ноги на ногу. – Сколько служу, а такое в первый раз.
– Так и быть, времени тебе подумать до вечера. Но не больше. И чтобы нормальное что-то придумал, а не новую сковородку.
– Скажете тоже, барин, – выдохнул Степан.
Он ушёл, прижимая корзину к животу, и в дверях ещё раз оглянулся, проверяя, не шучу ли я.
Едва за Степаном закрылась дверь, в кабинет постучал Виктор.
– Сева, брат мой кланяется, – начал он с порога. – С землями, которые ты ему отдал под присмотр, справляется. Вот отчёт пришёл.
Он положил передо мной толстый конверт, перевязанный бечёвкой. Я кивнул ему, но уходить Виктор не спешил.
Он остался у стола, заложив руки за спину, и смотрел мимо меня в окно. Сокольников редко мялся, поэтому я сразу понял: дело нечисто
– Рассказывай, – велел я, кивнув на стул.
Виктор сел на самый край, упёршись локтями в колени.
– Есть две проблемы, обе всплыли сегодня утром, – сказал он. – Одну из них хотела сообщить тебе Варвара, но я перехватил её по пути сюда и сказал, что передам сам.
– Хорошо, – ответил я. – Начинай с любой.
Прежде чем слушать, я развязал бечёвку и вынул из конверта несколько исписанных листов. Писал Павел коротко. Мельница на запруде мелет, а целительский пункт в бывшем доме Кузьмы принимает больных три раза в неделю. Лесопилку Павел обещал к весне поставить на ход, если я пришлю ему пилы. Я мысленно записал это в прибыль и отложил листы на край стола.
– Во-первых, брат передавал, что на бывших тумалинских землях ходят странные люди, – заговорил Виктор. – И расспрашивают они даже не о тебе. О самой земле.
– Интересно, – кивнул я. – Дальше.
– Трое их. Одеты по-городскому, сапоги справные, за постой платят серебром и не торгуются. Ходят по деревням вторую неделю.
– Что спрашивают?
– Где старые родники били. Где по зиме снег не лежит. Старикам по гривеннику дают, чтоб те вспоминали получше.
– Павел с ними говорил?
– Говорил, – Виктор потёр шрам. – Назвались землемерами из губернии, а бумаги показывать не стали. Один при себе устройство носит, с медными стрелками под стеклом, и всё в него смотрит.
– Пусть Павел их не трогает. Здесь я сам разберусь.
– Он так и думал, – кивнул Виктор. – Я ему сегодня же отпишу.
– А вторая новость? – спросил я.
Виктор поморщился и поднял на меня глаза.
– Варвара жалобу несла, – сказал он. – Про кухарку новую.
Я сразу насторожился. Новая кухарка работала у нас вторую неделю. Её прислали по письму Аграфены Ильиничны.
Готовила она хорошо, в этом я уже успел убедиться. Похлёбка для бессолевого стола выходила у неё сытной, хотя соли в ней не было ни крупинки.
– Что ж случилось? – спросил я.
Виктор помолчал, подбирая слова, и потёр ладонью колено.
– Пациенты из сердечного корпуса утверждают, что травит она их. Три человека пожаловались.
Глава 7
Я отложил отчёт Павла на край стола и какое-то время молча смотрел на Виктора.
– Травит, – повторил я. – Чем, по их словам?
– Похлёбкой, – Виктор поморщился. – Вчера за обедом сердечным подали бессолевую похлёбку, а к вечеру троих обсыпало. Чешутся, у одного глаза заплыли. Говорят, кухарка что-то в котёл подсыпала.
– А остальные, кто ел ту же похлёбку?
– Про остальных я не спрашивал, – признался Виктор. – Я ж охотник, Сева, а не лекарь. Я и про подарки ничего не понимаю, а меня Степан с утра уже дважды спросил, что ему у тебя просить.
– И что ты ему сказал?
– Ружьё, – Виктор пожал плечами. – Что ещё мужику просить?
Дверь распахнулась, и в мой кабинет, даже не постучав, влетела Варвара, раскрасневшаяся от мороза, с исписанным листком в руке.
– Всеволод Сергеевич, раз уж меня до вас не пустили, я хоть бумагу донесу, – выпалила она и выразительно покосилась на Виктора. – Здесь всё записано.
– Читай.
– Сыромятников, отставной почтмейстер, – Варвара разгладила листок на колене. – Волдыри по груди и рукам, веки опухли так, что глаз не открыть. Купеческая вдова Чижова, у неё губы раздуло, и чешется вся. И молодой канцелярист из казённой палаты, у того резь в животе, рвало его дважды. Волдыри тоже есть.
– Когда началось?
– Через час после обеда, у всех троих сразу. Ночью они ко мне по очереди стучались. Я им примочки дала и ромашку, к утру полегчало. А утром они уже всем корпусом решили, что их травят.
– А что ещё они ели вместе с похлёбкой?
– Кашу и кисель. То же самое, что и весь корпус.
Если бы кухарка подсыпала в котёл отраву, сегодня утром лежал бы весь корпус, а жаловались мне только трое.
– Есть ещё одно, – Варвара замялась и сложила листок вчетверо. – Больные говорят, кухарка из Саратова, а там рыбой торгуют. Красную рыбу вспомнили. Тогда ведь тоже некоторые сперва думали, что простуда.
Красную рыбу в губернии помнили все. Я тоже. Та болезнь узнавалась по особой искре у сердца, которую видит только лекарское чутьё, и пропустить что-то подобное второй раз мне не хотелось.
– Пойдём, – сказал я и поднялся из-за стола. – Посмотрю сам. Виктор, отпиши брату, как договорились, и пусть держится от этих землемеров подальше.
– Отпишу, – кивнул Виктор и задержался у двери. – И ещё, Сева. Павел пишет, у того землемера стрелки под стеклом дрожат, когда он к старым родникам подходит. Старики сами видели. У одного колодца, говорят, стрелка аж по кругу пошла.
– Где родник старый и где снег по зиме не лежит, там она и пойдёт по кругу, – сказал я. – Ищут они то же самое, что есть у меня в лесу.
Виктор помолчал, потёр шрам и вышел следом за нами.
По дороге к корпусу Варвара не отставала от меня ни на шаг и всё заглядывала мне в лицо.
– Вы ведь уже что-то поняли, Всеволод Сергеевич?
– Пока только одно, – сказал я. – Будь яд в похлёбке, слегли бы все, кто её ел. А тут из двадцати человек слегли трое. Значит, проверять надо саму троицу.
Сердечный корпус я отвёл тем, у кого больное сердце или скачет давление, и все они сидят у меня на бессолевом столе, потому что соль для них хуже любого яда.
В сердечном корпусе пахло камфорой и мятой, и в коридоре меня встретила Лиза, которая пришла сюда раньше всех.
Браслет на моём левом запястье отозвался ей тихой тёплой нотой, и Лиза на миг опустила глаза.
– Варвара уже знает, – сказала она вполголоса. – Увидела утром мой рукав и чуть жалобу свою не выронила.
– Значит, к вечеру будет знать весь санаторий.
– К вечеру? – Лиза покачала головой. – К обеду. А всех троих я положила в одну палату. Сыромятников сам потребовал, говорит, помирать в одиночку ему скучно.
– Помирать он не будет, – сказал я. – Сейчас посмотрим, отчего он чешется.
В палате на койках сидели трое больных, и при виде меня все разом заговорили.
– Барон! – громче всех возмущался Сыромятников, сухой старик с опухшими веками. – Отравила нас саратовская! Я её взгляд сразу приметил, глаз у неё недобрый!
– Евграф Порфирьевич, а что у неё за взгляд? – спросил я, садясь на табурет возле его койки.
– Так ведь… – старик осёкся. – Ну, такой. Саратовский.
– Гнать её надо, барон, – слабым голосом поддержал его канцелярист. – Пока весь корпус не перетравила.
– А вдруг её нарочно к нам подослали? – прошептала Чижова. – Мне соседка сказывала, в Волгине у графа тоже прислугу подкупили.
– Сначала я посмотрю вас всех, а потом решим, кого гнать, – сказал я. – Договорились?
Сыромятников проворчал что-то себе под нос, но руку мне протянул.
Вдова Чижова на соседней койке всхлипнула и прижала платок к раздутым губам, а молодой канцелярист у окна только сглотнул и отвернулся к стене.
Я взял руку Сыромятникова и закатал ему рукав до локтя. Кожа была усыпана волдырями, бледными в середине и красными по краям, и я видел, как один из них расползается шире прямо у меня на глазах.
Затем я посмотрел на старика лекарским чутьём.
Кровь у него кипела под самой кожей, а внутри всё было чисто. Ни следа отравы в животе, ни той искры у сердца, по которой я узнавал рыбью болезнь.
Мне было ясно: тело старика воюет само с собой из-за чего-то съеденного вчера за обедом.
– Яда в вас нет, Евграф Порфирьевич, – сказал я. – При отравлении плохо было бы всему организму, а у вас страдает только кожа.
– А глаза? – возмутился старик. – Глаза-то заплыли!
– Веки тоже кожа. Скажите лучше, у вас такое раньше бывало?
Сыромятников открыл было рот, чтобы возразить, потом закрыл его и задумался, шевеля седыми бровями.
– Было, – признался он нехотя. – Раз, в детстве. У бабки в деревне на Волге наелся раков, так меня три дня чесало. Бабка сказала, сглазили.
Губы у вдовы Чижовой раздуло так, что она едва могла говорить, и вокруг рта у неё шли красные пятна. Лекарским чутьём я увидел у неё то же самое, что у старика. А у канцеляриста воспаление ушло глубже, в кишки, и поэтому его и выворачивало.
– А рыба? – прошептала Чижова. – Красная рыба, барон, как тогда в Волгине?
– Той болезни я у вас не вижу, сударыня, – сказал я. – Она садится у сердца искрой, и это я ни с чем не спутаю. Нет её ни у кого из вас троих.
Увидел на их лицах облегчение.
– А у вас, сударыня, такое раньше бывало? – спросил я Чижову.
– Раков я отродясь не ем, – прошептала вдова сквозь платок. – Покойный муж их любил, а у меня от одного запаха в горле першило.
– А вы? – спросил я у канцеляриста.
– Не знаю, господин барон, – смутился тот. – У нас дома раков не покупали. Дорого. А меня ночью при сиделке вывернуло, стыд-то какой.
– Стыдного тут ничего нет, – сказала Лиза. – Тело само избавлялось от того, что приняло за врага.
Оставалось выяснить, что именно вчера попало в котёл.
В коридоре я остановился, потому что у двери соседней палаты сидел на лавке пожилой больной в войлочных туфлях, и ноги у него над туфлями заметно отекли.
– Давно отекают? – спросил я.
– Дня три, барон, – больной охотно приподнял штанину. – И голова к вечеру гудит. Я уж думал, тоже от похлёбки.
– А что вы пьёте по вечерам?
– Так эфирный коктейль, – обрадовался он. – Господин Сухомлин каждый вечер по чашке носит. Сладкий, с лакрицей, пена на вкус что облако.
– И сколько вы выпили?
– Да каждый вечер по одной, а то и по две. Господин Сухомлин не жадный.
Лиза посмотрела на меня, и я понял, что подумали мы с ней об одном и том же.
Лакрица и есть солодка, та самая, на которой я неделю назад взбивал пену для эфирного коктейля. Солодка задерживает в теле воду и поднимает давление, и сердечным больным она вредит почти так же сильно, как и соль.
Боярышник в том же коктейле сердцу как раз полезен, а вот солодку мы упустили. Коктейль я придумывал для лёгочных и для прислуги, а Сухомлин в праздничной суете понёс его по всем корпусам, и я этого недоглядел.
– Это моя ошибка, – сказал я Лизе вполголоса. – Кухарка тут ни при чём.
– Наша, – поправила она. – Я тоже видела, как он носит чашки, и промолчала.
– Сердечным коктейль с солодкой отменяем сегодня же. Пену для них будем взбивать на яичном белке. Отёки сойдут за несколько дней, если убрать солодку и соль.
– Это что ж, мне теперь и коктейля нельзя? – огорчился больной, услышав нас.
– Коктейль будет, только другой, – сказала ему Лиза. – Пена та же, а лакрицы в ней не будет. Через несколько дней ноги снова влезут в сапоги.
Больной облегчённо вздохнул и снова опустил штанину на распухшую лодыжку.
* * *
На кухне пахло луком и топлёным маслом, а у дальнего стола новая кухарка завязывала в платок свои пожитки.
Анфису Мироновну прислали к нам по письму Аграфены Ильиничны, и за две недели я ни разу не пожалел, что поставил её на лечебный стол.
Была она невысокой, полной вдовой лет пятидесяти, с красными от работы руками. Сейчас пальцы у неё дрожали так, что узел никак не затягивался.
Старая кухарка стояла рядом с ней и молча держала её за локоть.
– Не держите меня, барин, – сказала Анфиса Мироновна, не поднимая глаз. – Двадцать лет больницу кормила, ни один человек от моей стряпни не помер. А тут на весь корпус кричат, что я отравительница.
– Я ей говорю, барин разберётся, – подала голос старая кухарка. – Я тут с самой перестройки служу, всякого навидалась. А она своё. Позор, говорит, на старости лет.
– Двадцать лет при городской больнице, – Анфиса Мироновна всё-таки опустила узел на лавку. – Сам главный лекарь мою похлёбку хвалил. Больного, говорил, накормить труднее, чем вылечить.
– Тут он прав, – сказал я. – И узел развяжите, никуда вы не поедете. Лучше покажите мне, что вчера шло в бессолевую похлёбку.
Она посмотрела на меня с недоверием, потом вытерла руки о передник и стала загибать пальцы.
– Картошка, морковь, коренья. Лук, поджаренный до золота, укроп из теплицы, – перечисляла она. – И ложка ракового масла в каждую тарелку.
– Ракового масла?
Анфиса Мироновна достала с полки глиняный горшок и сняла с него крышку. Внутри застыло рыжее масло, и на меня от него потянуло летней рекой.
– Летом заготовила, ещё в Саратове, – сказала она. – Раков толчём в ступке вместе с панцирем и томим на топлёном масле, потом процеживаем. Соли в нём нет совсем, а вкус от него солоноватый, насыщенный. Бессолевым больным первое дело, так нас в больнице учили. Без него они похлёбку не едят, барин, оставляют.
Я подцепил масло кончиком ложки и попробовал. Вкус был насыщенный, речной, чуть солоноватый, и мне стало понятно, отчего больные с этим маслом доедали похлёбку до дна.
– Батюшки, барин раков пробует, – ахнула старая кухарка. – А ну как и его обсыплет?
– Меня не обсыплет, – сказал я. – Скоро увидите почему.
– Его только в бессолевую клали?
– Только туда. В общий котёл зачем? Там соль есть.
Я закрыл горшок крышкой и поставил его на стол, и мне стало окончательно ясно, что яда в этой истории нет и не было.
– Анфиса Мироновна, вы никого не травили, – сказал я. – Через час я докажу это при всех.
– А ну как не докажете? – спросила она тихо.
– Тогда сам съем тарелку вашей похлёбки при всём корпусе, – сказал я. – С раковым маслом. А узел развяжите, он вам тут не понадобится.
До Житнева дня оставалось меньше недели, потом мне ехать в столицу, и лечебный стол я мог доверить только ей.
Пробу я решил ставить прямо в палате, чтобы больные видели всё своими глазами.
Вениамин догнал меня в коридоре и пошёл рядом, придерживая под мышкой свою тетрадь.
– Всеволод Сергеевич, можно мне с вами? – спросил он и тут же поправился. – Вы же сами сказали, что без вас никаких опытов. Вот я и спрашиваю.
– Сегодня можно, – сказал я. – Сегодня я сам буду рядом. Неси вату и чистые тряпицы.
В палату вслед за мной вошли Варвара и Анфиса Мироновна с горшком в руках, и Сыромятников при виде кухарки побагровел ещё гуще.
– Это что ж, она нас сейчас добивать пришла? – прохрипел он.
– Она пришла помочь мне вас вылечить, – сказал я. – Закатайте рукав, Евграф Порфирьевич. И вы, сударыня, и вы, молодой человек.
Я обмакнул ватку в раковое масло и мазнул каждому больному по внутренней стороне предплечья, у самого локтя. Рядом, на ладонь ниже, Вениамин мазнул простым коровьим маслом.
– А второе зачем? – спросила Варвара, заглядывая брату через плечо.
– Для сравнения, – сказал я. – Если покраснеет и от простого масла, значит, у человека просто нежная кожа. Если покраснеет только от ракового, значит, всё дело в раках.
Потом я закатал рукав себе и сделал то же самое на своей руке. Следом руку протянула Анфиса Мироновна, затем близнецы и Лиза.
– Теперь ждём четверть часа, – сказал я, и Лиза достала из кармана часы.
– Всеволод Сергеевич, а почему у одних так, а у других нет? – шёпотом спросил Вениамин.
– А почему одного от земляники обсыпает, а другой её лукошками ест? – ответил я. – Кожа у всех разная, и нутро тоже.
– Меня обсыпает, – сказала Варвара.
– А я лукошками ем, – тут же сказал Вениамин.
– Вот тебе и ответ. Вы близнецы, а тела у вас всё равно разные.
– Долго ещё? – проворчал Сыромятников. – Чешется, сил нет.
– Пять минут, Евграф Порфирьевич.
– Пять минут, – старик вздохнул. – Сорок лет на почте прослужил, а пять минут, выходит, не вытерплю?
Оставшиеся минуты в палате стояла такая тишина, что я слышал, как за окном синицы клюют на подоконнике хлебные крошки.
Первым охнул канцелярист, и я увидел, что у него под раковым маслом вздулся красный волдырь.
Следом покраснела рука у Чижовой, а у Сыромятникова волдырь налился так, что старик зашипел и потянулся его чесать.
Лиза перехватила его пальцы, и спорить он не стал.
На моей руке не проступило ничего, и у всех остальных кожа под раковым маслом осталась чистой.
Простое коровье масло ни у кого не дало даже красного пятнышка.
– Работает! – выдохнул Вениамин и тут же зажал себе рот, покосившись на больных.
– Вот вам и отрава, – сказал я. – Раковым маслом намазаны все. Покраснели только трое.
– Так что ж это выходит, барон? – Сыромятников уставился на свой волдырь. – Раки меня травят, а её не травят?
– Раки никого не травят, – сказал я. – У каждого тело реагирует по-своему. У вас троих оно принимает раков за врага и бросается с ними воевать. Отсюда волдыри, зуд и отёк. Это не яд и не порча. В учёных книгах это зовут идиосинкразией, а по-простому непереносимостью.
Слово «аллергия» здесь придумают ещё очень не скоро, и вслух я его произносить не стал.
– Значит, бабка моя зря на сглаз грешила, – медленно проговорил Сыромятников.
– Зря. Вам просто нельзя раков, Евграф Порфирьевич, ни в каком виде. И госпоже Чижовой нельзя, и вам, молодой человек.
– А похлёбку-то нам теперь можно? – осторожно спросил канцелярист.
– Похлёбку можно, – сказал я. – Раков в ней больше не будет. Волдыри сойдут за день-два, если их не чесать.
– Вы мне на двери напишите, барон, – потребовал Сыромятников. – Крупно. Чтоб ни одна душа раков сюда не принесла.
– Напишем на кухне, Евграф Порфирьевич. Дверь пусть останется для гостей.
Старик посмотрел на Анфису Мироновну, которая всё ещё держала в руках горшок, и закряхтел, поднимаясь с койки.
– Виноват, матушка, – сказал он и поклонился ей, придерживая рукав. – Глаз у тебя добрый. Это я от зуда злой был.
Вдова Чижова молча обняла кухарку и заплакала ей в плечо, а та гладила её по спине свободной рукой, пока я дописывал на листке назначения.
– Записываем на двоих? – спросил Вениамин у сестры, уже раскрыв тетрадь.
– На троих, – ответила Варвара и кивнула на Анфису Мироновну. – Раков-то она принесла.
Потом Варвара подошла к кухарке и неловко тронула её за рукав.
– Это я жалобу к барину несла, – сказала она, краснея. – Простите меня. Больные плакали, а я поверила.
– Чего уж там, деточка, – кухарка махнула рукой. – Я бы на твоём месте тоже поверила.
Лиза тем временем велела нести холодные примочки, а я положил ладонь на опухшие веки Сыромятникова и вытянул из них лишний жар.
Варвара пообещала мне к вечеру отвар череды для ванн, чтобы кожа у всех троих перестала зудеть.
– И не чесать, – строго добавила Лиза, оглядев всех троих по очереди. – Расчешете, будет вдвое хуже. Кому совсем невмоготу, зовите сиделку, она приложит холодное.
К обеду на стене кухни, рядом с полкой для половников, висел лист плотной бумаги, исписанный моей рукой.
Сверху я крупно вывел «Кому чего нельзя», а ниже записал три фамилии, напротив каждой – «раки».
Отдельной строкой я записал сердечный корпус, а напротив – солодку и соль.
– Анфиса Мироновна, это теперь закон, – сказал я. – Приезжает новый больной, Елизавета Павловна спрашивает его, чего ему нельзя, и записывает сюда. А вы перед каждой тарелкой смотрите на этот лист.
– Спрашивать буду в первый же день, – сказала Лиза. – Чего не ест, от чего чешется, от чего в горле першит. Сами больные не скажут, если их не спросить.
– Это ж как в аптеке, – кухарка прищурилась на лист. – Сигнатурку на склянку клеят, чтоб не перепутать.
– Именно так.
– А чем же мне теперь бессолевую похлёбку сдабривать? – спросила кухарка. – Без раков её опять оставлять начнут.
– Сушёными грибами, – сказал я. – Истолките белые в муку и кладите щепоть в котёл. Вкус будет наваристый, а раков в ней не будет вовсе.
– Грибы… – Анфиса Мироновна задумалась. – А ведь верно. Грибная похлёбка и без соли хороша.
– А раковое масло куда теперь? – спросила старая кухарка, косясь на горшок.
– В общий котёл, по праздникам, – сказал я. – Только каждый раз сверяйтесь с листом.




























