444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Цена вечности (СИ) » Текст книги (страница 11)
Цена вечности (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Цена вечности (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Благодарю вас, – выговорила княгиня Зарецкая, поднимаясь с колен.

Она встала над дочерью в смятом бархате и смотрела на Лизу. Слова давались ей с трудом, но она всё же повторила их громко, чтобы слышали все вокруг.

– Благодарю вас, Елизавета Павловна. Я ваша должница.

Потом она повернулась к Эрдману, и голос у неё сделался ледяным.

– А вы, Генрих Густавович, час назад уверяли меня, что моя дочь совершенно здорова.

– Ваше сиятельство, токи княжны…

– Токи, – повторила княгиня так, что доктор осёкся на полуслове. – Завтра пришлёте мне счёт за все ваши токи. Последний.

Лиза поднялась с колен, протянула мне нож рукоятью вперёд и только тогда позволила себе выдохнуть. Сирень у неё в волосах даже не помялась.

Бойков протолкался ко мне сквозь толпу, отдуваясь, и взял меня под локоть.

– Ну, барон, скандал вы устроили знатный, – сказал он мне на ухо. – Только скандал этот, кажется, в вашу пользу. Государь видел всё от начала до конца.

– И что сказал?

– Ничего не сказал, – граф усмехнулся уголком рта. – Зато и обряд прерывать не стал. Здесь это дорогого стоит.

Эрдман нагнал меня с Лизой у выхода из зала. Господин с перстнем держался в двух шагах позади и что-то шепнул ему на ухо, прежде чем доктор заговорил.

– Барон, – Эрдман поправил манжету, и голос у него снова сделался гладким. – Вы, я вижу, любите спорить с наукой. Приезжайте завтра в мою лечебницу на Островах. Покажу вам, как лечат в столице.

– Приеду, – ответил я. – Мне давно хотелось посмотреть, откуда берётся ваш прорыв.

– Будем ждать, барон, – сказал господин с перстнем и поклонился. – Непременно будем.

Они ушли, и Лиза проводила их взглядом до самых дверей.

– Тот, с перстнем, даже глазом не моргнул, – сказала она тихо. – Знает, что ты знаешь, и всё равно зовёт к себе.

– Зовёт, – согласился я. – Варвара, помнится, очень просила посмотреть на эту лечебницу.

– Ты поедешь?

– Поеду. Только в этот раз не один.

Я поднял глаза к галерее над залом, откуда весь вечер на гостей смотрели музыканты и любопытные.

У перил стоял Гладышев, в новом фраке и с тростью, и смотрел прямо на меня.

Профессор, пропавший из Саратова вместе с вежливым господином, был бледен и заметно похудел. Наши взгляды встретились, и он отступил от перил и скрылся за колоннами, так и не кивнув.

Совсем недавно в санях на волгинском тракте он уверял меня, что зелёными камнями его не соблазнить.

Не знаю, что происходит, но от меня он не уйдёт.

Я направился следом.

Сейчас и узнаю: друг он мне или враг.

Глава 14

Бойков стоял в трёх шагах от дверей, у колонны.

– Анатолий Васильевич, присмотрите за Елизаветой Павловной немного, – попросил я.

– Время у нас есть. – Граф с поклоном подставил Лизе локоть. – Побуду гувернанткой. Давно мечтал о такой должности.

– Сева, ты куда? – Лиза удержала меня за рукав.

– Старого знакомого увидел. Скоро вернусь.

Пальцы её разжались, и браслет у меня на запястье тихонько заныл. Я знал, что у Лизы сейчас ноет такой же.

После обряда гости хлынули к буфетам, и к лестнице на галерею я пробивался против потока гостей, лавируя между фраками и шлейфами.

Наверху, у перил галереи, Гладышева уже не было. За колоннами, где он скрылся, начинался длинный переход в боковое крыло, и вдоль его стены стояли в кадках лавры и апельсиновые деревья.

Печной жар из решёток в полу высушил землю в кадках до трещин. Ближний лавр отозвался жадно, едва я коснулся его листа, и первым делом прислал мне свою жажду.

Только потом я получил то, за чем пришёл. Совсем недавно мимо кадки прошёл сутулый старик в чёрном фраке, и лавр запомнил его частое дыхание и запах аптеки.

Я попросил показать, куда он ушёл. Лавры и апельсиновые деревья в кадках одно за другим повернули листья к узкой двери.

Дверь поддалась легко, и я вышел на служебную лестницу, где на площадке скучал лакей в ливрее.

– Ваше благородие, сюда господам не положено, – лакей шагнул мне навстречу. – Тут ходит прислуга.

– Профессор с тростью здесь проходил?

– Так ведь господин профессор при лечебнице доктора Эрдмана, – лакей поджал губы. – У них свой выход, к боковому подъезду. Там им и шубы подают.

– Значит, и мне туда.

– Никак нельзя, ваше благородие. Велено господ направлять к парадной лестнице.

Я вложил ему в ладонь серебряный рубль, и пальцы лакея сомкнулись на монете раньше, чем он успел нахмуриться.

– Хотя ежели ваше благородие заблудились… – протянул он, глядя поверх моей головы.

– Заблудился, – согласился я. – Совершенно точно.

– Тогда вниз два пролёта и налево. Только я вам ничего не показывал.

Гардеробная у бокового подъезда, куда я спустился, оказалась длинной полутёмной комнатой. Шубы висели в ней на крюках в несколько рядов, и пахло мокрым мехом и нафталином.

У стойки спиной ко мне стоял Гладышев. Швейцара на месте не было, и откуда-то из глубины рядов доносилось его сердитое бормотание.

Профессор обернулся на мои шаги, и очки у него на носу блеснули под единственной лампой.

Увидев меня, он приложил палец к губам и молча отнёс трость в дальний ряд, на свободный крюк между двумя лисьими шубами. Вернулся профессор уже налегке и всё растирал на ходу озябшие пальцы.

– Голубчик, – выдохнул он. – Уходите. Вам нельзя со мной разговаривать.

– Вы уехали из Саратова, никого не предупредив, Тимофей Петрович, – ответил я. – Моё письмо вас там уже не застало.

Гладышев оглянулся на дверь к подъезду и только тогда придвинулся ко мне вплотную.

– Минут пять у нас есть, – сказал он вполголоса. – Я дал швейцару номерок от генеральской шубы, его кто-то обронил у стойки. Пока он её отыщет да сообразит, что она не моя…

– Хитро.

– Тридцать лет студентов экзаменую, голубчик. – Он кивнул на дальний ряд. – А трость эта от них, подарок к новой должности. Она слушает.

– Откуда вы знаете?

– Как-то вечером я сказал у себя в комнате, что Эрдман шарлатан. Наутро Ипполит Маркович повторил мне это слово в слово, с улыбочкой. А в комнате не было ни души, только я и трость. – Гладышев поправил очки. – Потом я её проверил. Шагов на пять она слышит, дальше уже нет.

Синева под браслетом отозвалась на трость холодом, ещё когда профессор проносил её мимо меня, так что спорить с его опытами мне было незачем.

Потом я потянулся к нему лекарским чутьём. Сердце у старика колотилось часто и неровно, зато читалось насквозь, и никакой плёнки на нём я не нашёл.

Тогда я перешёл на второе зрение и разглядел у него на горле нить нашего договора. Тонкая и светлая, она охватывала шею петлёй, вся была истёрта и покрыта мелкими узлами, которых я на ней никогда не завязывал.

Об Истоке Гладышев узнал от меня ещё в первый свой приезд и поклялся молчать о нём перед живыми и мёртвыми. Кто-то долго и упорно пытался эту нить распутать.

– Кто пытался развязать вам язык?

Гладышев снял очки и принялся протирать их платком, хотя стёкла были чистые.

– Вы и это видите, – сказал он. – Господин один. Сухой такой, в сером сюртуке, имени мне не назвали. Сажает меня напротив, кладёт пальцы мне на виски и спрашивает. Три вечера подряд, голубчик. Пальцы у него холодные, ровно у покойника.

– О чём спрашивает?

– Откуда у вас вода. Отчего помолодел Обухов. – Старик сглотнул. – После тех трёх вечеров я неделю есть не мог.

– И что вы ему ответили?

– Ничего. Ваш договор держит крепче, чем я думал. Хотите, покажу?

Он выпрямился, набрал в грудь воздуха и посмотрел мне прямо в глаза.

– Ваша вода, голубчик, берётся из…

Горло у него дёрнулось, лицо налилось краской, и он закашлялся в кулак так, что очки едва не выпали у него из рук.

– Вот, – выдавил он, отдышавшись. – Даже вам не могу. И слава богам.

– Зачем вы с ними поехали, Тимофей Петрович? – спросил я.

Профессор надел очки и замолчал, глядя на ряды чужих шуб.

– Затем, голубчик, что вы мне отказали, – сказал он наконец. – Правильно отказали, я и тогда это понимал. А они не отказали.

– Значит, камни вас всё-таки соблазнили?

– Камнями меня никто и не соблазнял. Про камни там не спросили ни разу. – Гладышев покачал головой. – Меня соблазнили годами. Едва я вернулся от вас в Саратов, ко мне приехал Ипполит Маркович, управляющий лечебницей. Предложил вести научную часть при Эрдмане, лабораторию, жалованье втрое больше университетского. И курс. Сказал, наука наконец научилась возвращать человеку время.

– Круглолицый, гладко выбритый и с синим перстнем на пальце?

Гладышев вскинул на меня глаза поверх очков и замер.

– Вы его знаете?

– На днях этот человек нанял вора, чтобы тот срезал прядь у Лизы.

Профессор схватился за край стойки так, что побелели костяшки пальцев.

– У Елизаветы Павловны? – прошептал он. – Боги милосердные…

– Вор сидит у меня под замком, а Лиза цела. Рассказывайте дальше.

– Мне дали попробовать, – сказал Гладышев глухо. – Одну ночь. Уложили наверху, в светлой палате, и положили на грудь кристалл. Утром я сбежал по лестнице через ступеньку, голубчик. Колени не болели целую неделю. Я уж и забыл, что так бывает.

– А потом?

– Всё вернулось, и с процентами. – Он невесело усмехнулся. – Мне велели не беспокоиться. Сказали, для того курс и нужен, чтобы процедуры повторять.

– Эрдман знает, откуда берутся его годы?

– Эрдман, голубчик, честный дурак. – Гладышев махнул рукой. – Верит в свои токи и кристаллы, статьи о них пишет. Вниз он, по-моему, ни разу не спускался. Всем там заправляет Ипполит Маркович. Да ещё раз в неделю наезжает один господин из лесного ведомства, с бородкой. Он мне склянку с водой привозил на анализ.

Склянку с моей водой я видел у Ржевуцкого в руках той ночью у ключа.

– С моей водой? – спросил я.

– С вашей. Я в ваших купелях сам сидел, такой осадок ни с чем не спутаю. – Он криво улыбнулся. – Написал им, что вода как вода, от ревматизма хороша. Больше я про неё и не смог бы написать, ваш договор у меня перо из пальцев выбивает.

– У вас был студент, – сказал я. – Нил.

– Нил? – Гладышев даже оживился. – Толковый мальчик, мой курс химии для лекарей слушал. Я ему перед праздниками подработку нашёл, через того же Ипполита Марковича. При лаборатории, склянки мыть да журналы вести. Говорят, очень доволен.

– Его взяли ночью у моего ключа с обожжёнными руками. Через сутки он уснул, проспал несколько дней кряду и проснулся уже со стёртой памятью. Помнит он только ваш курс. И то, как вы жали ему руку.

Старик опустился на лавку у стены, где днём сидели лакеи, и долго смотрел на свои руки.

– Стёртой, – повторил он. – Вот, значит, на что способны эти пальцы на висках.

– Он подкручивал проволоку у моих берёз, а у самой воды гудела машинка. Гудела в точности, как аппарат Вениамина у купели, когда через Обухова гнали ток.

Гладышев закрыл глаза и замер на лавке, не шевелясь.

– Письмо, – сказал он. – Письмо вашего Вениамина. Я сам показал его Ипполиту Марковичу, ещё в Саратове. Хвастался, старый дурак. Вот, мол, какие у меня в губернии ученики, ток через купель гоняют, купцов молодят…

Браслет заныл так, что пальцы левой руки свело судорогой. Я через силу сжал кулак.

Вот откуда у Ржевуцкого взялась машинка у ключа. Четыре года назад этот господин из лесного департамента закопал ящик под липой у князя Радомирского, а этой зимой добрался со своей склянкой и до моей воды.

– Вы понимаете, что сделали? – спросил я тихо.

– Теперь понимаю. – Гладышев посмотрел на меня снизу вверх. – Оправдываться не стану, голубчик. Нечем.

В прошлой жизни за такую утечку я выставил бы человека за дверь в тот же час и слушать его не стал бы. Только передо мной сидел старик, которому три вечера подряд лезли в голову чужими пальцами, а он всё это выдержал.

– Как ваша рука? – вдруг спросил он, кивнув на мой левый рукав.

– Синева почти сошла. Возле их вещей она снова темнеет.

– Значит, и у трости моей темнела, – пробормотал профессор. – Берегите руку, голубчик. Другой такой вам никто не выдаст.

– Что у них внизу? – спросил я.

– Палата для бедных. Бесплатная. – Гладышев усмехнулся одними губами. – Газеты пишут, что Эрдман благодетель, и полстолицы жмёт ему за это руку.

– Вы там были?

– Сперва без спросу, ночью по чёрной лестнице. Теперь спускаюсь туда каждую ночь, сиделки привыкли и помалкивают. – Говорил он ровно, глядя в одну точку на полу. – Лежат рядами, голубчик, человек сорок. Спят и не просыпаются, сиделки кормят их с ложки. Я взял пульс у одной девушки, лет двадцати ей, не больше. Пульс у неё был как у глубокой старухи. И пахнет там сладко, цветами.

Тот же сладкий цветочный запах я чуял в палате у Нила, когда он уснул, и в спальне княжича Радомирского.

– А моя неделя без боли в коленях, – добавил Гладышев, – оплачена кем-то из них. Я понял это, когда стоял над той девушкой.

Зелёные камни с пепелища Тумалинской твари я сам отдал ему осенью, чтобы держать их подальше от себя.

– Где камни, Тимофей Петрович?

Впервые за весь разговор старик улыбнулся по-настоящему, одними глазами.

– Со мной, – сказал он. – Оставить их в Саратове я не посмел. Ипполит Маркович три дня просидел у меня в кабинете, пока я собирался, и всё на полках перещупал. Ларец стоит у меня в лаборатории на полке, на самом видном месте, и ключ торчит в замке. Ларец пустой.

– А камни?

– В третьем томе атласа Вельского. Выпотрошил его перочинным ножом, прости меня, Игнатий Карлович. Полынь со зверобоем лежат там же. – Гладышев хмыкнул. – Помните, ваш Архип всё ворчал, что я кирпичи с собой вожу?

– Помню. Вы ответили, что книги тяжелее.

– Вот и пригодились. Атлас я привёз в первый же день вместе с прочими книгами, тогда ещё никого не обыскивали. А после суда книгу Вельского ни на одной кафедре не найдёшь.

Камни, в которых когда-то сидела душа Вельского, лежали теперь в его же книге, и шутку профессора я оценил.

– Едемте со мной, – сказал я. – Прямо сейчас.

– Нет, голубчик.

– Тимофей Петрович…

– Уйду с вами, и к утру они перевернут мою лабораторию вверх дном. – Гладышев поднялся с лавки. – А вынести атлас я не могу. У ворот обыскивают всех, кто там служит, и меня в том числе. И потом, внизу люди. Пока я там, я хоть пульс им считаю и слежу, чтобы сиделки кормили их досыта. Сам я их нашёл, мне за них и отвечать.

– Тогда я заберу вас завтра. Вместе с атласом.

– Сперва атлас, – поправил он. – Старика потом. Завтра приезжайте, Эрдман звал вас при свидетелях и отказать вам теперь не посмеет. Только вниз без меня не спускайтесь. И ничего у них не пейте, даже чаю.

Где-то в дальнем ряду затопали, и я разглядел швейцара с огромной енотовой шубой в охапке.

Профессор метнулся за тростью и успел снять её с крюка ровно в ту минуту, когда с крыльца распахнулась дверь.

Вместе с морозным паром в гардеробную вошёл тот самый плотный господин с перстнем, теперь уже в бобровой шапке, которую мне описывал Сенька.

– Тимофей Петрович, карета давно подана, – сказал он с порога. – Генрих Густавович беспокоится, вам вредно стоять на сквозняке. А, барон! Вы, верно, заблудились?

– Встретил старого знакомого, – ответил я.

– Профессор теперь наш, – улыбнулся господин. – Наверху, в зале, мы с вами толком не познакомились. Ипполит Маркович Ласкин. Веду хозяйство лечебницы, пока Генрих Густавович ведёт науку.

Он стянул перчатку и протянул мне руку. Ладонь у Ласкина оказалась мягкой и тёплой, а синий камень перстня обжёг пальцы холодом, и синева на запястье снова заныла.

– Наслышан, у вас в гостинице ночью случился переполох, – сказал он, не выпуская моей ладони. – Воры, говорят? В столице с этим беда, барон. Мальчишки нынче пошли скользкие. Держите своего покрепче.

– Скользких я держу на свету.

– Разумно. – Ласкин наконец отпустил мою руку. – А сирень у вашей невесты чудо как хороша. Живая, говорят? Берегите её. В нашем климате живое вянет быстро.

– В моём лесу живое растёт и зимой, Ипполит Маркович. Даже когда его пытаются срезать.

Ласкин рассмеялся тепло и совсем по-дружески.

Гладышев тем временем сунул швейцару другой номерок, получил свою шубу и сердито стукнул тростью об пол рядом с моим сапогом.

– Барон мне тут выговаривал, – пожаловался он Ласкину, – что я променял его деревенские купели на столичную науку. А я ему ответил, что наука провинции не терпит. – Он повернулся ко мне и погрозил пальцем. – И передайте вашему юному коллеге, голубчик, никаких опытов с током. Наука дилетантов не любит.

Почти те же слова старик прислал мне телеграммой перед своим приездом, и мне стоило труда удержать на лице хмурую мину.

– Строгий у нас профессор. – Ласкин покачал головой. – Завтра он сам покажет вам свою лабораторию, барон. Правда, Тимофей Петрович?

Гладышев заметно побледнел, но всё-таки кивнул, не поднимая глаз.

– Покажу, – буркнул он. – Отчего же не показать.

Ласкин придержал перед ним дверь, и они вышли на крыльцо, а я остался стоять среди чужих шуб.

– Ваше благородие, а эта не ваша будет? – швейцар с надеждой протянул мне енотовую шубу. – Хозяина теперь ищи-свищи.

– Генеральская, – сказал я. – Мне до неё ещё служить и служить.

Сквозь заиндевевшее стекло двери я смотрел, как карета Эрдмана отходит от подъезда. Дров старик, конечно, наломал немало, только друг он мне по-прежнему, и завтра я собирался вытащить его из этой лечебницы.

* * *

Лиза дождалась, пока наша карета отъедет от дворцовой площади, и лишь тогда повернулась ко мне лицом.

– Браслет у меня ныл всё время, пока тебя не было, – сказала она. – Ты с кем-то ругался?

– Почти. А ты чем без меня занималась?

– Меня украли, – Лиза рассмеялась. – Прямо у графа из-под носа. Пять мамаш, каждая с дочерью, утащили меня в дамскую комнату. Все хотели знать, можно ли ослабить шнуровку так, чтобы талия осталась прежней.

– И можно?

– Нельзя. Я им так и сказала. Две обиделись, а три расшнуровали дочерей прямо при мне. Одна девица разревелась от счастья, что может вдохнуть полной грудью.

– А граф?

– Граф стоял у дверей дамской комнаты и никого туда не пускал. Сказал, что для гувернантки это высшая честь.

Я рассмеялся, и Лиза тоже, только смех у неё быстро стих, и она потёрла запястье под манжетой.

– Там, на галерее, это был Гладышев?

– Он самый.

Рассказал я всё – от трости до бесплатной палаты внизу, потому что обещал больше ничего от неё не прятать. Про то, что старик хранит в лаборатории, я сказал только одно: там лежит опасная вещь, которую я оставил ему на хранение, и тайна эта не только моя.

– Опять тайны, Сева? – Лиза прищурилась.

– Старик за эту тайну сейчас головой рискует. Выдавать её без его согласия я не стану.

– Хорошо, – Лиза вздохнула. – Тогда спрошу у него самого, когда вытащим.

Потом она смотрела в окно на тёмную набережную и молчала.

– Он ведь хороший, Сева, – сказала она наконец. – Я и сейчас это знаю.

– Хороший. Только старый, и болеть ему надоело.

– Папе тоже немало лет, – Лиза сцепила пальцы. – Если бы ему предложили ещё десять лет и чтобы колени больше не болели… Я не знаю, Сева. Может, я сама повезла бы его на эти Острова. Если бы не знала, чем там платят.

– Гладышев теперь знает, – сказал я. – Поэтому и остался там.

Она придвинулась ко мне ближе, и браслеты на наших запястьях тихо запели одной нотой.

В переднюю стенку кареты постучали, и я увидел в окошке над облучком покрытые инеем усы Грача.

– Барин, дозвольте доложить, пока едем, – сказал он. – У костров я не зря мёрз.

– Докладывай.

– Про лечебницу на Островах кучера только и толкуют. Попасть туда дорого. Стоит как целое имение, очередь на год вперёд. А кому невтерпёж, тот идёт к управляющему, к круглому такому. Тот всё устраивает, за отдельную плату.

– Ласкин, – сказал я. – Дальше.

– А дальше хуже, барин. По ночам с Островов ходят чёрные фургоны, гербов на них нет, окошки замазаны. Кучер одного купца видал у заставы, как в такой фургон бабы с узлами садились. Везут, говорят, на бесплатное лечение. А назад этих баб никто не видал.

Лиза стиснула мою руку так, что браслет впился мне в запястье.

– И третье, барин. – Грач понизил голос. – Подсел ко мне у костра ихний кучер, рыжий, в лисьей шапке. Всё про вас выспрашивал. Что барин пьёт, куда ездит, сколько при нём людей. И золотой мне сунул.

– А ты?

– Взял, – Грач ухмыльнулся в усы. – Чего добру пропадать. Сказал ему, что пьёте вы как сапожник, а людей при вас двое, и оба дураки.

Тут уже Лиза прыснула в ладонь и уткнулась лбом мне в плечо.

– Только Виктору не говори, – сказал я. – Обидится, что его записали в дураки.

– Так я ж для дела, барин. Рыжий обещал ещё заглядывать. Говорит, за каждое словечко по золотому.

– Пусть заглядывает. А что ему рассказывать, я буду говорить тебе сам.

Окошко захлопнулось, и Лиза ещё долго тряслась от смеха у меня под боком.

* * *

Про ночной переполох Ласкину донёс кто-то из гостиницы, и по коридору я теперь шёл, приглядываясь к каждому лакею.

Виктор дожидался нас в гостиной, одетый и с ружьём на коленях, и по его глазам я понял, что ложиться он этой ночью и не думал.

Пока Лиза переодевалась у себя, я коротко рассказал ему про Гладышева.

Виктор тяжело опустился на стул, и тот жалобно скрипнул под ним.

– Продал, значит, старик, – сказал он. – А я его к Аникею возил. Он в санях шубу запахивал да про души расспрашивал. Нормальный, думал, мужик.

– Нормальный и есть, – ответил я. – Продался за свои колени, а теперь сам себя выкупает. Завтра я его оттуда вытащу.

– Это как же?

– Через его лабораторию. И через Сеньку.

Брови у Виктора поползли вверх, но расспрашивать он не стал и пошёл за мной в комнату Данилы.

Глаза у нашего тюремщика покраснели от бессонницы, и белый огонёк по-прежнему висел над головой Сеньки. Сам Сенька на стуле посреди комнаты при виде меня подобрался.

– Ласкин знает, что ты у нас, – сказал я. – Сегодня он передавал тебе привет. Велел держать тебя покрепче.

Тень у парня под ногами сжалась ещё сильнее, хотя, казалось, дальше уже некуда.

– Тогда мне конец, барин, – сказал Сенька. – Хоть отпускайте, хоть держите. Такие, как он, хвостов не оставляют.

– Поэтому предлагаю новую сделку.

– Опять торговаться будем?

– Придётся. Воля, дорога из столицы и место у меня в имении, подальше отсюда. Зимой у меня в лесу тихо, а работы хватает на всех.

– А взамен что?

– Одна работа. Завтра в лечебнице на Островах, в лаборатории профессора, на полке будет стоять атлас. Третий том. Его надо вытащить через тень, чтобы ни одна живая душа не заметила.

Сенька присвистнул и почесал затылок под нечёсаными вихрами.

– В ту самую контору, что меня нанимала? – Он помолчал. – Книгу-то утащу, барин. Что на мне надето и что я к себе прижал, то со мной в тень и уходит. Лишь бы атлас был не толще меня самого.

– Не толще. Грамоте учён?

– Вывески читаю. Фамилию на корешке разберу.

– Тогда по рукам.

– По рукам, – Сенька шмыгнул носом. – Лучше уж к вам в лес, чем к ним в подвал.

– Сева, ты что, всё дело вору доверяешь? – Виктор шагнул от двери. – Он сбежит, как только Данила погасит свой огонь. Вор и в твоём лесу останется вором.

– У меня в лесу воровать нечего, кроме грибов.

– Так зимой грибов нету.

– Тем более.

Данила фыркнул и отвернулся к окну, а Сенька впервые с прошлой ночи улыбнулся, криво и робко.

Я сходил в спальню Лизы, открыл окно и отломил от рамы самый тонкий побег сирени. Лиза, уже в халате, молча протянула мне иголку с ниткой и ни о чём не спросила.

Побег я согрел в ладонях, пока на нём не проклюнулись почки, и сам зашил его Сеньке под воротник, с изнанки.

– Ниточку, значит, и мне подложили? – Сенька скосил глаза на воротник.

– Ниточку, – согласился я. – Только моя из тебя ничего не тянет. Она меня зовёт, если свернёшь куда-нибудь не туда.

– А ежели я её выпорю?

– Тогда она позовёт меня громче.

Виктор хмыкнул и наконец поставил ружьё в угол.

– Лечебницу эту я знаю, – сказал вдруг Сенька. – Там прежде графская дача была. Летом я по садам на Островах лазил, яблоки у богатых таскал. Под дачей погреба винные, на полверсты тянутся, до самой воды.

– Откуда знаешь про погреба?

– Так ведь не одни яблоки таскал, барин.

Тут уже и Виктор захохотал, а Данила уставился на Сеньку, приоткрыв рот.

– А тюремщиком я, выходит, только до утра? – спросил Данила.

– До утра, – ответил я. – А завтра едешь со мной на Острова. Огонь держи в кулаке, пока не попрошу.

Данила просиял, и огонёк под потолком разом вспыхнул вдвое ярче, так что Сенька зажмурился.

* * *

Утром коридорный принёс к завтраку две свежие газеты и поклонился Лизе так низко, что я сразу понял, о ком в них пишут.

Виктор первым забрал газеты, откашлялся и широко развернул верхнюю.

– «Столичный вестник», – прочёл он с выражением. – «Варварство на Житенев день. Провинциальная лекарка разрезала ножом корсет княжны Зарецкой на глазах у государя. Доктор Эрдман, которого наш сотрудник застал у выхода из дворца, назвал подобное лечение деревенским и опасным для жизни…»

– Деревенским, – повторила Лиза и поставила чашку на блюдце так, что та звякнула.

– Погоди, тут вторая. – Виктор развернул «Утренний курьер». – «Сирень посреди зимы. Кто спас княжну Зарецкую». Ого, Елизавета Павловна. Тут вас целительницей величают, почти что с большой буквы.

– Почти? – Лиза потянулась за газетой.

– А вот ещё, в светской хронике. – Виктор хлопнул ладонью по газете. – «По сведениям нашей газеты, князь К., вернувшись с бала, велел отдать всё бургундское из своего погреба лакеям». Вот у кого нынче праздник!

– Вырежу для Варвары, – Данила уже тянулся за ножницами. – Пусть знает, какой у них там прорыв.

Около десяти я открыл дверь лакею в ливрее с гербом Зарецких, и тот с поклоном передал Лизе записку на голубой бумаге.

Лиза прочла её про себя, и щёки у неё порозовели.

– Читай вслух, – попросил я.

– «Елизавета Павловна. Ксения проспала всю ночь, а утром впервые за год съела весь завтрак. Я ваша должница и повторяю это без свидетелей, что для меня куда труднее. Жду вас на чай в любой день, какой назначите», – Лиза подняла глаза. – Дальше тебе.

– Читай.

– «Барон, будьте осторожны с Эрдманом. У него лечится половина Государственного совета, и ссориться с ним в столице не принято. Мой муж говорит, что даже министры записываются к нему через управляющего». – Лиза перевернула листок. – И приписка внизу, другим почерком. «Можно мне тоже веточку сирени? Ксения».

На подоконнике гостиной чахла в горшке гостиничная герань. Я отломил на раме у Лизы ещё один побег сирени, посадил его в горшок к герани и подержал над ним ладони. Через минуту над горшком закачалась лиловая гроздь, а герань тут же выпустила два новых листа.

Лакей Зарецких следил за моими руками, затаив дыхание, и горшок принял у меня бережно, обеими ладонями.

– Передайте княжне, пусть ставит у изголовья, – сказал я. – Спать будет крепко. И пусть её больше так не затягивают.

– Половина Государственного совета, – повторила Лиза, когда дверь за ним закрылась. – Сева, мы едем к человеку, которого боятся министры.

– Значит, будем вести себя прилично, – ответил я. – Хотя бы до обеда.

* * *

Сенька ещё во дворе гостиницы скользнул тенью под сиденье кареты, а Данила всю дорогу держал огонёк зажатым в кулаке, чтобы свет не вытолкнул парня из тени раньше, чем мне понадобится.

За мостом каменная столица кончилась, и потянулись парки, где старые дубы и липы стояли в снегу по самые нижние ветви.

Я опустил стекло, и земля впервые за три дня отозвалась мне в полную силу – сонно, глубоко, из-под снега и корней. До самой лечебницы я тянулся к ней чутьём, наслаждаясь после каменной столицы самим ощущением живой земли.

Лечебница Эрдмана стояла в глубине старого парка, белая, с колоннами и стеклянным куполом над зимним садом. Когда-то здесь была графская дача, про которую рассказывал Сенька, и у крыльца теперь стояли в ряд кареты с гербами.

Вокруг дома кольцом росли липы, и все до одной были серые. Кора на них потрескалась, ветви высохли до самых кончиков, а у корней лежал нетронутый снег, и ни одна из них мне не отозвалась.

Точно так же сохли три берёзы у моего ключа, когда Вениамин гнал ток через купель с Обуховым. Организм сперва обирает то, что под рукой.

Пока Грач разворачивал карету, к боковому крыльцу в двадцати шагах от нас подкатил чёрный фургон с замазанными окошками. Ни единого герба на его дверцах я так и не разглядел.

Двое санитаров в серых халатах принялись выводить из фургона людей. Сначала вышли две бабы с узлами и старик в драном армяке, а последней из фургона выглянула девчонка лет пятнадцати, замотанная в платок до самых глаз.

– Не пойду! – она вцепилась в дверцу обеими руками. – Тётка сюда легла и не вернулась! Не пойду я!

Санитар перехватил её поперёк пояса и потянул к крыльцу, и я услышал хриплый надсадный кашель.

Виктор добежал до фургона раньше меня и встал у санитара на пути.

– А ну пусти девку, – сказал он санитару негромко.

– Не ваше дело, господин хороший. Её на лечение записали.

– Пусти, говорю.

Санитар посмотрел на Виктора снизу вверх и разжал руки.

Когда я подошёл, Лиза уже стояла на коленях в снегу рядом с девчонкой. Она развязала на ней платок, приложила ухо к её спине и велела дышать глубже, а потом постучала по рёбрам.

– Простуда, – сказала Лиза, поднимаясь. – В груди чисто. Малина, горячее питьё и неделя дома на печи. Лечить её здесь нечего.

– Барон! Елизавета Павловна! – Эрдман спускался к нам с парадного крыльца, раскинув руки, и за ним спешили двое господ с записными книжками. – А мы вас с самого утра ждём. Господа из газет тоже.

Увидев девчонку, Эрдман улыбнулся ещё шире и повернулся к газетчикам.

– Бедное дитя боится больниц, – пояснил он. – Простонародье, господа. Им всё кажется, что лекари их режут.

– Елизавета Павловна говорит, что у девочки простуда, – сказал я. – Простуду лечат малиной, Генрих Густавович. Отпустите её домой.

Эрдман покосился на газетчиков, которые уже строчили в записных книжках, и развёл руками.

– Разумеется, барон. Мы никого не держим силой.

Виктор сунул девчонке в кулак монету на извозчика, и она побежала по аллее прочь, кашляя на бегу и ни разу не оглянувшись.

Двух баб и старика санитары тем временем увели в боковую дверь, и лица их я на всякий случай запомнил.

На ступенях крыльца я обернулся к нашей карете. Тень от неё на снегу вытянулась к нам длиннее, чем ей полагалось в полдень, и тут же сжалась обратно.

Внутри было тепло, светло и пахло апельсинами. Виктор с Данилой остались у входа в зимний сад, а меня с Лизой Эрдман провёл под самый купол, где в креслах сидел с десяток его пациентов.

Лакеи разносили им что-то в хрустальных бокалах. Поднесли бокалы и нам, но я остановил лакея жестом, вспомнив просьбу Гладышева, и Лиза молча сделала то же самое.

Апельсиновые деревья стояли здесь вялые, с жёлтыми краями листьев, и тянулись ветками мне вслед, стоило пройти мимо.

Дамы в кружевных капотах сидели с гладкими девичьими лицами, но глаза у них остались старыми и тусклыми. Лиза рядом со мной замедлила шаг и разглядывала их, поджав губы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю