Текст книги "Цена вечности (СИ)"
Автор книги: Виктор Молотов
Соавторы: Алексей Аржанов
Жанры:
Боевое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
– У меня свои осведомители, – ответил я. – Открывай.
Лиза развязала ленту и осторожно подняла крышку коробки. На папиросной бумаге лежало платье из тёмно-зелёного шёлка, и при свете лампы по ткани пробежали едва заметные серебристые искры.
Лиза провела кончиками пальцев по рукаву, едва касаясь шёлка. Виктор присвистнул и даже приподнялся на диване.
– Сева, это слишком дорого, – Лиза отдёрнула руку и сцепила пальцы в замок. – Я никогда такого не носила. Я в таком и ходить-то не сумею, наступлю на подол прямо у дворцовых дверей.
– Значит, пора начинать, – ответил я.
– Ты не понимаешь, – она покачала головой. – Отец за год столько не зарабатывает, сколько стоит один этот рукав.
– Понимаю, – я сел ровнее, и затылок отозвался тупой болью. – Завтра мы идём туда, где дамы меряются дороговизной платьев, а мужчины – размерами владений. На тебя будут смотреть сотни глаз, и половина из них будет прикидывать цену шёлка.
– Вот именно, – Лиза опустилась на край кресла. – Там будут княгини в бриллиантах, которые носят такое с детства. Рядом с ними я всё равно останусь дочкой лекаря.
Она снова посмотрела на платье, лежавшее в раскрытой коробке. Серебристые нити в шёлке едва заметно мерцали, и стоило ей наклониться ближе, мерцание стало ярче.
– Но ни у одной из них нет магического платья, – медленно произнесла она.
– Верно, – кивнул я. – И это твоё преимущество. Будь уверена, завтра о тебе заговорит вся столица.
На эту мысль меня когда-то натолкнула Ярина. Правила приличия она игнорировала напрочь – особенно в одежде.
– Не обо мне, – Лиза подняла на меня глаза. – О тебе. Потому что я сопровождаю тебя.
Я молча кивнул. Здесь муж и жена, жених и невеста считались одним целым, и разводы были редкостью. Всё, что завтра скажут о Лизе, ляжет на мою фамилию, и наоборот.
– А ты сам в чём пойдёшь? – Лиза прищурилась. – Только не говори, что в том сюртуке, в котором ты мох по теплицам рассаживал.
– В парадном, – ответил я. – Его Степан перед отъездом трижды чистил и дважды отпаривал.
* * *
Во сне я почувствовал, что кто-то тронул побеги сирени на окне Лизы, и рывком сел на кровати.
Ночь стояла глухая, безлунная, и только из-за занавески пробивался бледный свет фонаря. Судя по бою часов в гостиной, шёл четвёртый час ночи.
Я снова потянулся к кусту сирени под её окном. Побеги на раме у Лизы мелко дрожали, и один из них оказался надорван, хотя окно оставалось закрытым.
Я поднялся, сунул ноги в туфли и вышел в гостиную. Дверь в спальню Лизы стояла приоткрытой, на ночь она её не запирала.
В спальне было темнее, чем в гостиной. Лиза спала на боку, подложив ладонь под щёку.
А над изголовьем её кровати стоял человек. Точнее, там стояла сгущённая до черноты тень человека, плоская и безликая. Она отделилась от стены у окна и потянула к Лизе длинную руку. Пальцы уже почти касались её волос.
Выключатель торчал у самой двери, и я повернул его раньше, чем успел подумать.
Лампа под потолком вспыхнула. Тень дёрнулась, по краям на миг проступило человеческое тело, но прежде, чем свет успел вытолкнуть его наружу целиком, она метнулась к окну и ушла в узкую щель под рамой. Побеги сирени снаружи хлестнули по стеклу ей вслед.
Лиза поморщилась от света и открыла глаза.
– Сева? – она приподнялась на локте и сощурилась, не понимая, откуда я здесь взялся. – Что случилось?
– Спи, – ответил я как можно ровнее. – Сквозняк услышал, пришёл убедиться, что всё хорошо.
– Сквозняк? – она сонно посмотрела на окно.
– Рама рассохлась. Утром скажу, чтобы поправили.
Лиза кивнула и опустилась обратно на подушку. Я выключил свет и прикрыл за собой дверь.
В ту же секунду во дворе натянулась сеть берёзы. Там я тоже оставил ловушку – на всякий случай сплёл сеть из собственной энергии.
Я почувствовал, как сеть прогнулась под чужой тяжестью и загудела, а старое дерево вцепилось корнями в мёрзлую землю, чтобы удержать добычу.
Я накинул пальто прямо на рубаху и спустился по чёрной лестнице. Во дворе мороз сразу прихватил мне щёки и уши. Фонарь над дверью раскачивался на ветру, и пятно света ходило по снегу туда и обратно, то выхватывая берёзу, то отпуская её в темноту.
Под ней, едва не касаясь ногами сугроба, висел человек.
Сеть оставалась невидимой, и со стороны казалось, что он застрял прямо в воздухе, неловко подогнув ногу и вывернув руку за спину. Каждый раз, когда пятно фонаря проходило по нему, тень его вздрагивала и пыталась стечь вниз, на снег, но сеть держала крепко.
Леонид однажды объяснял мне, что маг тени держится в своей тени, пока ему хватает темноты. Свет выбивает его обратно в тело, а живое тело моя берёза отпускать не собиралась.
Я подошёл ближе и остановился в двух шагах, так, чтобы фонарь светил ему прямо в лицо.
Он оказался совсем молодым, лет двадцати, не больше, с жёсткой тёмной щетиной на впалых щеках. Через левую бровь до самой скулы тянулся старый белый шрам, а костяшки на руках были сбиты и затянуты рубцами. Таких рук я немало повидал у своих наёмников, у того же Леонида.
Парень перестал дёргаться и уставился на меня. Губы у него побелели от холода, но взгляда он не отвёл, и только желвак на скуле ходил под кожей.
Фонарь над дверью снова качнулся, и пятно света ушло в сторону. Тень парня тут же поползла с плеч вниз по невидимым нитям, нащупывая между ними хоть какую-нибудь щель.
Я положил ладонь на ствол берёзы и попросил её помочь. Нижняя ветка, отяжелевшая от снега, медленно опустилась и придержала фонарь, и свет перестал гулять по двору. Тень дёрнулась под этим светом и нехотя втянулась обратно в тело.
– Не трать силы, – сказал я. – Дерево держит всё живое, а ты пока живой.
Он не ответил, только вдохнул глубже и посмотрел мимо меня, на окно второго этажа, где по раме вились тёмные побеги сирени.
Я проследил за его взглядом и тоже поднял голову. Надорванный побег уже затягивался сам, и на месте разрыва набухла крохотная зелёная почка, совсем не зимняя.
Я попросил берёзу затянуть сеть чуть туже. Ветви над нами скрипнули, и парень коротко выдохнул сквозь зубы, когда невидимые нити прижали ему руки к бокам.
– Кто тебя послал?
Глава 13
Парень молчал, и пар от его дыхания поднимался в круг фонарного света.
– Я задал вопрос, – напомнил я.
– Слышал, барин, – хрипло отозвался он. – Только наёмник заказчика не сдаёт. Сдашь одного, и больше тебя ни в одну артель не возьмут.
– Наёмники воюют, – сказал я. – А в спальню к спящей девушке забираются воры.
Он дёрнулся в сети, и берёза над ним недовольно скрипнула ветвями.
– Я её пальцем не тронул.
– Не успел, – поправил я.
Губы у парня побелели от холода, и пальцы он сжимал в кулаки, чтобы я не видел, как они дрожат.
– Как тебя кличут?
– Сычом.
– Тень у тебя давно, Сыч?
– С двенадцати лет, – буркнул он. – Под мостом ночевал, а там темнота сама учит. Лучше всякого учителя.
– И давно по чужим спальням ходишь?
– Третью зиму. До того в порту таскал тюки, что плохо лежали. А пряди резать легче, и платят больше.
– Сейчас я тебя обыщу, а ты не дёргайся, – сказал я. – Берёза у меня старая и резких движений не любит.
Я попросил дерево опустить его пониже и сам вывернул ему карманы. Нашлись складной нож с костяной рукоятью и три золотых червонца, завёрнутые в тряпицу.
Во внутреннем кармане лежала маленькая коробочка из тёмного дерева, величиной с табакерку.
Её я открыл первой, ещё до того, как пересчитал червонцы. Коробочка внутри была пуста и выстлана бархатом, а на дне, когда я повернул её к фонарю, проступило клеймо.
На дне виднелся всё тот же круг с двумя сходящимися линиями.
Синева под браслетом тут же отозвалась холодом – таким же, какой я уже чувствовал рядом с ящиками у ключа.
– Это тебе тоже наниматель дал? – спросил я и поднёс коробочку к его лицу.
– Вместе с задатком, – Сыч облизнул потрескавшиеся губы. – Велено было срезать у дамы прядь, сложить сюда и захлопнуть крышку. Больше ничего.
– Зачем ему прядь?
– Для приворота, – он попытался пожать плечами, только сеть не дала. – Сказал, барыня одна хочет жениха у соперницы отбить. В столице, барин, такое на каждом углу заказывают. Я за зиму уже третью прядь срезаю.
– И что, отбили хоть одного жениха?
– Мне почём знать? Мне платят, я срезаю.
– Тогда послушай, чем на этот раз закончилась бы твоя работа, – сказал я. – Это не приворот. Такая коробочка через вещь цепляется к человеку. Потом с другого конца её запускают и начинают вытягивать жизнь во сне. Положил бы ты туда прядь – и у них появилась бы ниточка к моей невесте. Чем это кончается, я видел.
Сыч уставился на коробочку у меня в руке, и кадык у него дёрнулся.
– Мне говорили, это барская блажь, – выговорил он наконец. – Барыни от скуки чего только не придумают.
Тень неподвижно лежала на снегу, прижатая светом. Сыч долго смотрел на неё, потом поднял глаза на меня, и взгляд у него сделался цепкий и деловой.
– Тогда давайте торговаться, барин, – сказал он. – Того, кто меня нанял, я вам укажу. А вы мне за это волю и дорогу из столицы. Мне тут теперь всё равно не жить.
– С чего ты взял, что мне есть о чём с тобой торговаться?
– С того, что вы меня до сих пор на свету держите и спрашиваете, а городового не зовёте, – он хмыкнул. – Городовому вы и сами не всё захотели бы рассказывать.
Соображал он быстро, и это мне даже понравилось.
– Укажешь, тогда и поговорим о воле, – ответил я. – Не раньше. Кто тебя нанимал?
– Господин один. Третьего дня, в трактире у Сенной. Плотный. Лицо круглое, гладко выбритое. В бобровой шапке. На пальце перстень с синим камнем, с голубиное яйцо. Платил золотом и не торговался.
– Имя назвал?
– Такие имён не называют, барин. Сказал только, в каком номере дама спит и что окно у неё во двор.
Номера в этой гостинице я заказывал письмом ещё из Волгина, за неделю до отъезда. Выходит, моё письмо прочёл не только хозяин гостиницы.
– Сенька я, – вдруг добавил парень. – Сыч – это для заказчиков. А раз мы теперь торгуемся, я Сенька.
– Пока посидишь у нас при свете, Сенька, – сказал я. – До нашего возвращения из дворца.
– А червонцы? – он покосился на тряпицу в моих пальцах.
– Червонцы твои, – я сунул тряпицу обратно ему в карман. – Только потратить их ты успеешь не скоро.
Виктора будить не пришлось, он уже стоял у меня за спиной в дверях чёрного хода, в одной рубахе и с ружьём в руках.
– Это что за висельник? – спросил он, щурясь на берёзу.
– Ночной гость, – ответил я. – Пришёл к Лизе за прядью волос.
Виктор потемнел лицом и перехватил ружьё поудобнее. Сенька в сети невольно втянул голову в плечи.
– Убери, – сказал я. – Он нам живой нужнее.
Данилу я поднял сам и объяснил ему задачу в двух словах.
– Держать огонь до утра? – Данила потёр глаза, и над его ладонью тут же затеплился белый язычок. – Всеволод Сергеевич, да я так хоть до весны могу!
– До весны не надо, – сказал я. – Держи, пока мы не вернёмся из дворца.
Сеньку усадили на стул посреди комнаты Данилы, и огонёк повис у него над макушкой. Тень у парня съёжилась под ногами в тугой комок и больше никуда не тянулась.
Остаток ночи я просидел в гостиной у остывшего камина, глядя на коробочку на столе. Дверь в спальню Лизы оставалась приоткрытой, и сирень за её окном молчала.
* * *
Лиза вышла в гостиную, когда за окном только начало сереть, и первым делом увидела коробочку у меня на столе.
Она замерла на полпути, и рука её сама поднялась к волосам.
– Это такая же, как у Нила? – тихо спросила она.
– Такая же, – ответил я. – Ночью за твоей прядью приходил человек.
Я рассказал ей всё, от надорванного побега сирени до перстня с синим камнем. Она слушала стоя и ни разу меня не перебила.
– Он стоял надо мной? – спросила Лиза, когда я закончил. – Прямо у изголовья?
– Стоял.
Она обхватила себя руками за плечи и замолчала, глядя на дверь своей спальни.
– А я спала и даже не почувствовала, – прошептала Лиза.
– Зато сирень почувствовала, – ответил я. – И я тоже.
– Знаешь, что противнее всего? – Лиза провела ладонью по волосам. – Он пришёл за прядью. Будто сувенир какой – пуговицу с мундира.
– Не на память, – сказал я. – Им нужна ниточка к тебе. Нилу такую ниточку подложили прямо в одежду. С тобой этот способ не сработает – вот и решили взять волосы.
– А ночью ты сказал мне, что это сквозняк.
– Сказал.
– Ты обещал, что больше ничего от меня прятать не будешь.
– Обещал. Поэтому и говорю сейчас, а не после бала, – ответил я. – Ночью ты бы до утра не уснула, а мне сперва нужно было понять, кто это и зачем.
– И понял?
– Наполовину.
Лиза опустилась в кресло напротив и долго смотрела на коробочку, сжимая подлокотник до белых костяшек.
– Во дворце я скажу, что ты захворала, – предложил я. – Никто не удивится: дорога из губернии длинная.
– Нет.
– Лиза…
– Нет, Сева, – она подняла на меня глаза, и они были сухие. – Если я сегодня спрячусь в номере, они поймут, что напугали. А весь свет решит, что барон Дубровский стыдится своей лекарки и оставил её дома.
– Мне всё равно, что решит свет.
– А мне нет, – сказала Лиза. – Мне с этим светом жить. Тебе через меня, а мне через тебя.
Спорить с ней дальше было бесполезно, и это я понял по тому, как она расправила плечи.
Я прошёл в её спальню, распахнул окно, и побеги сирени на раме шевельнулись мне навстречу. Отломил самый тонкий побег и согрел его в ладонях. От куста его отрезали, но связь со мной пока не оборвалась.
Почки на нём набухли и лопнули, и через минуту у меня в руке покачивалась гроздь сирени, лиловая и пахучая, посреди январского утра.
Лиза ахнула и прижала пальцы к губам.
– Носи её в волосах, – сказал я. – Пока она там, ни одна чужая рука к твоим волосам не подберётся. Сирень меня позовёт.
– Ты понимаешь, что во дворце на неё будут смотреть больше, чем на платье?
– Пусть смотрят, – ответил я. – Чем больше глаз, тем меньше чужих рук.
Веточку она взяла обеими руками, понюхала её и впервые за всё утро улыбнулась.
К полудню в дверь постучала гостиничная горничная и предложила барышне причёску по последней моде. Лиза поблагодарила её и отказалась, не дослушав.
– Сама причешусь, – объяснила она мне, когда дверь за горничной закрылась. – Чужих рук мне сегодня и так хватило.
В коридоре меня поймал Данила с красными от бессонницы глазами. Огонёк он держал над пленником всю ночь, но всё равно улыбался во весь рот.
– Всеволод Сергеевич, а может, и меня во дворец? – спросил он с надеждой. – Хоть у дверей постоять, одним глазком поглядеть.
– Во дворец тебя не звали, – сказал я. – А здесь ты нужнее всех. Пока горит твой огонь, этот парень из комнаты не выйдет. Ни одна тюрьма в столице тень так не удержит.
– Выходит, я тюремщик, – протянул Данила и расплылся в улыбке. – Это я запомню.
– А я, выходит, при двух мальчишках нянька, – буркнул Виктор, выглянув из своей двери.
– Ты при двух мальчишках командир, – ответил я. – И если в окно полезет ещё кто-нибудь, геройствовать не вздумай.
Сенька сидел на стуле под огоньком и смотрел на меня исподлобья, только злости в его взгляде уже не осталось.
– Уговор помнишь? – спросил я.
– Помню, барин, – ответил он. – Того, с перстнем, укажу хоть в храме, хоть на балу.
– Тогда сиди и жди.
Вечером Лиза вышла ко мне в гостиную в зелёном шёлке, с сиренью в волосах, и я на минуту забыл, куда мы собираемся и зачем.
– Ну? – она повернулась передо мной, и серебряные нити на подоле вспыхнули искрами. – Скажи хоть что-нибудь, Сева.
– Скажу, что половине дворца сегодня придётся завидовать молча, – ответил я.
– А второй половине?
– А вторая половина будет завидовать вслух, и это даже лучше.
Лиза рассмеялась, и я впервые за этот длинный день увидел на её щеках румянец.
* * *
Всю дорогу до дворца Лиза теребила перчатку и смотрела мимо меня в окно кареты, на огни набережной.
– Сева, а если я споткнусь на лестнице? – спросила она вдруг. – Прямо у всех на глазах?
– Тогда я тебя поймаю, – ответил я. – И об этом будут говорить дольше, чем о платье.
На площади перед дворцом горели костры, и кучера в тулупах грелись у огня, притопывая валенками по утоптанному снегу.
Грач правил нанятой каретой молча и только у самого подъезда обернулся ко мне с облучка.
– Я тут, барин, у костров постою, – сказал он вполголоса. – Кучера много чего знают.
Окна дворца горели, и Лиза рядом со мной долго разглядывала их, прижавшись к стеклу кареты.
– Отец не соврал, – выдохнула она. – Тысяча свечей.
Лакеи в ливреях распахнули перед нами дверцу, и я повёл Лизу по широкой лестнице, устланной ковром, вместе с потоком гостей. В зале было жарко, пахло воском и духами, и голоса гудели под сводами ровным густым гулом.
– Барон Всеволод Сергеевич Дубровский и Елизавета Павловна Тишкова! – возгласил церемониймейстер у дверей.
Гул вокруг нас стих и сразу же поднялся снова, только теперь говорили уже о нас.
– Тот самый, с купелями…
– Говорят, у него купец помолодел…
– А с ним кто? Дочка какого-то лекаря, кажется.
Лиза шла рядом со мной ровно, глядя прямо перед собой, и только пальцы её на моём локте сжались чуть крепче.
В свете свечей серебряные нити на её платье ожили и пошли мелкими искрами по тёмно-зелёному шёлку. С десяток дам разом обернулись, и кто-то у колонны громко спросил, откуда в январе живая сирень.
Граф Бойков пробился к нам сквозь толпу и пожал мне руку.
– Барон, – сказал он и поклонился Лизе. – Елизавета Павловна, вы произвели фурор, и это ещё мягко сказано. Половина зала уже спорит, из чего сшито ваше платье.
– Из шёлка, Анатолий Васильевич, – ответила Лиза. – И из терпения портнихи.
Бойков рассмеялся от души, и я воспользовался моментом. Открытый лист ещё в гостинице сложил вчетверо и спрятал во внутренний карман, а теперь незаметно вложил его графу в ладонь.
– Взгляните, когда будет минута, – сказал я тихо. – Нашёл у человека, который копал у меня возле купален. Подпись на нём не разобрать.
Граф развернул лист у меня за спиной, пробежал его глазами и убрал за борт фрака.
– Печать настоящая, – сказал он, почти не шевеля губами. – Подпись разберу, дайте мне два дня. И больше никому этот лист не показывайте.
– Не покажу.
– И вот ещё что, барон, – граф понизил голос. – Про вашего купца здесь уже болтают. Обухов, кажется? Весь Саратов знает, что он помолодел, а теперь знает и полстолицы. Здесь улыбаются шире, чем у нас в губернии, только и бьют потом больнее.
У колонны я разглядел грузного старика с багровым лицом, который опирался на трость обеими руками.
– Князь Карамышев, член Государственного совета, – сказал Бойков, проследив за моим взглядом. – Он уже дважды спрашивал меня о вас.
Княгиня Зарецкая подплыла к нам сама, когда Бойков отошёл поздороваться с кем-то из министров.
Было ей лет пятьдесят, бархат на ней лежал тяжёлыми складками, а на шее в три ряда сверкали бриллианты. Рядом с ней шла тоненькая девушка в белом, лет семнадцати, с высокой причёской и осиной талией.
– Барон Дубровский, – княгиня протянула мне руку для поцелуя и тут же подняла лорнет к глазам. – А это, стало быть, ваша невеста.
– Елизавета Павловна, – представил я.
Княгиня оглядела Лизу через лорнет с головы до ног, неторопливо и основательно.
– Какое смелое платье, – сказала она наконец. – В провинции, верно, не знают, что серебро девице до замужества не к лицу.
– В провинции знают, что серебро лечит, – ответила Лиза. – Я целительница. Мне без него никак.
– Целительница, – протянула княгиня. – То есть вы работаете руками.
– Ими самыми, – согласилась Лиза. – Ими же и спасаю. Привычка, конечно. Зато полезная.
Девушка в белом прыснула в веер, и княгиня покосилась на неё так, что та сразу притихла.
– Ваш отец, говорят, служил у покойного графа Озёрова? – продолжила княгиня, растягивая слова. – У того самого, что так внезапно скончался?
– Служил много лет, – ответила Лиза. – И пока служил, граф был здоров.
Лорнет у княгини замер на полпути к глазам, и щёки её под пудрой пошли красными пятнами прямо у меня на виду.
– Мама, а цветы у неё в волосах живые! – вдруг выпалила девушка. – Можно мне понюхать?
– Ксения!
Княжна сникла и опустила глаза, и Лиза посмотрела на неё уже совсем другим взглядом, тем, каким встречала больных у себя в палатах.
Девушка дышала мелко и часто, только верхней частью груди, и губы у неё были белее платья.
– Ваше сиятельство, – сказала Лиза так тихо, что расслышала только княгиня. – Ослабьте дочери шнуровку. Ей нечем дышать.
– Не вам меня учить, милочка, – отрезала княгиня. – Мою дочь лечит доктор Эрдман, тот самый, что открыл на Островах магическую лечебницу.
Доктор тут же возник у неё за плечом, услышав своё имя. Это был высокий мужчина лет сорока, с серебром на висках и ровными белыми зубами, а на цепочке у него поверх жилета покачивался прозрачный кристалл в серебряной оправе.
За ним стоял плотный господин с круглым гладким лицом, в обязательных для здешних мужчин белых перчатках.
Он в точности подходил под описание Сеньки, только плотных господ с круглыми лицами я насчитал бы в этом зале с дюжину, а руки незнакомца скрывали белые перчатки.
– Провинциальные страхи, сударыня, – Эрдман улыбнулся Лизе и коснулся пальцами кристалла на цепочке. – Я сам проверял токи княжны перед балом. Её здоровье в полном порядке.
– Шнуровку вы тоже проверяли своим камнем? – спросила Лиза.
– Шнуровка, сударыня, – забота горничных, а не лекарей.
Потом он повернулся ко мне и слегка наклонил голову.
– Барон Дубровский, если не ошибаюсь? Наслышан о ваших купелях. Вода, прогулки, бессолевые щи. Очень мило, очень по-деревенски.
– Газеты пишут, что вы в столице лечите иначе, – сказал я.
– Газеты пишут правду, – кивнул Эрдман. – Мы лечим будущим, барон. А вы прошлым.
– Зато оно хотя бы известно, чем кончается, господин лекарь.
– Наше будущее тоже известно, – улыбнулся он. – Лучшие семьи столицы им очень довольны.
– Жалобы обычно приходят позже, – ответил я.
Улыбка у Эрдмана не дрогнула, только кристалл на цепочке качнулся сильнее. Княгиня взяла дочь под руку и увела её прочь, и Эрдман со своим спутником двинулся следом.
Ксения на ходу обернулась и посмотрела на сирень у Лизы в волосах с такой тоской, что Лиза закусила губу.
– Её затянули до обморока, – сказала она мне вполголоса. – Сева, она до конца вечера не выдержит.
– Значит, будем рядом, когда не выдержит, – ответил я.
* * *
Лакей нашёл меня через четверть часа и с поклоном передал, что его сиятельство князь Карамышев просит барона в зимний сад.
Лизу одну среди этих людей я оставлять не собирался, поэтому взял её с собой.
Зимний сад тянулся за колоннадой, под стеклянным куполом, и там пахло влажной землёй и цветущими апельсинами. После каменной столицы, где земля едва отзывалась из-под мостовой, я наконец вдохнул полной грудью.
Пальмы в кадках дышали живо и ровно. Я коснулся пальцами ближнего ствола и взял у него капельку силы, совсем немного, чтобы дерево не заметило.
– Ты что делаешь? – шёпотом спросила Лиза, заметив мою руку на стволе.
– Обедаю, – ответил я так же тихо. – В этом городе живое растёт только в кадках.
Князь Карамышев сидел на скамье под пальмой, вытянув перед собой ногу в мягкой туфле, и обеими руками держал трость. Пальцы у него на набалдашнике распухли в суставах и побагровели.
– Барон, – сказал он без всяких предисловий. – Мне семьдесят три года. У меня подагра и сердце, которое лейб-медик каждое утро слушает с кислым лицом. Мне сказали, у вас в купели купец помолодел лет на десять.
– Вам сказали неправду.
– А Эрдман обещает мне те же десять лет за курс своих стекляшек, – князь постучал тростью по плитам. – И берёт за это как за имение. Вот я и думаю, у кого покупать.
– У Эрдмана не покупайте, – сказал я.
– Отчего же?
– Оттого, что лет ни у кого не покупают. Их можно только у кого-нибудь забрать.
Карамышев прищурился и помолчал, разглядывая меня из-под седых бровей.
– Философствуете, барон, – сказал он наконец. – А мне философия ни к чему. У меня внучка весной родит первенца, и я хочу подержать его на руках. Хотя бы раз.
Голос у старика на последних словах сел, и он сердито откашлялся в кулак.
– А купец ваш? – спросил он уже прежним тоном. – Тоже философия?
– Купец мой бросил соль, наливку и кулебяки, – ответил я. – Румянец у него от прогулок, а живот ушёл от бессолевого стола. От такого лечения люди молодеют сильнее, чем от любой воды.
Князь хмыкнул, и щёки у него затряслись.
– А бургундское? – спросил он с подозрением. – Его тоже бросить прикажете?
– Его первым, – вмешалась Лиза.
Она достала из ридикюля маленькую склянку с притёртой пробкой и протянула князю.
– Это отвар из сабельника, – пояснила она. – Его мой отец готовит для подагриков. Пейте по ложке натощак, а бургундское отдайте лакеям. Через месяц пальцы у вас разогнутся, и до весны вы доживёте с запасом.
Карамышев взял склянку, повертел её в распухших пальцах и вдруг расхохотался так, что из-за пальмы выглянул испуганный лакей.
– Вот это по-нашему! – выдохнул он, утирая глаза. – Хоть кто-то во дворце не обещает мне вечной молодости. Невеста у вас, барон, дельнее вас самого.
– Это я знаю, – ответил я.
Князь спрятал склянку в карман, тяжело поднялся с моей помощью и опёрся на трость. Улыбка с его лица ушла в одно мгновение.
– Только запомните, барон, – сказал он негромко. – Сегодня у вас спросил я. Завтра вас найдут те, кто спрашивать не станет. В этом городе чудеса принадлежат казне.
Он кивнул нам и захромал к колоннаде, постукивая тростью по плитам.
Если про Обухова болтают у колонн императорского дворца, значит, до казны этот слух дойдёт раньше, чем я вернусь домой.
В девятом часу распахнули двери большого зала, и гости встали полукругом у помоста, где на подставке стояла глиняная чаша с землёй.
Государя я увидел только издали, над головами, когда он вышел к чаше и зачерпнул из мешочка горсть зерна. Зерно он бросил в землю, повторяя то, что когда-то сделал сам Житень.
Весь зал разом приложил руки к груди, и стало так тихо, что я слышал, как потрескивают фитили тысячи свечей.
На хорах негромко запели славу Житеню, и пламя свечей дрогнуло от общего вздоха.
За моей спиной что-то зашуршало, и Лиза вдруг отняла руку от груди.
Княжна Зарецкая оседала на паркет, медленно, в пене белых юбок, и княгиня едва успела подхватить её под локоть.
Эрдман первым опустился возле неё на колени. Он сорвал с цепочки кристалл и положил его княжне на грудь, прямо на кружево.
– Тише, господа, – сказал он негромко. – Артефакт восстановит токи.
Кристалл у неё на груди засветился бледным голубоватым светом. Прошла секунда, потом ещё одна, и ничего не изменилось.
Губы у княжны посинели, и грудь под тугим корсетом едва приподнималась.
– Генрих Густавович! – выдохнула княгиня, и голос у неё сорвался на визг.
Лиза уже стояла на коленях с другой стороны.
– Это шнуровка, – сказала она. – Её надо распустить, сейчас же.
– Здесь? Посреди обряда? – Эрдман вскинул на неё глаза. – Вы в своём уме, сударыня? Это моя пациентка, и я не позволю.
– Тогда спасайте её сами, – ответила Лиза, не поднимая головы. – Минута у вас ещё есть.
Эрдман снова положил ладонь на кристалл, и тот засветился ярче, только я видел, что княжна от этого не задышала.
Распустить шнуровку на княжне посреди зала, на глазах у государя, значило устроить скандал, о котором столица будет судачить до следующего Житенева дня. Дождаться конца обряда значило через минуту хоронить девушку.
Я встал над княжной спиной к помосту и раскинул полы сюртука, закрывая её от сотен глаз.
– Барон, вы стоите спиной к государю! – прошипел у меня над ухом седой сановник со звездой на груди. – Это оскорбление обряда!
– Ничего, переживёт, ваше превосходительство, – ответил я, не оборачиваясь. – А она может и не пережить.
– Дамы, встаньте кругом, – сказал я негромко, но так, что меня услышали. – Плечом к плечу.
Две пожилые дамы переглянулись и шагнули ко мне первыми. За ними подтянулись остальные, и через мгновение вокруг княжны сомкнулась стена из шёлка и бархата.
Лиза сунула руку мне в карман, вытащила мой перочинный нож и раскрыла его одним движением.
– Держите ей голову, ваше сиятельство, – велела Лиза.
Княгиня Зарецкая, которая полчаса назад называла Лизу милочкой, опустилась на колени в своём тяжёлом бархате и послушно взяла дочь за виски.
Лиза перевернула княжну на бок и полоснула ножом по шнуровке на спине. Шнурки один за другим лопались под лезвием, и после четвёртого щелчка княжна со всхлипом втянула воздух.
Потом она закашлялась и вдохнула ещё раз, глубже, и я увидел, как синева медленно сходит у неё с губ.
Лиза положила ладонь ей под ключицу и влила немного своей силы. Щёки у княжны порозовели, и вскоре она открыла глаза и посмотрела на меня.
– Мама? – прошептала она. – Мама, я упала?
– Лежи, лежи, Ксюша, – ответила княгиня, и подбородок у неё задрожал.
На хорах тем временем допели последний стих, и обряд закончился своим чередом. Дамы понемногу разошлись, и в зал снова хлынули голоса, только теперь все они говорили об одном.
– Корсет разрезали! Посреди обряда!
– Зато девочка жива, Марья Петровна. Вы бы предпочли наоборот?
Кристалл слетел на паркет ещё тогда, когда Лиза переворачивала княжну, и теперь я поднял его раньше Эрдмана.
Он оказался тёплым и сразу потянул тепло из моих пальцев, ровно и жадно. Под браслетом тут же заныло знакомым холодом.
Я перевернул камень в ладони и поднёс оправу к свечам. На серебре, с исподней стороны, был выбит круг, а в круге две линии, сходящиеся под углом.
– Артефакт как раз начал действовать, – сказал Эрдман, поднимаясь с колен и отряхивая брюки. – Ещё минута, и токи пришли бы в равновесие.
– Ещё минута, и вы бы заказывали по княжне похоронный ритуал, – ответил я.
Вокруг нас кто-то охнул, и зашелестели веера.
Эрдман побагровел до самых ушей и протянул ко мне руку.
– Верните, барон. Это работа лучших мастеров столицы.
Я прислушался к нему чутьём, пока он стоял с протянутой рукой. Сердце у лекаря частило от злости, и никакой завесы на нём не было. Этот человек сам не знал, что носит на цепочке.
– Осторожнее с ним, господин лекарь, – сказал я. – Этот камень не даёт, он берёт.
Эрдман фыркнул, и тут из-за его плеча шагнул ко мне его ассистент, тот самый плотный господин.
– Позвольте, барон, – сказал он и стянул с правой руки белую перчатку. – Генрих Густавович очень дорожит этой вещью.
На пальце у него блеснул перстень с синим камнем, крупным, с голубиное яйцо.
Улыбался он мне приветливо, по-приятельски, ничем не выдавая, что третьего дня нанимал в трактире у Сенной вора для моей невесты.
Я коснулся его чутьём, и сердце читалось смутно, словно сквозь плёнку. Такую же завесу я видел у Ржевуцкого у ключа.
Оставить у себя чужую вещь на глазах государя значило прослыть вором и перечеркнуть всё, что Лиза сейчас сделала для княжны. Пришлось вложить кристалл в протянутую ладонь, и пальцы господина сомкнулись на нём мягко, по-хозяйски.




























