444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Цена вечности (СИ) » Текст книги (страница 14)
Цена вечности (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Цена вечности (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

– Она отдаст нам все души так же, как она отдала одну душу, – ответил я. – Сделкой.

Лиза перевела взгляд с меня на Гладышева и обратно.

– Одну? – переспросила она. – Кому, Сева? О чём ты говоришь?

Гладышев приподнялся на подушке и сощурился в мою сторону, потому что очки его так и остались на табурете в подвале у Ласкина.

– Говорите, голубчик, – сказал он тихо. – Теперь уже можно.

Я сел на край кровати и какое-то время собирался с мыслями. Об этом я до сих пор не рассказывал никому, кроме старика, деда и Аникея.

– Мне, – сказал я. – Когда я поднял камни с пепелища Тумалинской твари, они заговорили со мной. Обещали бессмертие. Я отказался вслух, но сделка всё равно состоялась, только по частям. Мне дали силу и чужие лекарские знания, а в уплату поселили у меня в голове чужую душу.

– Чью? – одними губами спросила Лиза.

– Вельского. Того самого, которого ты видела в липовом теле.

Лиза долго молчала, и её рука на столе сжалась в кулак. Браслет у меня на запястье заныл глухо и тяжело.

– Несколько месяцев он прожил у меня в голове, – продолжил я. – Видел моими глазами и лечил моими руками. Тимофей Петрович опознал его по ответам и по почерку. Вельский писал моей левой рукой – своим старым почерком, с ятями. А выгнал его из меня Аникей.

– Дозы, – вдруг сказала Лиза. – Ты называл мне дозировки, которым тебя нигде не учили. И травы, которых в здешних книгах нет. Я думала, у тебя от деда остались такие записи.

– Это были его знания, – ответил я.

Потом она поднялась, отошла к окну и встала там спиной к нам. Данила на всякий случай подвинул стул ближе к двери.

– Полгода, – сказала она стеклу. – Полгода я лечила вас обоих и даже не знала об этом.

– Я боялся, что ты начнёшь искать его у меня в глазах.

Она вернулась от окна к кровати и взяла меня за руку так крепко, что у меня заныли пальцы.

– Ты обещал ничего от меня не прятать, – сказала она. – Больше так не делай.

– Даю слово.

– А сейчас? – Лиза так и не выпустила моей руки. – Сейчас в тебе кто-нибудь есть?

– Только я. Дед по ночам заглядывал, проверял, не храплю ли я чужим храпом.

– Аникей своё дело знает, голубушка, – подал голос Гладышев. – Если уж он выгнал, то выгнал насовсем.

– Это я и по браслету чувствую, – ответила Лиза и впервые за весь разговор слабо улыбнулась.

Виктор у двери хмыкнул в кулак и покачал головой.

– А я-то думал, ты науку у его голема перенял, пока он у тебя в подвале сидел, – сказал он.

– Книжками такого не наберёшь, – вздохнул Гладышев. – Я вам тогда сказал, голубчик: для него вы не квартира, а дворец. Тварь до сих пор так думает.

– Вот на дворец она и клюнет, – ответил я.

Все в комнате смотрели на меня, и дальше я говорил уже для всех.

– Камни давно хотят заполучить меня, – сказал я. – Сегодня в лечебнице они узнали меня раньше, чем я их увидел. Я дам им начать сделку. Пусть тварь решит, что я наконец согласился. Только всё, что она станет вливать в меня, я пропущу через себя в землю.

– Это как, Всеволод Сергеевич? – спросил Данила.

– Лиза видела, как это было у Истока. Через Ярину тогда пошло больше силы, чем она могла удержать, и лишнее она сбросила вниз, в подземные ходы. Здесь будет то же самое, только вместо силы пойдут души.

– А земля их возьмёт? – Лиза нахмурилась.

– Возьмёт, – сказал Гладышев с подушки. – Я сам слышал от Аникея. «Земля наши души порождает, она наши души и забирает». При мне он отпустил Вельского, и душа ушла сквозь половицы вниз. Я стоял в двух шагах.

– А если тварь войдёт и назад не выйдет? – спросил Виктор.

– Для этого мне и нужна Лиза.

Я поднял руку и показал ей своё запястье с браслетом.

– Дед говорил, что эти побрякушки работают в обе стороны и навсегда, – сказал я. – Если я начну забывать, кто я такой, ты почувствуешь это первой. Тогда тяни меня по этой нити обратно.

– Как тянуть? – Лиза подалась ко мне.

– Как тянут из полыньи. За руку, и не отпускать, что бы я ни говорил.

– Не отпущу.

Виктор оттолкнулся плечом от косяка и сложил руки на груди.

– Что для этого нужно, Сева?

– Три вещи, – ответил я. – Камни у меня в руках. Глубокая живая земля с водой внизу, а в этом городе такая есть только на Островах. И время.

– А со временем что?

– Его меньше, чем хотелось бы.

– Ладно, – Виктор потёр подбородок. – А нам там что делать? Стоять и смотреть, как тебя тварь жуёт?

– Работа найдётся каждому. Ты вскроешь пол до живой земли. Из каменного погреба душам уходить некуда.

– Вскрою. Хоть до самой реки.

– Ты, Данила, пойдёшь со светом, – я повернулся к парню. – У Ласкина могут найтись свои тени, а против тени лучше твоего огня ничего нет. И жилы в стенах выжжешь, когда я скажу.

– Выжгу, Всеволод Сергеевич! Все до одной!

– Только когда скажу. Грач поставит купол над спящими. Когда тварь начнёт рваться наружу, сначала она ударит по тем, кто ближе.

– А я, барин, по тени пойду, – отозвался от портьеры Сенька. – Куда пошлёте.

Гладышев перебирал пальцами край покрывала и смотрел на меня поверх несуществующих очков.

– А мне в вашем плане что делать, голубчик? – спросил он. – Ипполит Маркович обещал, что без него я долго не протяну. Это ведь он про меня, я не дурак.

– Про вас, – спорить я не стал. – Из вас выпили столько жизненной силы, что сердце сейчас держится на моей. Хватит её дня на два. Капсула Ласкина вернула бы вам годы, а без неё вам осталось немного.

– Значит, умру стариком, как положено, – Гладышев даже улыбнулся. – Я и так зажился, голубчик.

– Нет. Если я правильно понял, то всё, что из вас вытянули, должно быть там же, у камней. Мёртвых я попробую отпустить в землю, а у живых – вернуть то, что забрали. И вам тоже, Тимофей Петрович. Своё, не чужое.

Старик долго смотрел на меня, и губы его вздрагивали.

– Своё, – повторил он шёпотом.

Сенька всё это время молча стоял у портьеры, и я видел, как тень у него под ногами сжималась всё сильнее.

– Барин, – сказал он вдруг. – А баба та, внизу, что про сынка спрашивала…

– Митенька, – ответил я. – Пять лет.

– Мальца, видать, у неё отдельно забрали, – Сенька поскрёб затылок. – Я про такое слыхал, ещё когда под мостом ночевал. Дозвольте сбегать, барин. Я знаю, у кого спросить.

– Ночью?

– А когда ж ещё? Днём мальчишки по делам разбегаются, их не сыщешь.

– Сбежит, – буркнул Виктор.

– Не сбежит, – сказал я. – У него сирень под воротником.

– Да куда я от неё денусь, – Сенька тронул воротник и поморщился. – Колется, зараза.

Тень у портьеры качнулась и ушла под подоконник. Через минуту сирень отозвалась мне уже со двора, а потом из переулка за гостиницей.

* * *

К утру Лиза задремала в кресле, так и не выпустив запястья Гладышева. Данила спал на полу у двери, подложив под голову свёрнутый сюртук.

Пульс у старика я проверял каждый час, и к рассвету он выровнялся и окреп. Левая рука у меня самого за ночь отошла, только кончики пальцев ещё покалывало.

Сенька так и не вернулся, и сирень под его воротником изредка отзывалась мне то с одного конца города, то с другого.

Коридорный принёс газеты, и в «Утреннем курьере» на четвёртой странице я нашёл короткую заметку, которую автор не решился подписать. Называлась она «Чьи камни греют столицу», и про бедную палату там было лишь то, что нам позволили увидеть, зато между строк читалось куда больше.

Около девяти в дверь постучали, и на пороге я увидел рябого коридорного в зелёной жилетке. За его спиной ждал пристав в шинели с бобровым воротником, а рядом с ним я заметил Эрдмана в распахнутом пальто.

– Барон Дубровский? – пристав сверился с бумагой. – Пристав здешней части. Имею жалобу от управляющего лечебницей господина Ласкина. Вчера из лечебницы похищен больной, профессор Гладышев. По показаниям санитаров, он был в беспамятстве и ходить не мог.

– Похищен? – переспросил я.

– Именно так-с. Имею предписание вернуть больного под надзор лекаря. Господин лекарь приехал для освидетельствования.

Эрдман смотрел мимо меня, в коридор, и мял в руках шляпу.

– Пустая формальность, барон, – выговорил он. – Не более того.

За моей спиной скрипнула кровать, и в дверях спальни показался Гладышев в моём халате, из-под которого торчали голые щиколотки.

– Похищенный – это я, господин пристав, – сказал он. – Ушёл я по своей воле. Ногами.

Пристав опустил бумагу и посмотрел на старика поверх неё.

– Санитары показывают, что вы лежали без памяти и подняться не могли.

– Лежал. А теперь стою. Чудеса, господин пристав. Говорят, в вашем городе они принадлежат казне, а мне вот одно досталось даром.

– Жалоба подана по всей форме, – пристав постучал пальцем по бумаге. – Я обязан по ней действовать.

– Профессор Гладышев – свободный человек и сам решает, где ему лечиться, – сказал я. – Или в столице больных теперь держат под замком?

– Под замком не держат, ваше благородие. Однако больной в беспамятстве решать за себя не может.

– Так разве я похож на беспамятного? – обиделся Гладышев.

Данила за моей спиной поперхнулся смешком и закашлялся в кулак. Пристав покосился на него через плечо, но промолчал.

– Господин управляющий просил передать вам на словах, профессор, – сказал он, заглянув в бумагу. – Лечебница готова продолжить ваше лечение за свой счёт. Полный курс, как вам было обещано.

Гладышев посмотрел на свои худые руки, и кадык на его шее дёрнулся вверх и вниз. Молчал он так долго, что пристав успел дважды кашлянуть.

– Передайте Ипполиту Марковичу, – сказал старик наконец, – что чужих лет я больше не беру.

– Каких это чужих? – пристав нахмурился. – Что именно передать?

– Слово в слово. Он поймёт.

Полицейский вздохнул и повернулся к Эрдману, поправляя портупею.

– Освидетельствуйте, господин лекарь. Если больной в бреду, я обязан его вернуть.

Эрдман нехотя прошёл в спальню, усадил старика на кровать и взял его за запястье. Считал он долго, шевеля губами, а потом заглянул Гладышеву в глаза и оттянул ему нижнее веко.

– Поднимите глаза, Генрих Густавович, – попросил Гладышев. – Очки мои остались у вас внизу, на табурете, а я хочу видеть ваше лицо.

– Дышите глубже, профессор, – буркнул Эрдман, не поднимая глаз.

– Дышу, Генрих Густавович. Пока ещё дышу.

– Пульс как у очень старого человека, – сказала Лиза из кресла. – Ночью я считала его каждый час.

Наконец лекарь выпустил запястье старика и медленно выпрямился во весь рост. Шляпу он по-прежнему держал в руке, и она мелко дрожала.

– Это не горячка, – сказал он тихо. – И не бред. Это истощение, господин пристав. Из человека вытягивали жизнь, причём жадно.

– Так подпишете или нет?

– Нет.

Он сложил бумагу вчетверо и сунул её за обшлаг шинели.

– Без подписи лекаря дела я не заведу, – сказал он. – Честь имею, господа.

Рябой коридорный ушёл за ним следом, оглядываясь на меня через плечо до самой лестницы. Эрдман остался стоять посреди гостиной со шляпой в руке, и я понял, что уходить он не собирается.

– Барон, – сказал он наконец. – Что вы видели в моей капсуле?

– Я видел, как умирали ваши апельсины.

Эрдман вздрогнул и опустился на стул у двери, не глядя, куда садится.

– Им сорок лет, – выговорил он. – Их сажал ещё старый граф, хозяин дачи. Утром садовник выкопал одно дерево и показал мне корни. Сухие, барон. Сухие, будто солома, а ведь вчера утром они были ещё живые.

– Капсула берёт силу у того, что ближе, – сказал я. – Вчера ближе всех стояли деревья. А внизу ближе всех лежат люди.

– Ипполит Маркович говорил, что внизу лихорадочные. – Эрдман провёл ладонью по лицу. – Сам я туда ни разу не спускался. Он уверял, что мне незачем рисковать. Я ему верил, барон. Он давно ведёт моё хозяйство.

– Где он держит камни ночью?

– Внизу, – Эрдман поднял на меня глаза. – Вчера вечером он вынул ящик с камнями из постамента и унёс его на ночь в погреб. Говорит, заряжает кристаллы для аптек. Сегодня с утра их начали продавать.

– Кто ещё бывает у Ласкина?

– Наш попечитель, Юлиан Казимирович. Из Учёного комитета лесного департамента. Приезжает раз в неделю, всегда к ночи.

Про визиты господина с бородкой я знал ещё от Гладышева, а вот попечителем лечебницы Ржевуцкий оказался для меня новостью. Этой зимой он ушёл от меня через раму прямо от моего ключа. Конкурентами организации тут, выходит, и не пахло.

– Барон, я двадцать лет лечу людей, – голос у Эрдмана сорвался. – Неужели все эти годы я…

– Лечили вы, Генрих Густавович, – ответил я. – Убивали другие. Теперь вы хотя бы знаете, кто.

Эрдман ушёл от нас, так и не надев шляпы. Едва за ним закрылась дверь, лакей в графской ливрее принёс мне записку от Бойкова.

Писал граф явно второпях, и строчки в записке съезжали к правому краю.

– Что пишет граф? – Лиза подошла ближе.

– Он разобрал подпись на открытом листе. Пишет, что дело куда хуже, чем он думал.

– И чья же там подпись?

– Бумаге он её не доверил. Обещает приехать завтра утром и сказать сам.

* * *

К полудню я привёз Лизу к аптеке у Сенной, и очередь к дверям растянулась уже на полквартала.

Стояли в ней писари в потёртых шинелях и вдовы в чёрных платках. Чуть впереди нас переминался отставной унтер с медалью на груди.

Над дверью я прочёл свежую вывеску «Кристаллы доктора Эрдмана. Годы жизни для всякого сословия», а под ней мелом была выведена цена – двадцать пять рублей.

– Вы, барин, тоже за годами? – спросила меня старушка в штопаном салопе, стоявшая перед нами.

– Посмотреть пришёл, – ответил я.

– А я вот за годами, – она похлопала по ридикюлю. – С осени копила, по гривеннику откладывала. Я, барин, шью по господам. Внук у меня по весне женится, хочу дожить да поплясать у него на свадьбе.

– А сердце как? – спросила Лиза.

– Шалит, милая. Лекарь сказал, до весны не загадывать.

Отставной унтер заметил, что я разглядываю его медаль, и подкрутил седой ус.

– Я, ваше благородие, тридцать лет под ружьём отходил, – сообщил он. – Ноги нынче не держат. Хочу на старости лет хоть по улице без палки пройтись. Сказывают, после кристалла и палка ни к чему.

– Сказывают, – повторил я.

Очередь продвигалась медленно, и в аптеку я вошёл с Лизой следом за старушкой. Провизор в белом фартуке брал деньги, выдавал кристалл величиной с лесной орех и велел прижать его к груди, поближе к сердцу.

Я перешёл на второе зрение и разглядел в каждом кристалле на подносе зелёную искру, крошечную и живую. Искры шевелились, и все до одной тянулись к людям у прилавка.

Старушка отсчитала двадцать пять рублей мелочью и ассигнациями и прижала свой кристалл к груди обеими руками. Я видел, как искра выскользнула из кристалла, прошла сквозь одежду и ушла к самому сердцу.

От её сердца тут же протянулась тонкая зелёная нить, и я проследил её взглядом до стены, за которой далеко на севере лежали Острова.

– Ох, батюшки, – выдохнула старушка и выпрямилась. – Отпустило! Спину отпустило, барин!

Очередь за нами загудела, и кто-то в хвосте громко помянул Житеня.

– Сева, – Лиза вцепилась мне в рукав. – Что ты видишь?

– Тварь, – сказал я вполголоса. – По кусочку в каждом. Вот как вестник выходит на волю. Ласкин ему нужен, только чтобы продавать. Ему нужны тысячи таких, как она, – кивнул я на старушку.

– Надо её остановить.

– И что мы ей скажем? Что в купленном ею кристалле сидит кусок твари из губернской пещеры? Вчера над этим смеялся весь зимний сад.

Лиза закусила губу и медленно отпустила мой рукав.

– К вечеру вторую сотню продадим, – похвастался провизор, пересчитывая ассигнации. – А завтра с утра с Островов привезут ещё.

– А если кристалл не поможет? – спросила его Лиза.

– Помогает всем, сударыня. Только через месяц надобно взять второй. Годы, они ведь тоже выдыхаются.

Она посмотрела на меня, и я не стал ничего говорить. Генерал, которого мы вчера видели в зимнем саду, тоже приезжал сюда каждый месяц. Только ему говорили, что больше не придется. Значит, врали.

– Мне один, – сказал я и выложил на прилавок деньги.

– Прижмите к сердцу, ваше благородие.

– Дома прижму.

Кристалл лёг мне на ладонь поверх перчатки, и искра внутри сразу метнулась к моему запястью. Синева под браслетом ответила ей холодом, и пальцы левой руки онемели до самых ногтей.

Старушка-швея прошла мимо нас к выходу легко, почти вприпрыжку, и у дверей помахала мне рукой. Я кивнул ей в ответ и сжал кристалл в кулаке.

На крыльце аптеки нас окликнул давешний старый служака. Палку свою он нёс под мышкой и шагал по снегу, высоко поднимая колени.

– Ваше благородие! – крикнул он мне. – Глядите, без палки иду! Десять лет такого не было!

Вторым зрением я различил зелень под его медалью, и от неё к Островам тянулась такая же зелёная нить.

– Рад за тебя, служивый, – сказал я.

Унтер козырнул мне и зашагал вдоль очереди, нарочно задирая ноги повыше, чтобы видели все.

– Сева, он ведь счастлив, – тихо сказала Лиза.

– Счастлив, пока тварь в нём сыта. Через месяц ему понадобится второй кристалл, а потом и третий. Иначе тварь его и пожрёт.

– Сегодня ночью? – Лиза подняла на меня глаза.

– Сегодня ночью. К завтрашнему вечеру таких будет тысяча.

– Тогда я иду с тобой.

– Без тебя и затевать нечего.

* * *

Сенька ждал нас в моей спальне на подоконнике, продрогший до синевы, и ухмылялся во весь рот.

– Нашёл, барин, – сказал он вместо приветствия.

– Рассказывай.

– Мальчишки с Островов всё знают, – Сенька спрыгнул с подоконника. – Мальца рыжий, кучер ихний, прямо у ворот из фургона вынул. Матери сказал, что детей у них держат в особой палате, на казённых харчах. Только палата та в каморке под зимним садом. Дворникова дочка вчера видела мальца в окошке у самой земли, за решёткой. Сидит, говорит, смирный и всё мамку зовёт.

Лиза прижала ладонь ко рту и отвернулась к окну.

– Это что ж выходит, – Виктор нахмурился. – Мальца у матери прямо у ворот отняли?

– Не отняли, дядя, – Сенька мотнул головой. – Сама отдала, ей особую палату посулили. Кто ж от такого откажется, когда дома шаром покати.

– А мать его даже не помнит, – тихо сказала Лиза, не оборачиваясь. – Ласкин одним касанием вычеркнул сына из её памяти.

– Вспомнит, – ответил я. – Когда камни отпустят всё, что взяли, Ласкину нечем будет держать чужую память. А теперь говори, как туда пройти.

– Дорога есть, – Сенька оживился. – Погреба под дачей к самой реке выходят. Там у воды арка, кирпичом заложенная. Раньше, говорят, в неё бочки с лодок закатывали. Лёд нынче толстый, хоть на тройке езжай.

– Мальца через тень не неси, – сказал я. – Профессор у тебя в тени едва не замёрз, а ребёнок и вовсе не выдержит.

– Понял, барин, – Сенька перестал ухмыляться. – На руках его вынесу. Сам на улице рос, знаю, каково мальцу одному. Вытащу, хоть с вами, хоть без вас.

– Со мной, – ответил я.

Сенька кивнул и уставился в стену, и я заметил, как он украдкой вытер нос рукавом.

– Я, барин, мамку свою и не помню вовсе, – буркнул он. – Пусть хоть этот свою помнит.

Купленный кристалл я завернул в платок и запер в ящике стола в спальне, подальше от нас с Лизой.

Записку княгине Зарецкой я отправил ещё утром, сразу после ухода пристава. Ответ пришёл к трём часам на той же голубой бумаге и оказался короче вчерашнего письма.

– Везите, – прочла Лиза вслух и подняла на меня глаза. – Пусть кто-нибудь попробует войти в мой дом без приглашения. Так и написано, Сева.

Карета с гербом Зарецких подошла к чёрному ходу в сумерках. Гладышев в моей шубе поверх халата спускался по лестнице сам, держась за локоть Виктора, и на каждой ступеньке ворчал, что под руку водят одних невест.

У дверцы кареты он остановился и поманил меня пальцем.

– Голубчик, – сказал он. – Слепки эти не злые. Они просто застряли. Аникей говорил, что душу держит незавершённое дело. Дайте им понять, что дело их кончено, тогда они пойдут сами.

– Как же им это растолковать?

– Не знаю, – старик развёл руками. – Я физиолог, голубчик, а не изгоняющий. Только вы ведь как-то договариваетесь со своим лесом. Договоритесь и с ними. Тем более здесь их камни вынужденно держат, должно быть попроще чем с призраками.

Лиза поправила на нём шарф и застегнула верхнюю пуговицу шубы.

– Тимофей Петрович, у княгини пейте бульон, – сказала она строго. – Никакой наливки.

– Голубушка, говорят, наливка у Зарецких отменная.

– Бульон.

– Вот так всю жизнь, – пожаловался мне старик. – Только соберёшься пожить, а тебе бульон.

Виктор подсадил его в карету, и старик крикнул мне уже из окошка.

– И очки мои там поищите! На табурете у койки. Без очков у княгини мне и газету не прочесть.

Грач вернулся с конюшни к ужину и доложил, что рыжий снова крутился у ворот гостиницы.

– Сказал ему, как вы утром велели, барин, – Грач ухмыльнулся в усы. – Барин, мол, передумал и нынче ночным поездом едет домой, вещи уже на вокзал свезли. Рыжий аж в лице переменился. Сунул мне золотой и побёг.

– Куда побежал?

– Известно куда. К своим. – Грач подбросил монету на ладони. – Золотой я, барин, в общую кассу сдам. Это уже третий. Скоро на них лошадь купим.

Данила весь вечер просидел за столом и запирал свой огонь в шары, перекатывая каждый между ладонями. К ночи готовых шаров набралось шесть, и каждый светился изнутри ровным белым светом.

– На четыре часа хватит, – сказал он с гордостью. – А если кинуть с размаху, рванёт так, что на том берегу услышат.

– Кидать будешь только по моему слову, – напомнил я.

– Само собой, Всеволод Сергеевич.

Поздно вечером мы с Лизой остались в гостиной одни. Она села рядом со мной на диван и протянула мне руку с браслетом.

– Давай попробуем, – сказала она.

Я закрыл глаза и ушёл в себя поглубже, туда, где прежде сидел Вельский. Браслет на запястье потеплел, и меня сильно и уверенно потянуло наверх, к её голосу.

– Чувствуешь? – шепнула Лиза.

– Чувствую. Только тяни сильнее, когда придёт время. Тварь будет тянуть в другую сторону.

– Сева… – Лиза помолчала. – А если ты забудешь, как меня зовут?

– Тогда напомни. Громко.

– Я тебе так напомню, что весь Остров услышит.

* * *

Реку покрывал толстый, заметённый снегом лёд, и я шёл по нему за Сенькой, повторяя его следы.

Лиза шла рядом, держась за мой локоть, и браслеты у нас на запястьях молчали. Виктор шагал последним и то и дело оглядывался на тёмный берег.

Грач держал наготове свой бронзовый жезл и шёл неслышно. Данила прятал огонёк в кулаке, и сквозь пальцы у него пробивался розоватый свет.

– Держит лёд? – шепнула Лиза.

– Держит, – ответил Виктор, не сводя глаз с берега. – Под нами дно близко, я его ногами слышу.

– Всеволод Сергеевич, – Данила догнал меня. – А если там темно будет, мне свет пускать?

– Только когда скажу. Темнота там может оказаться нашей.

Старые дубы на Островах отозвались мне ещё с середины реки. Земля под ними дышала глубоко и сонно. Я чувствовал её даже сквозь лёд, но силы она мне не давала – здесь приходилось рассчитывать только на свой запас.

Арку у самой воды я разглядел не сразу. Её заложили кирпичом лет тридцать назад, а то и больше, и снег намело на кладку до половины.

– Ломать шумно будет, – шепнул Виктор, ощупывая кирпичи. – Раствор старый, а держит крепко.

– Ломать не будем, – ответил я. – Попросим.

Я положил ладонь на мёрзлый берег рядом с аркой и позвал ближний дуб. Корни его прошли под кладкой, поднялись изнутри и бережно, по одному, вытолкнули кирпичи наружу, в снег.

– Стереги выход, – сказал я Грачу. – Начнётся – позову.

– Постою, барин, – Грач встал сбоку от проёма и поднял жезл. – Если что, свистну. А позовёте, так накрою спящих куполом, что и мышь мимо не проскочит.

За аркой начинался низкий сводчатый ход, и пахло в нём сыростью и старым вином. Сенька скользнул тенью вперёд, и через десяток шагов из темноты донёсся его шёпот.

– Барин, тут светло. Сами гляньте.

Ход вывел нас в длинный погреб под низкими сводами.

На винных стойках рядами лежали такие же кристаллы, что и в аптеке, и я насчитал несколько сотен. Все до одного они тлели изнутри бледной зеленью.

Посреди погреба на дубовой бочке стоял тот самый выдвижной ящик из постамента. Зелёный свет поднимался из него ровным столбом до самого свода.

Вторым зрением я увидел, что из-под свода, оттуда, где над нами лежала палата для бедных, в погреб спускаются серые нити. Все они сходились к ящику, и по каждой медленно стекала чужая жизнь. От камней к каждому кристаллу на стойках тянулась своя светлая жилка.

В полу у дальней стены темнел колодец с чёрной водой, которая была неподвижной и гладкой, как стекло. Туда, вниз, уходили жилы из стен, те самые, что я видел в палате под свежей побелкой.

Виктор присел на корточки и приложил ладонь к каменным плитам пола.

– Пол тонкий, Сева, – шепнул он. – Под плитами кладка в два кирпича, а дальше ил да вода. Вскрою, только скажи.

Лиза первой заметила нишу в стене, а в ней кровать, сколоченную из бочарных досок. Под самым сводом ниши я разглядел зарешёченное окошко на уровне земли.

На кровати, свернувшись под казённым одеялом, спал мальчик лет пяти. На его груди я увидел кристалл, от которого в стену уходила серая нить.

– Митенька, – шепнула Лиза и опустилась рядом на колени.

Она сняла кристалл с груди мальчика и отбросила в сторону.

Мальчик глубоко и длинно вздохнул во сне, и щёки его слабо порозовели.

Сенька встал у Лизы за спиной и смотрел на мальчишку не мигая. Тень у его ног впервые за всё время лежала смирно.

– Барин, дозвольте, я его прямо сейчас вынесу, – шепнул он. – Пока все спят.

– Погоди, – ответил я. – Сперва поглядим, кто тут ещё не спит.

И тут я понял: камни почуяли меня гораздо раньше. Зелёный столб над ящиком дрогнул и качнулся в мою сторону, и синева под браслетом рванулась от запястья к плечу.

Левую руку мне свело от плеча до кисти, и пальцы перестали слушаться.

Из глубины камней ко мне потянулось чужое сознание. Я узнал его сразу: тот же голос однажды уже обещал мне вечность.

– Добрый вечер, барон, – сказали из-за стоек с кристаллами.

Ласкин вышел к нам с лампой в руке, и следом из темноты появились двое санитаров в серых халатах. Лампу он поставил на бочку и медленно, палец за пальцем, стянул перчатку с правой руки.

– Ваш кучер шепнул моему, что вы уезжаете ночным поездом, – сказал он. – Я почти поверил. Только камни кучерам не верят. Они почуяли вас ещё на льду, барон. Они вас ждали.

– Сколько кристаллов вы продали за день? – спросил я.

– Двести тридцать, – Ласкин даже не задумался. – Завтра продадим тысячу. Люди хотят жить, барон, и платят за это охотно. Вы ведь и сами торгуете своей водой.

– Моя вода никого не ест.

– Пока не ест, – мягко поправил он. – Барышню с мальчиком я, пожалуй, отпущу. Они мне ни к чему.

– Я пришёл за своим, Ипполит Маркович.

– За своим? – Ласкин улыбнулся мне приветливо, по-приятельски. – Здесь всё моё, барон. И вы теперь тоже.

Над нами, за сводом, в палате для бедных разом заскрипели сорок железных коек. Я поднял голову и услышал, как сорок голосов наверху произнесли одно и то же, ровно и в лад.

– Впусти нас, Всеволод.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю