444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Цена вечности (СИ) » Текст книги (страница 15)
Цена вечности (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Цена вечности (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Голоса наверху смолкли, и в погребе я снова услышал, как потрескивает фитиль в лампе Ласкина.

– Слышите, барон? – Ласкин поднял палец к своду. – Просят. Учтиво, заметьте, и по имени.

– Кто просит? – спросил я.

– Все, кого ваша тварь съела за пятьсот лет. Им тесно в двух камнях, барон. Им нужен дом попросторнее, с землёй под ногами и с силой в жилах.

– И вы решили сдать им меня.

– Я управляющий, – Ласкин развёл руками. – Сдаю то, что пустует.

– А мальчик? – Лиза поднялась с колен у ниши и встала рядом со мной. – Ребёнка вы зачем здесь держали?

– Дети светят ярче, барышня. На ребёнке кристалл заряжается за одну ночь, а на старике за неделю. Впрочем, теперь у меня есть барон, и мальчик мне больше ни к чему.

Лиза побелела и стиснула мою левую руку так, что браслет на запястье отозвался жаром. Саму руку я по-прежнему не ощущал, зато тепло браслета я чувствовал отчётливо.

– А если я откажу?

– Тогда они возьмут то, что лежит поближе. – Он кивнул на свод. – Сорок человек наверху держатся на ниточках. Камни оборвут их жизни, и к утру у меня в палате будет сорок покойников. Вы лекарь, барон, вы этого не допустите.

– А если соглашусь?

– Тогда всё выйдет тихо. – Ласкин пошевелил голыми пальцами, и синий камень перстня блеснул в свете лампы. – Тварь войдёт в вас вся, со всеми своими тысячами. Вашу память я заберу, едва она переступит порог. Хозяйкой в доме останется она, а помнить вместо вас буду я. Вы будете жить вечно, барон. Жаль только, сами вы об этом не узнаете.

Тварь просила разрешения, и это подтверждало мой расчёт. Войти в меня силой она так и не могла.

Однажды я уже отказал ей вслух, и с тех пор она добиралась до меня только сделкой, по кусочку. Ей и сейчас было нужно моё слово, и это слово я собирался ей дать.

– Хорошо, – сказал я. – Только уговор у меня будет с ней. С вами, сударь, мне договариваться не о чем.

– Как пожелаете. – Ласкин отступил на шаг и встал у меня за плечом.

– Сева, – шепнула Лиза. – Я держу.

– Держи. И не отпускай, что бы я ни говорил.

К бочке мы подошли вдвоём, и Лиза ни на миг не выпустила моей руки. Камни лежали в ящике на тёмном бархате и светились мне навстречу.

Я взял их правой рукой, и камни неожиданно тяжело легли в ладонь.

– Входите, – сказал я камням. – Все до одного.

У меня за спиной Ласкин тихо и довольно рассмеялся.

Сначала пришёл холод и пополз от ладони вверх, к самому сердцу. Следом нахлынули голоса, и было их столько, что собственного дыхания я больше не слышал.

Перед глазами встало поле под низким небом, усеянное людьми в ржавых кольчугах.

Тварь входила в меня вместе со всем своим войском и обживалась по-хозяйски.

Мёртвых забирает земля – так говорил Аникей, – только сквозь мёртвый камень душам туда не пройти. Подо мной же были плиты и кладка в два кирпича.

– Виктор, пол! – крикнул я.

Виктор ударил ладонью по плитам, и пол треснул от бочки до самого колодца. Плиты разошлись в стороны, старая кладка под ними раскрошилась в труху, и снизу пахнуло речным илом.

Под кладкой лежала живая земля острова, и навстречу мне из неё уже поднимались корни старых дубов. Я шагнул с края плиты прямо в ил, по щиколотку, и холодная вода тут же хлынула мне в сапоги.

Земля отозвалась глубоко и сонно, и первые души пошли сквозь меня вниз, к корням.

Далеко они уйти не успели, потому что чёрная вода в колодце качнулась и потянула их к себе. Мёртвые жилы в стенах налились серым светом, и души одна за другой поплыли по ним к колодцу.

– Данила, жилы!

Парень прижал к стене кулак с огоньком, и белый огонь побежал по жилам от пола к своду. Жилы вспыхнули по всей стене и сгорели в серый пепел, и я увидел, как чёрная вода ушла вниз на целую сажень.

Мне показалось, что на том конце кто-то резко отдёрнул руку, словно обжёгся.

Души снова повернули к корням и пошли в землю, только каждая сперва останавливалась у меня внутри. Гладышев оказался прав, их держало здесь неоконченное дело, и прежде чем уйти, они хотели знать, кончено ли оно.

Первым остановился старик в ржавой кольчуге, и я услышал его хриплое «Чья взяла?».

– Ваша, служивый, – ответил я вслух. – Война давно кончилась. Ступай домой.

Лиза вскинула на меня глаза, и я понял, что она слышит только мои ответы.

Следом подошёл целый отряд – та самая сотня, о которой писал Нефёдов, – и молодой голос спросил, держать ли им всем строй и дальше.

– Строй распущен, ребята, – сказал я. – По домам.

Потом совсем маленький мальчишка в холщовой рубахе, лет шести, потянул меня за полу и спросил, где мамка.

– Внизу, – ответил я, и голос у меня сел. – Заждалась она тебя. Беги.

Лиза закусила губу, и по щеке у неё покатилась слеза.

Какая-то старуха в платке уходить от меня не хотела вовсе и всё причитала, что корова у неё с утра не доена.

– Подоили, бабушка, – сказал я. – Лет пятьсот как подоили.

Скоро души пошли сотнями, и лиц я больше не различал. Каждой я говорил, что дело её кончено и можно идти домой, и корни дубов уносили их вглубь.

С каждой ушедшей душой камни у меня в руке становились легче, и голоса звучали всё тише.

Тварь поняла, что происходит, только когда от неё ушла первая тысяча.

– Это не сделка! – закричали наверху сорок голосов разом, и свод над нами загудел.

– Сделка, – ответил я. – Ты просила впустить, я впустил. Вошли все до одного. А держать вас у себя я не обещал.

Ласкин перестал смеяться и шумно втянул носом воздух.

Тогда тварь потянулась мимо меня к свежим душам – к тем, кто лежал наверху. Серые нити, что шли из палаты к камням у меня в руке, натянулись разом, и над сводом кто-то коротко вскрикнул.

– Грач! – крикнул я. – Купол!

Грач влетел в погреб из прохода, на бегу выхватывая из-за пояса бронзовый жезл. Он вскинул его над головой и затянул одно долгое низкое слово, и свод над нами отозвался ровным гулом.

Купол лёг под сводом, между палатой и нами, и серые нити упёрлись в него и застыли. Тянуть по ним тварь больше не могла, и над моей головой сразу стало тихо.

– Держу, барин! – прохрипел Грач. – Только вы там поскорее, тяжело!

Ласкин перевёл взгляд на браслеты, мой и Лизин, и лицо у него сделалось скучным.

– Барышню от него уберите, – бросил он санитарам.

Двое в серых халатах кинулись к Лизе с двух сторон, и Виктор, не поднимаясь с колен, хлопнул по полу. Уцелевшие плиты вздыбились и сомкнулись вокруг щиколоток санитаров, и оба с грохотом повалились на четвереньки.

Один всё-таки выдернул из-за пазухи нож, и тут Данила сунул ему под нос свой белый огонь. Санитар взвыл, выронил нож мне под ноги и закрыл лицо руками.

Сенька тем временем сгрёб Митеньку вместе с одеялом, подхватил на руки и побежал к выходу, как я ему и велел.

Пока все смотрели на санитаров, Ласкин шагнул ко мне вплотную. Голая ладонь легла мне на висок, и холод перстня обжёг кожу у самого уха.

– Забудьте, барон, – прошептал он мне в ухо. – Это не больно.

Сначала у меня из головы тихо ушло имя Лизы, и я даже не заметил, когда это случилось. Я держал её за руку и видел лицо, но вспомнить, как зовут девушку, уже не мог, и от этого мне стало страшнее, чем от всех голосов.

Следом стало исчезать всё остальное: мой лес, дед с его деревцем у камина, Мох на своей поляне. Потом я забыл, кто стоит по щиколотку в иле и зачем у него в кулаке зажаты два холодных камня.

– Сева! – закричала Лиза так, что у меня зазвенело в ушах. – Всеволод Сергеевич Дубровский! Ты мне медальон обещал, слышишь? Я тебе за него три поцелуя должна! Кому я их отдам, если ты меня забудешь?

Сквозь шубу, у самого сердца, у неё вспыхнул ровный тёплый свет – тот самый, что загорался у неё от сильного волнения. В темноте у меня внутри он горел ярче лампы Ласкина, и я пошёл на этот свет.

Лиза тянула меня по нити браслета изо всех сил, и пока она держала другой конец, стёртое тут же вставало у меня на место. Пальцы на виске искали, что бы ещё стереть, и ничего не находили.

Тогда сила Ласкина повернула назад, по его же пальцам, и принялась стирать уже его самого.

Он отнял ладонь от моего виска и уставился на неё. Синий камень в перстне треснул поперёк, потому что твари в моей руке почти не осталось и держать чужую память ему было больше нечем.

Из трещины во все стороны потянулись тонкие светлые нити, и я понял: всё, что Ласкин стёр у людей, возвращалось к своим хозяевам.

– Простите, сударь, – Ласкин растерянно оглядел погреб. – Мы с вами знакомы?

Последние души ушли в землю, и камни сделались лёгкими, почти невесомыми. Внутри них осталось только то, что когда-то склеило все эти души в одну тварь. Голод остался совсем один и оказался маленьким, с горошину.

Заговорил он со мной тем самым голосом, что обещал мне вечность ещё на пепелище, только теперь в этом голосе слышалась одна просьба. Голод сулил мне тысячу лет и говорил, что Лиза умрёт, а я останусь жить.

– Проживу, сколько она, – сказал я вслух. – Мне хватит.

Лиза поняла, о чём меня спросили, и пальцы её на моей руке сжались крепче.

Сильный всегда одолеет слабого – говорил мне Гладышев прошлой ночью, – и сильнее в этом погребе теперь был я. Я сжал кулак, и корни дубов поднялись из ила и оплели мне руку до самого локтя.

Камни хрустнули у меня в ладони, рассыпались зелёной крошкой, и голод погас вместе с ними. Безжизненную пыль корни утянули вниз, в землю.

Кристаллы на стойках погасли не все сразу. Я смотрел, как они гаснут по одному, ряд за рядом, от бочки к дальней стене, пока в погребе не остались гореть только лампа Ласкина да огонёк Данилы.

Где-то в городе гасли такие же кристаллы, а с ними и искры твари в сердцах у тех, кто их купил, и я чувствовал, как рвутся тонкие нити к Островам.

Ноги у меня подогнулись, и я сел в ил, а Лиза опустилась рядом на колени, на край уцелевшей плиты.

– Как меня зовут? – спросила она шёпотом.

– Елизавета Павловна Тишкова, – ответил я. – Будущая баронесса Дубровская. Должна мне три поцелуя, при свидетелях.

Лиза рассмеялась сквозь слёзы и ткнулась лбом мне в плечо.

– Пол я вскрыл, – Виктор поднялся с колен и оглядел яму. – Кто теперь Эрдману за пол заплатит?

– Казна, – сказал я. – Ей у нас чудеса нравятся.

– Всеволод Сергеевич… – Данила осторожно покатал на ладони белый шар. – А можно я хоть один в колодец кину? Для порядка.

– Нельзя.

– Так и знал, – вздохнул Данила и спрятал шар за пазуху.

– Барин! – Грач всё ещё держал жезл над головой, и лицо у него побагровело от натуги. – Купол-то снимать? Там наверху чаю просят.

– Снимай, – сказал я. – И пусть им кто-нибудь поставит самовар.

* * *

Наверх мы поднялись по чёрной лестнице, и в палате для бедных на койках сидели проснувшиеся люди.

Мужик, который при газетчиках рассказывал мне про заставу, уплетал чужой хлеб и на всю палату требовал сала.

Я прошёл между койками и потянулся ко всем по очереди лекарским чутьём. Сердца стучали слабо и вразнобой, зато теперь каждое жило своей жизнью.

Лиза подобрала с табурета возле пустой койки у стены очки Гладышева, показала их мне издали и спрятала в ридикюль.

– Откуда это у них берётся, Сева? – спросила она. – Камней ведь больше нет.

– Всё, что было связано с камнями и их сетью, держалось теперь на них как на замке, – ответил я. – Камней больше нет – сеть распалась, и накопленное потекло обратно к тем, у кого его забрали.

– Значит, и Тимофей Петрович…

– И он тоже. А генерал чужие десять лет отдаст обратно, хочет он того или нет.

Мать Митеньки сидела через проход, на своей прежней койке. Щёки у неё порозовели, и она водила пальцами по одеялу и беззвучно шевелила губами.

Вдруг она вскочила, и одеяло сползло с неё на пол.

– Митенька! – закричала она. – Барин, где мой Митенька? Пять годков ему, он со мной в фургоне ехал!

Дверь с чёрной лестницы распахнулась, и в палату ввалился Сенька с мальчиком на руках, оба красные с мороза. Митенька увидел мать и рванулся у него из рук так, что Сенька едва его удержал.

– Мамка!

Женщина упала перед сыном на колени прямо у моих ног и прижала его к себе обеими руками.

– Кровиночка моя, – повторяла она и раскачивалась вместе с ним. – Да как же я тебя забыть-то могла…

Сенька отвернулся к окну и долго тёр нос рукавом, хотя насморка у него не было и в помине.

– Помнит ведь, барин, – буркнул он, не оборачиваясь. – Помнит.

Потом он полез за пазуху и протянул мне пухлый кожаный кошелёк с серебряной застёжкой.

– Это я у того, с перстнем, вытянул, когда мимо него с мальцом бежал, – признался Сенька. – По старой памяти, барин. Руки сами.

– Отдай матери, – сказал я. – Ей теперь сына кормить.

Сенька кивнул и отдал кошелёк женщине, а Грач позади меня тяжело вздохнул.

– Плакала наша лошадь, – сказал он.

За приставом я отправил Виктора, едва мы выбрались из погреба, и под утро он вернулся с городовыми и с тем самым приставом в шинели с бобровым воротником. Почти сразу за ними в лечебницу примчался Эрдман, в шубе поверх халата и в одной галоше.

Ласкин сидел в коридоре на лавке и с большим интересом разглядывал собственные руки. Санитаров Виктор освободил только после прихода городовых и тут же передал им.

– Ипполит Маркович Ласкин? – спросил пристав, сверившись с бумагой.

– Простите, это вы мне? – Ласкин поднял на него ясные глаза. – А вы не подскажете… Это точно моё имя? Что-то не припомню… Меня точно так зовут?

– Вас зовут Ипполит Маркович Ласкин, – повторил пристав. – Вы управляющий этой лечебницей.

– Какое неприятное имя, – огорчился Ласкин. – И должность, по всему видно, хлопотная.

Эрдман спустился со мной в погреб и замер над ямой, глядя на стойки с мёртвыми кристаллами.

– Десять лет, – сказал он наконец. – Десять лет я писал статьи о токах природы, барон. А у меня под полом всё это время сидела смерть и пила моих больных.

– Больше не будет, – ответил я.

Он нашарил в кармане карандаш и повернулся к приставу, который спустился следом за нами.

– Дайте чистый лист, господин пристав. Напишу всё, что видел, и подпишусь.

– Вот это другое дело-с. – Пристав вынул из-за обшлага жалобу Ласкина, разорвал её пополам и подал Эрдману чистый лист. – Теперь и дело заведу.

– И ещё… – Эрдман уже писал, пристроив лист на бочке. – Деньги за кристаллы лечебница вернёт всем до копейки.

Городовой между тем при мне опустил в колодец верёвку с гирькой и размотал её до конца, но она так и не достала дна.

– Засыпать велю, – решил пристав.

Чёрная вода в колодце стояла теперь на сажень ниже прежнего, и мне очень хотелось знать, кто на том конце отдёрнул руку.

Когда мы вышли на крыльцо, над Островами поднималось позднее январское солнце.

Серые липы вокруг дома, ещё вчера выпитые до самых кончиков ветвей, ожили, и кора на них потемнела от сока. Дальше, в парках, старые дубы Островов покрылись молодой листвой, а на зелёных листьях белел снег. На льду реки толпился народ, извозчики бросали сани у моста и шли трогать листья руками.

– Это они? – тихо спросила Лиза. – Души?

– Это земля, – ответил я. – Она их приняла и ответила, как умеет. Листьями.

Из толпы к нам протолкался парень в клетчатом жилете под распахнутым пальто, газетчик из «Утреннего курьера».

– Барон! – выдохнул он. – Это ваших рук дело?

– Земля это сделала, – сказал я. – Моё дело было попросить.

– Можно я так и напишу? – Он покраснел до ушей. – И подпишусь на этот раз?

– Подпишитесь. И напечатайте целиком.

Поодаль от толпы я заметил господина в форменной шинели с зелёным кантом. Он неторопливо обходил дубы один за другим и что-то записывал в книжечку.

– Сева, а этот что считает? – Лиза кивнула на него.

– Дубы, – ответил я. – Наверное, очень их любит.

* * *

В гостиницу мы вернулись к полудню, и я заснул прямо в сюртуке поверх одеяла. В четвёртом часу меня разбудили мальчишки-газетчики, которые заорали под окнами.

– Экстренный выпуск! – доносилось с улицы. – Дубы зазеленели в январе! Кристаллы доктора Эрдмана погасли!

В гостиной меня ждал румяный и сердитый Гладышев. Моя шуба была на нём нараспашку, а сам он отчитывал Данилу за чай без лимона.

– Голубчик! – Старик поднялся мне навстречу сам и даже не схватился за спинку кресла. – Вернули. Всё моё вернули, до последнего денёчка.

Голос у него дрогнул, и он отошёл к окну, делая вид, что разглядывает газетчиков внизу.

– Проснулся я у княгини среди ночи и сразу понял, – продолжил он. – Сердце стучит моё собственное, ворчливое – ни с чьим не спутаешь. И ревматизм мне вернули, мерзавцы, в те же самые колени.

Лиза рассмеялась и достала из ридикюля его очки.

– Ваши. С того самого табурета.

Гладышев надел очки, поморгал и оглядел меня с головы до ног.

– Ну вот, теперь я вижу, какой вы бледный, голубчик. Немедленно ложитесь обратно. – Он помолчал. – Как вы с ними договорились? Я ведь вам толком ничего и не подсказал.

– Ещё как подсказали. Вы сказали, что их держит неоконченное дело. Я каждому и сказал, что дело кончено.

– И они поверили?

– Пятьсот лет ждали. Им очень хотелось поверить.

Старик долго молчал и смотрел в окно.

– Вот бы и мне так кто-нибудь сказал, – пробормотал он. – Когда придёт мой срок.

– Скажу, – пообещал я. – Только очень не скоро.

Данила принёс с подоконника пачку свежих газет, и Гладышев развернул верхнюю.

– «Утренний курьер», – прочёл он. – «Чудо на Островах. Нынешней ночью старые дубы на Островах покрылись листвой. Листья настоящие и на морозе не вянут». А вот и про вас, голубчик. «Барон Д. утверждает, что это дело земли, а его дело было только попросить». Скромно. И подписано полным именем. – Старик перевернул лист. – «По всему городу погасли кристаллы доктора Эрдмана. У аптеки у Сенной с утра опять очередь, только теперь за деньгами. Доктор Эрдман обещает вернуть их всем до копейки». Ай да Генрих Густавович. Честный дурак, я всегда так говорил.

– А генерал? – спросила Лиза.

– Генерал… – Старик повёл пальцем по строчкам. – Вот. «Его превосходительство, третьего дня помолодевший в лечебнице на десять лет, нынче утром проснулся седым и, по словам домашних, впервые за двое суток выспался».

Старик достал из кармана шубы записку на голубой бумаге, и я сразу передал её Лизе.

– Это вам от княгини, голубчик.

– «Барон, – прочла Лиза вслух. – Ваш профессор выпил всю мою наливку, обыграл меня в вист и прочёл моему мужу лекцию о печени. Забирайте его, пока муж не записался к нему в ученики. Жду вас обоих к обеду в четверг». – Она перевернула листок. – И приписка внизу. «Сирень цветёт. Ксения».

– Тимофей Петрович! – Лиза опустила записку. – Вы же мне обещали бульон!

– Я и пил бульон, голубушка, – обиделся старик. – Сперва бульон, а потом уже наливку. Для равновесия.

Пока они препирались, я достал из стола в спальне аптечный кристалл. Зелени в нём больше не было, и в руке у меня остался кусок мутного стекла за двадцать пять рублей.

Лиза взяла меня за левую руку и по своему обыкновению закатала рукав до локтя. Синева к вечеру сошла почти до самой кисти, и впервые за много дней девушка осмотрела мою руку без недовольства.

– Ты меня и правда забыл, – сказала она тихо. – Там, внизу.

– На полминуты, – ответил я. – Потом ты закричала на весь остров.

– Я же обещала. – Лиза опустила мне рукав. – А поцелуи, между прочим, только за медальон.

– Найду.

* * *

Граф Бойков приехал в шестом часу, когда за окнами уже совсем стемнело.

– Простите, барон, обещал быть утром, – сказал он с порога, отдавая шубу Даниле. – С утра весь город на Островах, и я вместе с ним. Князь Карамышев велел заложить сани ещё затемно. Теперь сидит в санях под вашими дубами и рассказывает каждому, что это он вас открыл.

Бойков сел к столу, и улыбка сошла с его лица.

– Подпись на открытом листе я разобрал, барон.

– Ржевуцкий.

– Он самый, – кивнул граф. – Только это полбеды. Юлиан Казимирович не изыскатель. Он председатель Учёного комитета, и все изыскания в казённых и частных лесах империи идут через его стол. К государю в кабинет он входит без доклада.

– Значит, ему открыт любой лес, – сказала Лиза.

– Любой, Елизавета Павловна, и хозяину гнать его со двора не положено. Только и это ещё не всё.

Из внутреннего кармана граф достал сложенную выписку и развернул её на столе.

– Я поднял его послужной список. По бумагам Ржевуцкому восемьдесят четыре года, из них шестьдесят он состоит на службе.

– Я видел его у своего ключа, – сказал я. – Лет шестьдесят на вид, седая бородка, а по снегу ступал куда легче меня.

Мне вспомнилась деревня с серым деревом под колодцем, где полвека назад двое хорошо одетых господ закапывали ящик. Если одним из них был Ржевуцкий, то лет ему тогда было тридцать четыре.

– И третье, барон, – граф разгладил выписку ладонью. – Я велел поднять реестр открытых листов. За десять лет комитет выдал их сорок три. Я успел телеграфировать в два имения из этого списка. В обоих через год после изысканий кто-то лёг спать и больше не проснулся.

– Сорок три ящика, – сказал я.

– Каких ещё ящиков?

– С клеймом: круг и две сходящиеся линии. Один такой мы раскопали под липой у князя Радомирского. Ржевуцкий гостил у князя девять дней, а через одиннадцать месяцев сын князя уснул и проспал три года.

В дверь постучали, и на пороге показался рябой коридорный в зелёной жилетке. Он отступил в сторону и поклонился своему спутнику куда ниже, чем кланялся мне за все эти дни.

– Господин из лесного департамента, – объявил он.

Ржевуцкий вошёл, стягивая на ходу перчатки, и улыбнулся мне той же приветливой улыбкой, с какой встречал меня у ключа.

– Барон. – Он поклонился. – Анатолий Васильевич, рад видеть вас в добром здравии. Елизавета Павловна, сирень ваша ещё жива?

– Жива, – ответила Лиза. – В отличие от ваших кристаллов.

Лекарским чутьём сердце Ржевуцкого снова ощущалось словно сквозь мутную плёнку – ту самую, что я видел у Норова.

Он положил на стол лист с гербовой печатью и сел, не дожидаясь приглашения. Бойков взял лист первым, и я видел, как у него темнеет лицо.

– «Высочайшее повеление», – прочёл граф глухо. – «Целебный ключ первой величины, открытый в имении барона Дубровского Волгинского уезда, со всеми лесами, водами и землями, в коих оный ключ берёт начало, для сбережения и учёных изысканий передать в казённое ведение Учёного комитета лесного департамента. Исполнение возложить на графа Бойкова». – Он поднял глаза. – И внизу собственной рукой: «Быть по сему». Помечено десятым января.

– Житенев день, – тихо сказала Лиза. – Мы в тот вечер были во дворце. – Она повернулась ко мне. – Сева, что это значит?

– Что ключ у меня забирают в казну, – ответил я. – А вместе с ключом и всё, откуда он течёт.

Ключ при моих купальнях был лишь выходом. Начиналась эта вода в Истоке, а Исток поил весь мой лес, до последней берёзы.

Ещё тогда, у ключа, стрелки живомера показывали в сторону Истока, и с той ночи я знал, что к нему ищут дорогу. Только ущелье лежало за полсотни вёрст от ключа, и я надеялся, что одними стрелками у них дело и кончится.

В зимнем саду дворца князь Карамышев предупреждал меня, что в этом городе чудеса принадлежат казне. Я тогда подумал, что слух о купце дойдёт до казны раньше, чем я вернусь домой, а бумагу, выходит, подписали в тот же день.

– Помните, барон, я говорил вам у ключа, что бьющее из-под земли пока ещё ничьё? – Ржевуцкий сложил перчатки на колене. – Так вот. «Пока» кончилось.

– Бумага у вас с Житенева дня, – сказал я. – Отчего же вы принесли её только сегодня?

– Признаюсь, надеялся обойтись без неё. Ипполит Маркович обещал мне вас целиком, барон, вместе с вашим даром. – Ржевуцкий легко пожал плечами. – Не вышло. Что ж, тогда возьмём по описи.

– Вы сейчас признались, что Ласкин работал на вас, – сказал Бойков.

– Я признался, что он много обещал, граф. А бедняга теперь, говорят, не помнит даже собственного имени. С кого же спрашивать?

Граф стиснул зубы и ничего ему не ответил.

– Не тревожьтесь, барон, – продолжил Ржевуцкий. – Титул и дом остаются за вами. Казна берёт только воду, лес и землю. Комитет даже предложит вам место смотрителя при ключе, с казённым жалованьем. Сорок рублей в месяц – весьма недурно.

– Жалованье оставьте себе, – сказал я. – На чай.

Бойков положил повеление на стол и долго разглаживал его ладонью, хотя лист и так лежал ровно.

– Барон, я вам обязан жизнью, – сказал он, не поднимая глаз. – Я этого не забыл и не забуду. Только исполнять это поручено мне.

– Знаю, Анатолий Васильевич.

– Значит, исполнять я буду медленно. – Граф наконец посмотрел на Ржевуцкого. – Очень медленно, Юлиан Казимирович. Спешить меня с детства не выучили.

– И не придётся, граф, – ответил Ржевуцкий. – Мои люди стоят у ключа с рассвета. Барон видел мои рамы, он подтвердит.

Рамы его мне уже доводилось видеть у своего ключа. Человек входил в такую раму в одном месте, а выходил из другой за сотни вёрст оттуда, и добраться до моих земель его людям теперь было проще, чем мне – до вокзала.

В эту минуту синева на левом запястье, почти сошедшая к вечеру, дрогнула и поползла вверх, к локтю. Так же она ползла той ночью у ключа, когда мою воду пили нарочно.

Браслет у Лизы заныл одновременно с моим, и она схватила меня за рукав.

– Что они там делают? – спросила она у Ржевуцкого.

– Меряем, сударыня. – Ржевуцкий взглянул на часы. – Как раз начали. Наука.

Я сжал под столом кулак так, что ногти впились в ладонь, и промолчал.

Ржевуцкий поднялся и взял со стула шляпу.

– Обычно я пью с хозяевами чай, барон, – сказал он. – Сегодня не стану: вы утомились за ночь. В следующий раз приглашаю к себе. В Волгинский уезд.

У самой двери он обернулся, надевая шляпу.

– Да, барон, чуть не забыл. Передайте от меня поклон вашему Истоку.

Он знает.

Знает об Истоке.

И теперь вся сила моих земель принадлежит ему.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю