444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Цена вечности (СИ) » Текст книги (страница 12)
Цена вечности (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Цена вечности (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Барон! Тот самый, с купелями? – прогремел из кресла седоусый генерал в бархатном халате поверх мундирных брюк. – Слыхал, слыхал! А мне вот шестьдесят восемь, и сердце у меня как у юнкера! Генрих Густавович, подтвердите!

– Как у юнкера, ваше превосходительство, – подтвердил Эрдман.

– Да вы пощупайте сами, барон! – Генерал сунул мне запястье. – Не стесняйтесь!

Я взял его за руку, и сердце под моими пальцами в самом деле билось молодо и сильно. Только молодость держалась на генерале чужой заплатой, пришитой наспех, и швы по её краям уже расползались.

Фон Штерн по прозвищу Часовщик, торговавший чужим временем, однажды сказал мне, что время, взятое силой, гниёт. Теперь я своими глазами видел, как оно гниёт.

– Сердце у вас и правда молодое, ваше превосходительство, – сказал я. – Через месяц снова приедете?

– А как же! – Генерал расхохотался на весь зимний сад. – Я тут каждый месяц! Пропущу курс, так и до кареты не дойду!

Газетчики заскрипели карандашами, и улыбка на лице Эрдмана застыла намертво.

Кто однажды помолодел в этих креслах, тот ездил сюда до самой смерти, и половина Государственного совета, если верить княгине, давно сидела у Эрдмана на этом крючке.

Эрдман поспешно увёл газетчиков смотреть свои кристаллы, а к нам из боковой двери вышел Ласкин. На ходу он сдёрнул перчатку и поклонился сперва Лизе, потом мне.

– Барон, Елизавета Павловна. – Он развёл руками. – Профессор Гладышев, увы, к вам не выйдет. Ночью ему сделалось дурно с сердцем, и мы уложили его в палату внизу. Там у нас тихо.

Лиза рядом со мной на миг перестала дышать.

– Что с ним? – спросил я.

– Спит, барон. – Ласкин мягко улыбнулся. – И, думаю, проспит долго. А лабораторию его я покажу вам сам. Ключи теперь у меня.

Связка ключей покачивалась у него на пальце рядом с синим камнем перстня и тихо позвякивала.

Внизу у них, говорил вчера старик, спят рядами и не просыпаются.

Значит, будить Гладышева придётся мне, и начну я прямо сейчас.

Глава 15

Я дождался, когда газетчики вернулись под купол зимнего сада. Эрдман привёл их обратно от своих кристаллов, усадил за круглый стол у фонтана и ушёл распоряжаться за боковую дверь.

Всего газетчиков было шестеро, и две из них оказались дамами в строгих тёмных жакетах. В столице женщина шла служить в газету редко, и обычно за этим стоял магический дар, поэтому к дамам я присмотрелся внимательнее.

– Ипполит Маркович, господа газетчики пойдут с нами в лабораторию? – спросил я так, чтобы меня услышали за столом.

Улыбка на лице Ласкина не дрогнула. Надо отдать ему должное: держался он превосходно.

– Боюсь, это невозможно, барон, – сказал он. – Разработки в лаборатории ещё не доведены до ума. Гостям лечебницы мы их пока не показываем.

– Отчего же? – молодой газетчик в клетчатом жилете поднялся из-за стола и назвал издание, которое представлял: «Утренний курьер». – Нашим читателям было бы очень любопытно узнать, как именно вы заготавливаете всё необходимое для работы.

– Пусти я вас туда, молодой человек, и назавтра о моих методах будет знать вся губерния, – дружелюбно ответил Ласкин.

Половина пациентов в креслах тихо рассмеялась.

– Я не хочу из-за нескольких газетных строк потерять всё, что добыл таким трудом, – продолжил Ласкин уже серьёзно.

– Понимаем, понимаем, – почти жалостливо отозвался газетчик и опустился на стул. – Не станем настаивать.

– В таком случае покажите господам газетчикам нижний этаж, – бойко предложил я. – Слухи о том, что оттуда никто не возвращается, откуда-то ведь взялись. Напишут господа статью, и отношение к вашей благотворительности переменится в лучшую сторону.

Ласкин медленно повернулся ко мне, и ключи на его пальце замерли.

– И скрывать не стану, Ипполит Маркович, – добавил я. – Заодно я проведаю своего дорогого друга. Я очень за него переживаю.

Свидетелей вокруг хватало, и давить на жалость я собирался при всех. Лиза рядом со мной опустила глаза и сжала мой локоть.

– Господин барон прав, – вступился газетчик постарше, с пышными седыми бакенбардами. – Эти слухи – одна из причин, почему мы и согласились приехать сюда таким составом, когда вы, Ипполит Маркович, нам написали. Признаться, они будоражат весь город.

Карандаш в его пальцах так и ходил над блокнотом. Громкая статья у него уже складывалась в голове, и усидеть на месте ему было невмоготу.

– Никакого секрета внизу нет, господа, – сказал Ласкин и развёл руками. – Там лежат больные, которым нужны совсем другие условия. Многие из них в тяжёлом состоянии. Потревожим их сейчас, и это скажется на их самочувствии, а тогда, чего доброго, слухи станут правдой. Подобного я никак допустить не могу.

– Что вы, Ипполит Маркович, – возразил я. – Как лекарь скажу вам, что от одного визита никому хуже не станет. А если что-нибудь случится, я помогу на месте. Друидическая магия восстанавливает организм, её недаром зовут магией жизни. Лекарская сила бьёт в одну точку, а моя действует на человека целиком.

– С лихорадкой ваша магия не поборется, барон, – мягко ответил Ласкин. – А у нас внизу добрая половина лихорадочных. Вы и сами знаете, что такая зараза передаётся с дыханием. Мне бы очень не хотелось, чтобы наши дорогие гости слегли после визита. Сколько от неё выживает, вы ведь знаете не хуже меня.

Последнюю фразу он произнёс для газетчиков, и одна из дам перестала писать.

– На этот счёт тоже можете не беспокоиться, – сказал я. – Для всех, кто пойдёт вниз, я поставлю купол из собственной силы. Сквозь него не пройдёт никакая зараза. За здоровье каждого из господ газетчиков я отвечаю лично.

Ласкин не нашёлся с ответом сразу, и уголок рта у него едва заметно дёрнулся вниз. Я не стал дожидаться, пока он соберётся с мыслями, и повернулся к столу у фонтана.

– Кто из господ желает спуститься?

Четверо поднялись почти разом, загремев стульями по мраморному полу. Первым встал молодой газетчик из «Курьера», за ним седой господин с бакенбардами и одна из дам. Последним, помедлив, поднялся худой человек в пенсне.

Двое остались сидеть, и винить их мне было не в чем. Человек я в столице новый, и поводов доверять мне у них было ровно столько, сколько напечатали утренние газеты.

Один из оставшихся оказался из «Столичного вестника», той самой газеты, что утром писала про варварство на Житенев день. Он с усмешкой откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.

– Что ж, до демонстрации у нас ещё есть время, – выдал наконец Ласкин и взглянул на часы над входом в сад. – Извольте, господа, покажу вам нижний этаж. Только предупреждаю сразу: тревожить больных строго запрещено.

Он повёл нас из зимнего сада длинным коридором, и у первого же поворота поймал за рукав санитара в сером халате. Шепнул ему на ухо несколько слов, санитар кивнул и почти бегом скрылся за дверью чёрной лестницы.

После этого Ласкин заметно сбавил шаг. У каждого портрета он непременно останавливался и рассказывал, какой граф здесь пировал и какая графиня скучала у окна.

– Здесь, господа, был бальный зал, – говорил он, поглаживая резную раму двери. – Паркет мы сохранили, он ещё времён матушки нынешнего владельца.

Газетчики из вежливости записывали про паркет в свои блокноты. Парень в клетчатом жилете всё чаще поглядывал на меня, и карандаш у него в пальцах больше не двигался.

На лестничной площадке между этажами он догнал меня и пошёл рядом, приноравливаясь к моему шагу.

– Господин барон, позвольте вопрос не для Ипполита Марковича, – сказал он вполголоса. – Про вашего саратовского купца весь город болтает. Говорят, он в вашей купели помолодел лет на двадцать.

– На двадцать? – переспросил я. – Вчера во дворце говорили, что на десять.

– Так ведь слух в столицу пока ехал, прибавил в дороге, – газетчик улыбнулся. – Так правда или нет?

– Купец мой отказался от соли, наливки и кулебяк, – ответил я. – Гуляет по два часа в день и ложится спать в одиннадцать. Напишите про это, и пусть ваши читатели попробуют сами. Денег это не стоит.

– Скучно, господин барон, – вздохнул он. – Про кулебяки никто читать не станет.

– Зато все проживут дольше.

Он рассмеялся и всё-таки записал, хотя по лицу его было видно, что сенсацию он искал совсем другую. Граф Бойков вчера предупреждал меня, что про Обухова знает полстолицы.

– Ипполит Маркович, мы, кажется, обходим дом кругом, – заметил я.

– Как можно, барон, – Ласкин остановился у очередной двери. – Пользуясь случаем, я хочу показать уважаемым господам нашу аптекарскую. Без неё лечебница и дня не проживёт.

Аптекарская оказалась высокой светлой комнатой с дубовыми шкафами до потолка. Пахло в ней сушёной мятой и спиртом, а у окна над весами склонился старичок-аптекарь в белом фартуке и нарукавниках.

Здесь смешивали самые обычные травы, и я узнал по запаху половину банок на полках, не читая наклеек. На отдельной полке за стеклом стояли пузатые склянки, и жидкость в них светилась бледно-жёлтым, ровным тёплым светом.

– А это что за светящаяся штука? – спросила дама в тёмном жакете и постучала ногтем по стеклу шкафа.

– Магический концентрат ромашки, сударыня, – ответил Ласкин. – Мы получаем его особым способом.

– И чем же магический концентрат отличается от обычного?

– Действует в пять раз сильнее, – сказал он с гордостью.

Я подошёл к шкафу и приложил ладонь к стеклу. Ромашку для концентрата растили честно, и сила в склянке держалась живая и тёплая. Хоть что-то в этом доме обходилось без чужих лет.

– Это правда, сударыня, – подтвердил я. – У меня в лесу целые поляны магических растений. Оттого мой санаторий и пользуется успехом. Воздух там пропитан магией, а постояльцы пьют настои из трав, которые растут у них под окнами.

Газетчица тут же записала каждое моё слово, а следом за ней – парень в клетчатом жилете из «Курьера». Ласкин смотрел на их карандаши с кислой улыбкой.

Удержаться от такой рекламы было выше моих сил. Благосостояние рода держалось на санатории, а в прошлой жизни я не упускал ни одной возможности бесплатно попасть на первую полосу.

Лиза тем временем задержалась у весов и негромко спросила о чём-то старичка-аптекаря. Тот охотно ей ответил, а потом вдруг замолчал на полуслове и покосился на Ласкина.

– Что он сказал? – спросил я, когда она меня догнала.

– Что ромашку они берут в оранжерее наверху, – шёпотом ответила Лиза. – А потом я спросила, сколько микстуры уходит вниз, на бедную палату. И он замолчал.

За аптекарской начиналась каменная лестница, и с каждой ступенькой вниз становилось холоднее. Стены на лестнице побелили совсем недавно, и из-под свежей известки всё равно проступала плесень.

Пахло сыростью и карболкой, да так густо, что слезились глаза. Полы внизу вымыли только что, и вода ещё стояла в щелях между плитами.

Сквозь карболку тянулся слабый сладкий цветочный запах. Тот же запах я чуял в палате у Нила, когда тот уснул, и в спальне княжича Радомирского.

Лиза его тоже почувствовала и прижала платок к лицу.

Купол из моей силы поднялся над нами прозрачной плёнкой с зеленоватым отливом, и седой газетчик невольно пригнулся. Дама в тёмном жакете протянула руку, провела пальцем по плёнке и задержала ладонь, прислушиваясь к чему-то своему. Магический дар у неё всё-таки был, и купол она пробовала на ощупь со знанием дела.

– Вы плетёте щит иначе, чем учат в столице, – заметила она. – У нас его ставят от себя, а у вас он держится снизу, от земли.

– Меня учили по науке Дубровских и Веретянниковых, сударыня, – ответил я.

Она кивнула и что-то быстро пометила в блокноте.

– Попрошу вас, господа, не отходить от меня дальше десяти шагов, – предупредил я. – В этих пределах купол держит.

– А что будет, если я выйду? – спросил человек в пенсне.

– По правде говоря, ничего, – ответил я. – Чтобы подхватить заразу, надо очень постараться.

– И всё же пренебрегать правилами безопасности не стоит, – вставил Ласкин. – Мы не в провинции, барон.

Он толкнул тяжёлую дубовую дверь, и мы вошли в одно огромное помещение под низкими сводами. Когда-то здесь, верно, хранили графское вино, а теперь в несколько рядов стояли железные койки.

Между рядами ходили санитары в серых халатах. Гладышев вчера говорил, что больные здесь всё время спят, однако сейчас почти все бодрствовали.

Больные сидели на койках, подпёртые подушками, и щурились на свет ламп. Санитары поили их водой из кружек, а у дальней стены сиделка кормила старика с ложки жидкой кашей.

Простыни на ближних койках лежали свежие, с острыми складками от утюга.

Не просто так Ласкин водил нас по портретам и паркетам, пока санитары внизу будили больных. Только вот это было очевидно для меня, но недоказуемо для журналистов.

Я прошёл взглядом по рядам и стал искать лица, которые запомнил утром у фургона. Двух баб с узлами и старика в драном армяке не было.

Синева на руке сразу отозвалась, едва я переступил порог, и поползла от запястья вверх.

– Где профессор Гладышев, Ипполит Маркович? – прямо спросил я. – Хотелось бы его навестить.

– Разумеется, барон. Прошу за мной.

Ласкин провёл меня вдоль рядов к дальней стене, и купол поплыл за мной следом. Газетчик из «Курьера» пошёл рядом со мной, а Лиза держалась с другого бока, у самого моего плеча.

Гладышев лежал на последней койке у стены, на спине, сложив руки поверх серого одеяла. Очки его аккуратно сложили и положили на табурет, а к изголовью кто-то прислонил его трость.

В отличие от прочих больных, профессор спал. Щёки у него запали, а дыхание едва приподнимало одеяло на груди.

Лиза присела на край койки и взяла его за запястье. Губы у неё беззвучно шевелились, она считала.

– Пульс слабый, – сказала она. – Только ровный пока.

Я перешёл на второе зрение, и стены вокруг нас ожили. Под свежей побелкой тянулись жилы, такие же, какие питают купальни у меня дома. Только эти были мёртвые, артефактные, и уходили вниз, в погреба под домом, туда, где по словам Сеньки была вода.

От груди Гладышева в стену тянулась тонкая серая нить. Жизнь по ней уходила из старика неторопливо, капля за каплей, и стена пила её, не пролив ни одной.

Я прикинул, сколько у него осталось, и пальцы свело судорогой. Жить старику оставалось несколько часов, и за такой срок я не успел бы ничего сделать.

Сердце у него и до лечебницы было немолодое, а за эти дни износилось почти до предела.

Я осторожно перехватил руку профессора у Лизы и влил в неё своей силы, осторожно и понемногу. Нить в тот же миг вспыхнула ярче, и стена отхлебнула половину того, что я дал.

Перерубить эту нить с койки я не мог. Она уходила в камень, и никакое чутьё не подсказывало, где у неё второй конец и что будет со стариком, если её рвануть.

Я вливал силу до тех пор, пока у него на щеках не проступил слабый румянец.

Пальцы старика шевельнулись у меня в ладони и слабо сжались. Губы его дрогнули, и во сне он выговорил одно слово, совсем тихо.

– Голубчик…

Лиза отвернулась к стене и долго смотрела на свежую побелку, пока не справилась с лицом.

– Вы увидели всё, что хотели, барон? – тихо спросил Ласкин у меня за спиной.

Голос у него остался мягким, только смотрел он на мои руки. Он всё понял.

– Этому пациенту нужен покой, – продолжил он громче, для газетчика. – Скоро к нему подойдёт лекарь и займётся его сердцем. Тогда есть надежда, что наш дорогой профессор очнётся. Поверьте, мне его жаль не меньше вашего.

Я отнял руки от старика и медленно выпрямился над койкой. Пару дней ему выиграл, и всё же кулаки сжались сами собой.

– Сердцем, значит, займётся, – повторил я.

– Непременно, барон.

Лиза поднялась с койки, и я увидел, что она прикусила губу до белой полоски.

Человек в пенсне тем временем вышел за край купола, дальше положенных десяти шагов, и Ласкин поспешил к нему, на ходу подзывая санитара. Газетчик из «Курьера» отправился следом посмотреть, чем кончится дело.

У койки мы с Лизой остались вдвоём, если не считать трости у изголовья. Я нарочно встал поближе к трости, на расстояние вытянутой руки.

– Сегодня вечером мы ужинаем у графа Бойкова, – сказал я Лизе отчётливо, не понижая голоса. – Завтра к полудню вернёмся сюда с его бумагой и с лейб-медиком. Тогда и заберём профессора, по всем правилам.

Лиза покосилась на трость, и брови у неё дрогнули. Про эту трость я рассказал ей ещё вчера в карете.

– А если граф откажет? – спросила она в тон мне.

– Не откажет. Он мне сам это предлагал. А до полудня профессор дотянет, сил я ему дал.

– Тогда до завтра, Тимофей Петрович, – сказала Лиза и поправила старику одеяло.

Человека в пенсне Ласкин уже вернул под купол, а остальные газетчики разошлись по проходам. Возле каждой койки, к которой они подходили, тут же вырастал санитар.

Человек в пенсне спрашивал о чём-то худого парня у прохода, а за парня отвечал санитар. Дама в жакете наклонилась к старухе, и та пошевелила губами, только ничего вымолвить не смогла.

– Думаю, у нас есть ещё пара минут, чтобы поговорить с другими пациентами, – сказал я и подошёл к соседней койке.

На ней лежал мужчина лет сорока, с давно не стриженной бородой, и смотрел в потолок. На лежавших поверх одеяла руках темнели старые рабочие мозоли.

– Скажите, как вас зовут? – спросил я.

Он не ответил и даже не перевёл на меня взгляд.

От его груди в стену тоже тянулась серая нить, и жизнь уходила по ней в камень. Никто, кроме меня, её здесь не видел.

Лиза села на край его койки и взяла мужчину за запястье. Считала она долго, дольше, чем у профессора, а потом наклонилась ко мне.

– Неровный, Сева, – шепнула она мне на ухо. – Низкий совсем. Почти как у мертвеца.

– Вы помните, как сюда попали? – спросил я мужчину.

Губы у него дрогнули, и голос вышел сиплый, отвыкший от слов.

– Худо мне стало на улице, барин. Упал у заставы. Меня сюда и привезли.

– Стало вам здесь лучше?

– Нет, – сказал он и закрыл глаза. – Только хуже.

– Он у нас после лихорадки, ваше благородие, – тут же вставил санитар, подоспевший к изголовью. – Путается.

Газетчик из «Курьера» записал и это, и я заметил, что пишет он теперь медленно, обдумывая каждое слово.

Через проход на койке сидела женщина, закутанная в казённое одеяло до самого подбородка. Кожа на её лице висела складками, и платок на голове сполз набок.

– Как вас зовут, сударыня? – спросил я и её.

– Не помню, – она подняла на меня глаза и долго смотрела. – Я себя совсем перестала помнить, барин. А похудела-то как! Пуд с лишком сбросила, не меньше. Я ведь всегда толстушкой была, мне муж всё пенял.

– Вам стало здесь лучше?

– А где мой Митенька? – вдруг спросила она и вцепилась мне в рукав. – Барин, где сынок мой? Пять годков ему, он со мной в фургоне ехал.

Газетчики в соседних проходах обернулись на её голос. Ласкин оказался у койки раньше санитара и наклонился к женщине.

– Голубушка, – сказал он негромко, но так, чтобы услышали все вокруг. – Никакого ребёнка у вас никогда не было.

– Как же не было? – она растерянно посмотрела на него снизу вверх. – Как?

Ласкин подошёл и положил ей руку на плечо. Синева под моим браслетом тут же вспыхнула холодом.

Женщина обмякла на подушке и отпустила мой рукав. Морщины у неё на лбу разгладились, и взгляд стал пустым и спокойным.

– В самом деле, – сказала она ровным голосом. – Не было.

Пальцы её на одеяле ещё раз сжались и разжались, и больше она ни о чём не спрашивала. Имя Митеньки я запомнил рядом с лицами из утреннего фургона.

Лиза шагнула к Ласкину, и я перехватил её за локоть, прежде чем она успела открыть рот.

– Пусти, Сева, – прошептала она, не сводя глаз с Ласкина. – Он ей только что…

– Знаю, – ответил я ей вполголоса. – Только доказать нам с тобой нечем. Скажешь сейчас хоть слово, и завтра в газетах напишут, что провинциальная лекарка кричала на больную в бреду.

Лиза дёрнула локтем, но вырываться не стала. Пальцы у неё под моей ладонью были ледяные.

– Неужели они не понимают? – с мольбой спросила она шепотом.

– Все понимают: что-то не так. Но доказательств нет, – также тихо ответил я. – А без них за такую громкую статью у них самих будут проблемы.

– Господа, мы здесь задержались, – объявил Ласкин и хлопнул в ладоши. – Смею напомнить, пациентов тревожить нельзя. Многие из них в бреду после лихорадки, вы сами видели. Прошу наверх. Подходит время для демонстрации, ради которой я вас сюда и позвал.

Потом он обернулся ко мне и слегка поклонился.

– Буду рад видеть вас, барон, на презентации моего нового творения. А после с удовольствием покажу вам лабораторию профессора, как и обещал.

Я молча кивнул, потому что ничего хорошего от его творения не ждал.

Обратно Ласкин вёл газетчиков быстро и про портреты больше не вспоминал. Лиза шла с газетчицей в тёмном жакете и что-то ей негромко отвечала.

В коридоре у поворота к зимнему саду висело высокое зеркало в золочёной раме. Я отстал от остальных на несколько шагов и остановился перед ним поправить сюртук.

Побег сирени под воротником у Сеньки отозвался мне совсем близко, из густой тени под подзеркальным столиком. Парень весь последний час ходил по дому за нами следом.

– План меняется, Сенька, – сказал я одними губами, разглядывая в зеркале свой воротник. – Книгу оставь. Внизу, на дальней койке у стены, лежит профессор. Вынеси его.

Тень под столиком шевельнулась, и оттуда долетел тихий шёпот.

– Барин, я живого человека в тень ни разу не таскал. Не знаю, выйдет ли.

– Другого способа вытащить его незаметно у нас нет.

– А ежели не выйдет?

– Пробуй, – сказал я и добавил совсем тихо: – Человеческая жизнь куда дороже книги.

– Сирень-то ваша у меня под воротником колется, – пожаловался шёпот. – Всё время, пока я по дому лазил.

– Значит, работает. Иди.

Тень помедлила, а потом растеклась по полу и пропала за плинтусом.

– Сева? – Лиза выглянула из-за поворота. – Тебя ждут.

– Иду, – ответил я и в последний раз одёрнул сюртук перед зеркалом.

Пока мы были внизу, под куполом зимнего сада успели многое переставить. Кресла с пациентами отодвинули к стенам, а посреди сада, между апельсиновыми деревьями, теперь стояла стеклянная капсула в человеческий рост.

Стёкла удерживала медная рама, а сверху её венчал старый стеклянный колпак для орхидей, взятый из бывшей графской оранжереи. Сбоку в стекле была дверца, а под капсулой стоял тяжёлый постамент из чёрного дерева с выдвижным ящиком.

Эрдман сидел в первом ряду кресел, прямо перед капсулой, закинув ногу на ногу. Он кивнул мне любезно и спокойно, и от вчерашнего бала на его лице не осталось и следа.

Газетчиков рассадили полукругом, и двое оставшихся наверху уже успели занять лучшие места. Мы с Лизой сели в кресла с краю, и парень из «Курьера» пристроился рядом с нами.

Виктор с Данилой стояли у дверей сада, там же, где я их оставил. Данила держал правую руку в кармане, сжатую в кулак, и при виде меня коротко кивнул.

Ласкин вышел к капсуле и встал рядом с ней, положив ладонь на медную раму. Эрдман тут же поднялся и встал по другую сторону.

– Господа, – начал Ласкин. – Вы видели, как мы заботимся о тех, кому некуда больше пойти. Теперь я покажу вам то, ради чего наша лечебница и существует. Настоящее чудо магической мысли!

– Плод многолетних исследований токов, – добавил Эрдман и коснулся кристалла у себя на цепочке.

– До сего дня, господа, курс у нас был доступен немногим, – продолжил Ласкин. – Отныне зачерпнуть себе новые годы сможет куда больше людей. И стоить это будет куда дешевле. Буквально: желающие смогут купить кристалл с нашей магией в аптеке. А как она работает – вы сейчас сможете увидеть.

Газетчики заскрипели карандашами, а в креслах у стен оживлённо зашептались. Одна из дам в шляпке прижала руки к груди.

Если годы станут дешевле, покупателей станет втрое больше. Значит, внизу, под сводами, понадобится втрое больше коек. Или же…

– Ваше превосходительство, – Ласкин повернулся к генералу. – Прошу вас.

Генерал поднялся из кресла, крякнув, одёрнул бархатный халат и под аплодисменты шагнул к капсуле. Дверца за ним закрылась с мягким щелчком.

Ласкин положил руку на постамент, и внутри капсулы вспыхнуло зелёное свечение. Сперва оно лишь теплилось у дна, потом заполнило капсулу целиком, скрыв генерала из виду.

Апельсиновые деревья вокруг капсулы дрогнули. Я почувствовал, как из деревьев вместе с соками уходит сила, и листья на ближнем дереве свернулись трубочкой и пожелтели.

Синева под браслетом полезла вверх.

У входа в сад Виктор выпрямился у колонны и упёрся в неё ладонью. Он уставился в пол, и лицо у него стало тяжёлым и мрачным. Магу земли второе зрение ни к чему, тягу из земли он чует ногами.

Лиза вцепилась пальцами в подлокотник кресла и смотрела на апельсиновое дерево у капсулы. Листья на нём жухли один за другим, и пара сухих плодов сорвалась с ветки и покатилась по мрамору.

– Сева, деревья, – прошептала она. – Ты видишь?

– Вижу, – ответил я вполголоса. – Не смотри на них долго. Смотри на генерала.

Газетчик из «Вестника» оторвался от блокнота и проводил глазами покатившийся апельсин. Потом пожал плечами и снова уткнулся в записи.

Зелёное свечение гасло долго и неохотно, и стекло понемногу прояснялось. Стеклянная дверца открылась, и генерал шагнул наружу, на мрамор.

Усы у него потемнели, и спину он теперь держал прямо, по-строевому. Лет на десять генерал помолодел, не меньше, и в зале ахнули в один голос.

– Господа! – генерал расправил плечи и рассмеялся звонко и молодо. – Да я хоть сейчас в седло!

Газетчики повскакивали с мест, и дама в тёмном жакете первой бросилась к нему с блокнотом. Старик с бакенбардами уронил карандаш и полез за ним под кресло.

Я спросил раньше, чем газетчики успели открыть рты.

– Как такое возможно, Ипполит Маркович?

Ласкин обернулся ко мне с широкой приветливой улыбкой. Именно этого вопроса он от меня и ждал.

– Уникальная технология, барон, – ответил он. – Установка преобразует природную силу в годы, отпущенные человеку. Генрих Густавович посвятил этому десять лет.

– Токи природы, барон, – вставил Эрдман. – Всё дело в токах.

– И что служит преобразователем? Или же снова это ваш секрет? – прямо спросил я.

Газетчики притихли и повернулись к Ласкину вместе со стульями. Парень из «Курьера» замер с карандашом над раскрытой страницей.

– Я никогда этого не скрывал, барон, – сказал Ласкин. – Извольте, я покажу преобразователь. Уникальная вещь. Больше нигде вы такой не сыщите.

Он вытянул из-под жилета цепочку, и на ней качнулся его собственный кристалл, мутный, с зеленоватой сердцевиной. Ласкин вставил кристалл в гнездо на постаменте и повернул его.

В постаменте щёлкнуло, и выдвижной ящик медленно пополз наружу. Из щели повалил зелёный дым и стёк по чёрному дереву на мраморный пол.

Синева под браслетом рванула от локтя к плечу, и левая рука онемела до самых кончиков пальцев. Камни в ящике узнали меня раньше, чем я успел их разглядеть.

Ласкин разогнал дым ладонью и поднял ящик, чтобы видели все.

На тёмном бархате лежали два зелёных камня, и я сразу узнал глаза Тумалинской твари.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю