444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Молотов » Цена вечности (СИ) » Текст книги (страница 4)
Цена вечности (СИ)
  • Текст добавлен: 6 ноября 2026, 22:30

Текст книги "Цена вечности (СИ)"


Автор книги: Виктор Молотов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

В пору, которая в моём прежнем мире считалась бы предновогодней, я отправился в Волгин к графу Бойкову на личный приём.

У графа я не был с того самого дня, когда передал ему голема. Кстати, вот и он. Стоял у парадного входа, справа от дубовых дверей, в ливрее графского дома. Кто-то пришил к ней серебряные пуговицы и нахлобучил на липовую голову треуголку, и в этом наряде голем возвышался над лакеями на полторы головы.

Я поднялся по ступеням и прошёл мимо него. Взгляд голема даже не сместился в мою сторону.

На пороге я всё-таки обернулся и посмотрел на него вторым зрением. Внутри не было ни единой нити, только ровный сухой свет артефактного кристалла в груди, там, где раньше щёлкал механизм Листратова.

Липовое лицо теперь смотрело на мир широко открытыми глазами и ничего не видело. Пальцы у меня в перчатке сами собой сжались, и я заставил их разжаться.

– Впечатляет, правда? – раздался голос у меня за спиной.

Из боковой двери вестибюля вышел Кондратий Фомич. Монокуляр сидел на правом глазу. Левый же не открывался, отчего и улыбка казалась кривой.

– Прошу прощения, Всеволод Сергеевич, что не предупредил, что тоже буду присутствовать, – сказал он и коротко поклонился. – Я всего пару часов назад узнал, что вы приезжаете, и не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на ваше лицо.

– И как? Оно вам понравилось? – спросил я.

– Более чем, – ехидно улыбнулся артефактор.

Он подошёл к голему, постучал костяшкой пальца по липовому плечу и прислушался к звуку, склонив голову набок.

– Сам бродит по дому, а по ночам обходит коридоры, – отчитался он с явной гордостью. – Лакеи первую неделю обходили его по стенке и поминали Житеня. А теперь привыкли, шапки на него вешают.

– На стража?

– Да, для них это особое развлечение, – вздохнул Кондратий Фомич. – Граф запретил, но кто ж его слушает, когда он наверху.

Голем на наш разговор даже не повернулся. Кондратий Фомич постоял рядом с ним, потом снял монокуляр, протёр его платком и вставил обратно.

– Граф сейчас подойдёт, – сказал он, внимательно оглядываясь по сторонам.

Это меня и насторожило.

– Вы что-то ещё хотели спросить? – уточнил я.

– Хотел, – Кондратий Фомич понизил голос и подошёл ближе. – Пока граф не пришёл. Как там Борис Владимирович? Не собирается ли он возвращаться в свою мастерскую?

– Где он сейчас, я, признаться, не знаю. Насколько мне известно, отправился путешествовать по миру. После работы на меня у него на это появились средства.

– Ага, вон оно как, – задумчиво протянул артефактор. – И что же, даже не намекал, куда может отправиться?

Он не отступал, и единственный его глаз внимательно смотрел на меня сквозь стекло, не мигая.

– А какой у вас в этом интерес, Кондратий Фомич? – прямо спросил я.

– Скажу вам откровенно, Всеволод Сергеевич, – он развёл руками. – Один мой хороший друг приходится ему родственником. Я сам недавно узнал. Вот ведь совпадение.

– Совпадение, – согласился я, хотя в это не верил.

– Вся семья переживает за Бориса Владимировича, – продолжил Кондратий Фомич. – И как только они узнали, что мне удастся с вами встретиться, попросили расспросить вас лично. Хотя я говорил им, чтобы написали письмо. Вы ведь не отказываете людям в добрых просьбах.

Говорил он совершенно искренне. По лицу было видно: сам артефактор в историю о заботливой родне верил.

– Не отказываю, вы правы, – сказал я.

Ломать эту легенду я не стал, хотя мог бы. Механический пёс, на которого перевесили нить, связывающую Листратова с роднёй, питался от кристалла, которого хватало на неделю. С тех пор прошло куда больше, и родня, выходит, давно поняла подвох и теперь расспрашивала знакомых.

– К сожалению, ничем помочь не могу. Тем более… – я сделал паузу и решил всё-таки ему намекнуть. – Тем более что с семьёй отношения у Бориса Владимировича очень натянутые. Это одна из причин, почему он не хочет возвращаться.

Лицо артефактора после этих слов стало задумчивым. Он поджал губы, снова снял монокуляр и принялся вертеть его в пальцах, глядя на голема.

На лестнице раздались быстрые шаги, и в вестибюль спустился сам граф.

– Всеволод Сергеевич! – Бойков протянул мне руку ещё с последней ступени. – Рад, искренне рад. Прошу в кабинет.

Выглядел он теперь совершенно здоровым человеком, и это радовало. Щёки у него порозовели, сюртук снова сидел хорошо, и складки на плечах, оставленные болезнью, исчезли.

Кондратий Фомич поклонился графу и отступил к голему, а мы поднялись на второй этаж.

Просторный кабинет графа выходил окнами в парк. За стёклами стояли заснеженные липы, и между ними гвардейцы Вавилова в чужих мундирах неторопливо обходили ограду. Граф проследил за моим взглядом и усмехнулся.

– Гостят ещё, – пояснил он. – Вавилов не торопит, а я не гоню. После всего, что было, мне так спокойнее.

– А те, кто был до них?

– Предатели отправлены на каторгу, в магические рудники, в Сибирь, – граф произнёс это ровно, без злости, и сел за стол. – Все до единого, Всеволод Сергеевич. Я своё слово сдержал.

– А дети ваши?

– Здоровы, – лицо графа на миг смягчилось. – Младший теперь прячется от меня в шкафу и требует, чтобы его искали по всему дому. Говорит, что играет в темницу. В самом деле повезло, что супруга в те дни забрала их к тётушке. Теперь они воспринимают всё это как большое приключение и ужасно гордятся отцом.

Он помолчал, потом придвинул к себе стопку бумаг и поднял на меня глаза.

– У меня для вас несколько хороших новостей. Собственно, за тем и позвал.

– И что, ни одной плохой? – спросил я.

– Сам удивлён, – признался Бойков. – Давно у меня такого не было.

Он вытянул из стопки конверт плотной бумаги и протянул его мне через стол. Сургуч на нём был тёмно-красный, с двуглавым гербом, и печать оставалась нетронутой. Граф, судя по всему, и без того знал, что внутри.

Я сломал печать, вынул лист и развернул его. Почерк был писарский, ровный, с завитками на заглавных буквах.

Меня, барона Всеволода Сергеевича Дубровского, приглашали в столицу, в императорский дворец, на Житенев день, десятого января.

Почти новогодний бал, только чуть позже. Сам же Новый год здесь не праздновали вовсе. Зато была традиция раз в году отдавать почести одному лишь Житеню, первому и главному из богов, и десятого января вся империя прикладывала руку к груди.

Это был один из главных праздников в году. Получить на него приглашение во дворец считалось огромнейшей честью, и отказаться от такого я не имел права. Поэтому Бойков ответа от меня и не ждал.

– Поздравляю, – только и сказал он.

– Благодарю, – ответил я и сложил лист обратно в конверт. – А кто ещё из губернии приглашён?

– Вся губерния сейчас только об этом и гадает, – граф развёл руками. – Из нашей губернии, насколько мне известно, только мы с вами. Губернский предводитель третью неделю ходит с лицом, будто у него зуб болит.

Я кивнул.

– Кстати, – продолжил граф, откидываясь на спинку кресла, – слухи ходят, что ваши заслуги давно заметили при дворе.

Я насторожился, и пальцы на конверте замерли.

К такому вниманию я не был готов и уж тем более его не желал. Меньше всего мне нужно было, чтобы в столице узнали об Истоке. Тогда я ехал бы туда лишь затем, чтобы получить предписание передать его императорской семье.

Такие ресурсы государство забирает себе. Поэтому я при каждом удобном случае отрицал, что мои купели продлевают жизнь. И не зря: слухов и без того хватало.

– За какими заслугами? – решил я уточнить сразу.

– Как же? – граф даже удивился. – Вы печати рода восстановили?

Он открыл тонкую папку, лежавшую сверху, и я разглядел на обложке надпись: «Ослабевшие печати».

– А судя по последнему отчёту, – Бойков провёл пальцем по строчкам, – и ослабевшие привели в порядок за последний месяц.

– Да, работы было много последний месяц, – кивнул я.

– Также помогли справиться с эпидемией, – граф загнул палец. – Не говоря уже про Тумалина и его тварь.

– И всё? – уточнил я.

– А вам мало? – хмыкнул граф и усмехнулся.

– Очень даже много, – ответил я.

Я улыбнулся ему в ответ и понял, на что именно намекал граф, хотя вслух он этого так и не произнёс.

Бойков захлопнул папку и отложил её в сторону.

– Это первая новость, – сказал он. – Вторая не менее приятная.

Он встал, обошёл стол и остановился у окна, сцепив руки за спиной.

– За своё спасение я у вас в долгу, Всеволод Сергеевич. Вы могли попросить у меня всё, что угодно. Земли или должность в губернском правлении. Я очень удивился, увидев ваше письмо.

– Значит, у вас получилось достать? – обрадовался я.

– Получилось, – граф обернулся, и в уголках его глаз собрались весёлые морщинки. – Главным образом за этим я вас и позвал – чтобы вы всё забрали. Там и специальные артефакторные машины, и соответствующие рецепты. Ох, и не спрашивайте, сколько времени на всё это ушло. Мои люди полмесяца переписывались с Кавказом.

– Спасибо, граф. Если позволите, заберу сейчас.

– Да забирайте, – махнул он рукой. – Ящики уже стоят у заднего крыльца, кучер ваш их видел.

Я поднялся из кресла и убрал конверт с приглашением во внутренний карман сюртука.

– Ещё одно, – голос графа вдруг резко посерьёзнел.

Он вернулся к столу, но садиться не стал.

– Слышал, вы приглашены на свадьбу Шатунова.

– Всё верно, – ответил я.

– Я, к сожалению, пойти не смогу. Дела губернии после всей этой истории держат меня крепче кандалов, – Бойков выдвинул ящик стола и достал оттуда небольшую шкатулку тёмного дерева, с медными уголками. – Но передайте от меня вот этот подарок, если вас не затруднит.

– Конечно, – кивнул я и забрал шкатулку.

Она оказалась тяжелее, чем выглядела.

– Благодарю за доверие, Анатолий Васильевич, – сказал я.

– Это я вас благодарю, – ответил он. – Счастливого Житенева дня, барон. Увидимся в столице, если государь позволит.

Я поклонился графу и вышел из кабинета в коридор.

Уже на лестнице лекарское чутьё, оставленное мне Вельским, вспыхнуло в ладони. Я узнал это ощущение сразу: так оно кричало у постели больных, которых уже нельзя было спасти.

* * *

– Неужели это оно? Я об этом только в газетах читала! – не скрывая радости, воскликнула Варвара.

Она стояла у самого стола и разглядывала аппарат, сцепив пальцы перед собой, и Вениамин за её плечом тянул шею, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь.

– Барон, позвольте, – Сухомлин протиснулся вперёд, сверкая стёклами пенсне. – Как распорядитель, я обязан попробовать одним из первых. Я должен знать, что именно будет предлагаться нашим гостям.

– Попробуют все, Владимир Кириллович, – улыбнулся я. – Не волнуйтесь.

Подле меня, чуть позади, стояла Лиза, спрятав руки в рукава. Лицо её почти ничего не выражало, только в глазах я видел девичье любопытство, которое она изо всех сил прятала за лекарской сдержанностью.

Актовый зал санатория выстроили ещё при прошлой перепланировке, причём по настоянию Сухомлина. Распорядитель ещё летом предвидел, что зимой выбираться на вечерние представления и прочие увеселения будет тяжко и не все больные на это решатся. Да и не всем будет можно.

По этикету устраивать такие собрания в поместье не полагалось: там по заведённому порядку проходили встречи с самим бароном. Поэтому и вырос этот зал с рядами стульев и невысокой сценой у дальней стены.

Вечером того же дня, едва я вернулся из Волгина, здесь собрались все работники санатория и часть егерей, кроме тех, кто стоял на дежурстве. За окнами уже стемнело, под потолком горели лампы, и люди с любопытством поглядывали на стол, накрытый белой скатертью.

Там стояла пузатая бутыль с тёмной жидкостью, рядом лежал бумажный кулёк с порошком. Посередине же громоздился прямоугольный артефакт размером с небольшую прикроватную тумбу, с медной решёткой сбоку и тонкой каучуковой трубкой.

– Смотрите и запоминайте, – сказал я, обводя взглядом зал. – Так, чтобы каждый из вас мог сделать это сам. Ничего сложного здесь нет.

В задних рядах кто-то зашептался, и Сухомлин обернулся туда с таким лицом, что шёпот тут же стих.

– Нам понадобятся три составляющие, – продолжил я. – Первая – жидкая основа.

Я указал на бутыль.

– Здесь у нас смесь сока боярышника и травяного отвара. Но когда будете делать сами, можно взять любой безалкогольный напиток. Сок лучше с мякотью, морс, молоко или даже чистую воду из колодца.

Архип в третьем ряду поднял руку, и я кивнул, разрешая ему задать вопрос.

– Барин, а почему алкогольное нельзя? – спросил он с самым невинным лицом. – С ним же всё становится вкуснее.

По залу прошлись смешки, сперва тихие, потом громче. Грач в углу хмыкнул, а Степан покачал головой.

– Ну, во-первых, алкоголь в моём санатории запрещён, – ответил я.

Архип печально выдохнул, и вместе с ним, как я заметил, ещё несколько человек в разных концах зала.

– А во-вторых, с ним не получится того напитка, который мы собираемся сделать.

– Есть ещё и медицинская причина, – подала голос Лиза.

Она посмотрела на меня, и я кивнул ей.

– Опьянение будет мгновенным, – сказала Лиза, повернувшись к залу. – А если у человека слабое сердце или плохие жилы, это может закончиться очень плохо. Тем более после такого напитка голова будет болеть сильнее, чем от обычного вина.

Архип выпучил глаза и даже отодвинулся вместе со стулом. По его лицу я понял, что пробовать с алкоголем он точно не станет, и это было хорошо.

– Не говоря уже про ожог слизистых, – добавила Лиза ровным голосом.

– Это чего ещё такое? – шёпотом спросил Архип у соседа.

– Горло сожжёшь, дурень, – так же шёпотом ответил ему конюх.

Тут Архип испугался окончательно, вцепился в сиденье стула и больше руку не поднимал.

– Вторая составляющая – пенная основа, – продолжил я и развернул кулёк.

Внутри лежали два бумажных свёртка поменьше, перевязанных бечёвкой. В одном темнел густой, почти чёрный экстракт, в другом белел мелкий порошок, и от обоих пахло аптекой.

– А что там? – спросил Вениамин и подался вперёд.

– Солодковый экстракт и гуммиарабик, – ответил я.

– А это мы тоже будем делать сами? – тут же спросила Варвара.

Брат покосился на неё с досадой: она опять влезла в его вопрос. Варвара сделала вид, что ничего не заметила.

– Нет, этого добра в аптеках хоть отбавляй, – ответил я. – Так что будем заказывать. Если понравится, то в неприлично больших количествах.

Зал снова засмеялся, и Павел Демьянович у стены что-то пометил в своей книге учёта. Нынче он отвечал за поставки в санаторий всего, что мы не могли вырастить сами.

– А теперь самое интересное, – заявил я и придвинул к себе фарфоровую чашку.

В чашку положил ложку густого солодкового экстракта, потом две ложки гуммиарабика и начал растирать их пестиком. Масса загустела и потемнела, и запах лакрицы поплыл над первыми рядами.

– Солодка снижает поверхностное натяжение воды и даёт пузыри, – объяснял я, не прекращая растирать. – А гуммиарабик делает стенки каждого пузырька плотными и упругими. Без него пена осядет через минуту, с ним простоит долго.

Потом я взял графин с напитком из боярышника и трав и тонкой струйкой влил содержимое в чашку, помешивая.

– Обязательно охлаждённый, – добавил я. – Холодная жидкость удерживает растворённый газ в разы лучше тёплой. Тёплая всё выпустит обратно в воздух, и пены не будет.

Смесь я перелил в высокий стеклянный кувшин и повернулся к аппарату.

Из передней стенки артефакта выступала латунная ручка. Я повернул её, и внутри что-то тихо щёлкнуло, а потом аппарат загудел. В первых рядах кто-то ахнул и отодвинулся.

Я опустил каучуковую трубку на дно кувшина и открыл краник. Газ пошёл под давлением, и жидкость в кувшине забурлила.

Пена поднималась медленно, плотная и розоватая, и через минуту встала над краем кувшина шапкой. Я перекрыл краник, и гудение внутри аппарата стихло.

– Готово, – сказал я и поднял стакан, показывая его залу. – Есть желающие попробовать?

Зал на мгновение замер, и в тишине затрещали лампы под потолком. Все смотрели на пенную шапку и не двигались с места, и даже Сухомлин, кажется, забыл о своём праве распорядителя.

– Дозвольте мне, барин, – вызвался Степан и шагнул к столу.

Подойдя к столу, он подозрительно покосился на затихший аппарат.

– А что за пузырьки в этой машине, Всеволод Сергеевич?

– Кислород, – ответил я. – Тот, которым мы с тобой дышим.

– Кислород? – Степан почесал затылок. – Это его вот так, выходит, в пену можно?

– Можно. Аппарат его вырабатывает, по трубке он поступает в напиток, а солодка с гуммиарабиком держат его внутри пузырьков. Ты не пьёшь его, ты его ешь.

Я зачерпнул пену ложкой и переложил в чашку. Степан взял её обеими руками, понюхал и осторожно отправил ложку в рот.

Сначала лицо у Степана оставалось недоверчивым и хмурым. Потом брови у него поползли вверх, и он торопливо зачерпнул ещё.

– Барин, – выговорил он с полным ртом. – Да это ж… Это ж облако с ягодой!

Пена осталась у него на усах белой полосой, и зал грохнул смехом. Степан утёрся рукавом и смутился, но чашку из рук не выпустил.

– Пробуйте все, – разрешил я. – По очереди.

У стола тут же выстроилась длинная очередь. Сухомлин встал в неё вторым и всем своим видом показывал, что пропустил Степана исключительно из вежливости.

Попробовав, распорядитель причмокнул.

– Эфирные вечера, – объявил он. – По четвергам, после ужина. Учёные люди, барон, сказали бы, что…

– Владимир Кириллович, очередь, – перебил его Архип из-за спины, и Сухомлин, оскорблённо поправив пенсне, отошёл в сторону.

Павел Демьянович пробовал долго и по-аптекарски вдумчиво. Подержал пену во рту, распробовал и только тогда проглотил.

– Всеволод Сергеевич, а отвары для лёгочных в основу класть можно? – спросил он. – Подорожник, мать-и-мачеху?

– Нужно, – ответил я. – Лёгочным это в первую очередь. Начнём как раз с майора Кречетова.

Подошла Варвара, съела свою порцию и облизнула ложку, ничуть не стесняясь.

– А как понять, сколько кислорода надо? – спросила она.

– Машина сама регулирует, – ответил я. – Пускает ровно столько, сколько удержит пена.

– Это же тот самый аппарат прямиком из Кисловодска? – Варвара всплеснула руками и обернулась к брату. – Помнишь, Веня, в «Губернских ведомостях» печатали? Целый разворот с картинками.

– Помню, – буркнул Вениамин. – Ты его потом три месяца под подушкой держала.

– Неправда!

– Два месяца, – уточнил он и тут же получил локтем в бок.

Варвара снова повернулась ко мне, ничуть не смутившись.

– Их знаменитые эфирные коктейли! – продолжила она. – Говорят, они воздух для них добывают прямо с вершины Эльбруса.

– Ну, это они точно привирают, – усмехнулся я. – Машины у них стоят такие же. А у нас кислород производит воздушный кристалл. Его хватает на год, потом нужна замена.

Последней из лекарей подошла Лиза. Она взяла чашку, попробовала, и уголки губ у неё чуть дрогнули.

– Нравится? – спросил я.

– Очень, – ответила она и зачерпнула ещё.

В детстве, в другом мире, я любил эти коктейли больше шоколадных конфет. Их давали после физиопроцедур в районной поликлинике, в гранёных стаканах с пеной выше края, и ради них я терпел любые прогревания.

Да и какой санаторий без кислородного коктейля? Здесь, правда, их называли иначе – эфирными, но и пускай.

Грач подошёл к столу, когда очередь уже схлынула. Съел свою порцию молча, постоял и так же молча протянул мне пустую чашку обратно.

– Вторую? – спросил я.

Старший егерь кивнул, так ничего и не сказав, но вторую чашку съел быстрее первой.

Архип к тому времени уже дважды отстоял очередь. В третий раз он подошёл с самым скромным видом и протянул чашку, и я узнал её по отбитому краешку.

– Это для конюха, барин, – заявил он. – Конюх стесняется.

Конюх, стоявший за его спиной с собственной чашкой, посмотрел на Архипа долгим взглядом. Я положил Архипу пены и ничего ему не сказал.

У аппарата между тем поднялся настоящий ажиотаж. Степан взялся помогать, крутил латунную ручку с видом заправского механика, и кувшины опустевали один за другим.

– Сок у них быстро кончится, – сказала Лиза, глядя на очередь.

– Я ещё целый ящик бутылей заготовил, – ответил я.

Лиза посмотрела мне прямо в глаза.

– Ты что-то задумал, – сказала она негромко. – По глазам вижу.

– Ты права. Идём.

Я протянул Лизе руку, и она приняла её без единого вопроса.

Мы вышли из зала через боковую дверь, прошли тёмным коридором мимо процедурной и спустились к чёрному ходу. В сенях Лиза сняла с крючка свою шубу и накинула на плечи, не застёгивая.

За дверью стояла тихая морозная ночь накануне праздников. Вдоль аллеи горели фонари, и снег под ними искрился мелкими иглами, а в окнах актового зала за нашими спинами ещё долго звенел смех.

– Отец, поди, теперь до утра от аппарата не отойдёт, – сказала Лиза, оглянувшись на окна.

– Пусть. И ему приятно, и пациентам.

Лиза взяла меня под руку, и мы пошли по расчищенной дорожке к опушке, под еловый свод зимнего леса.

Тут было заметно теплее, чем на аллее. Гордей Лукич оставил гореть два фонаря у входа, и в их свете на нижних ветках висели гроздья рябины, которые синицы так и не успели склевать. Пахло хвоей и сырой землёй, снег здесь лежал тонким слоем. Кое-где сквозь него проступала трава.

Мы остановились у ручья, где из воткнутых в землю веников уже тянулись вверх тонкие берёзовые побеги. Лиза присела на корточки и тронула пальцем один из листков.

– Растут, – сказала она. – Гордей Лукич говорит, что синицы уже место для гнезда в них присмотрели.

– Пусть гнездятся. Им тут теплее, чем в лесу.

Она поднялась, отряхнула подол шубы и посмотрела на меня снизу вверх. Свет фонаря падал ей на лицо, и я видел, что она раскраснелась с мороза.

– Ну? – спросила она. – Что ты задумал?

– Сначала новость. Граф передал мне приглашение. В столицу, на празднование Житенева дня.

Лиза замерла, и пар от её дыхания повис в воздухе между нами.

– Во дворец? – переспросила она. – К самому государю?

– К самому. Десятого января.

– Сева, это же… – она запнулась и покачала головой. – Это огромная честь. Отец рассказывал: всю жизнь мечтал о таком приглашении и так и не дождался.

– Честь, – согласился я. – И ты поедешь со мной?

– Конечно! – сразу ответила она.

Я помолчал немного, собираясь с мыслями и подбирая слова.

– Помню, что многое тебе обещал, – начал я. – И многое пришлось отложить. Спасибо, что ни разу не напомнила.

– Я не сомневаюсь в твоей памяти. И знаю: если что-то не случилось в срок, тому были причины. Впрочем, я их и сама видела. Последние месяцы выдались тяжкими.

Она говорила спокойно, но пальцы её на моём рукаве сжались чуть крепче.

– И всё же виноват я, – признал я. – Ставил на первое место только дела. Печати, Исток, граф, Тенелист. А ты всё это время ждала.

– Я не ждала, – возразила Лиза. – Я работала.

– И ждала, – повторил я.

Лиза опустила взгляд и ничего не ответила. На её запястье, под рукавом шубы, тонко звякнуло серебро.

– Он ведь и сейчас поёт? – спросил я.

– Всегда, – тихо ответила она. – С того дня, как защёлкнулся. Про тепло и хлеб. И где-то в самой глубине детский смех.

Она сказала это и смутилась, и щёки у неё покраснели ещё сильнее, хотя мороз тут был ни при чём.

– Сейчас у меня есть возможность это исправить, – сказал я.

– Как же? – заинтересованно спросила она и снова подняла на меня взгляд.

Я сунул руку во внутренний карман сюртука и достал свой серебряный браслет. Он лежал там с того самого дня, когда корни подняли его с могилы отца.

– Это и есть тот сюрприз, который я всё собирался тебе устроить, но постоянно откладывал.

Глаза у Лизы широко распахнулись, губы приоткрылись. Она прижала ладонь ко рту, и вскоре на ресницах блеснули слёзы.

Что это значит, мы оба понимали без единого слова.

– Сева, – прошептала она сквозь пальцы. – Ты уверен?

– Уверен.

Я расстегнул манжету сюртука, задрал рукав и положил браслет на левое запястье, поверх синевы, которая так и не сошла до конца.

Освящённый браслет нельзя застегнуть рукой. Оба изделия должны защёлкнуться сами, и тогда Ладена признает союз.

Я свёл концы браслета на запястье и отпустил.

Серебро легло на кожу тонким холодным кольцом. Края браслета сошлись почти вплотную, и я ждал, затаив дыхание, короткого сухого звука.

Лиза ждала этого звука вместе со мной. Слёзы катились у неё по щекам, а она не моргала и смотрела на моё запястье.

Ручей тихо журчал у наших ног, и где-то в глубине свода сонно пискнула синица. Застёжка на моём запястье оставалась раскрытой, и металл под пальцами оставался холодным и немым.

Щелчка так и не прозвучало.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю