Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17

– Погоди, Гриша, – сказал я и сел на постели. – Расскажи по порядку. Что стряслось?

Наверху спал отец, и Гришка, покосившись на потолок, понизил голос.

– Старуха приходила, барин. Чуть свет, к кухне. Подайте, говорит, к свадьбе. Кухарка ей хлеба вынесла, а она за хлеб бобы раскинула, на молодых. Сорок один боб, прямо по столу. Глядела она на них долго, а после и говорит, что свадьбе не бывать. Невесту у жениха уведут.

Я рассмеялся и спустил ноги на холодный пол. Кто бы мог подумать, что Гришка вломится посредь ночи из-за какого гадания на бобах.

– Уведут, говоришь? – усмехнулся я. – Так я её сам и уведу. Под венец, к полудню. Вот и передай своей старухе, коли ещё придёт.

– Не смейтесь, барин. – Гришка даже не улыбнулся. – Она и средство сказала. Чтоб не увели, невеста нынче на закате должна своей рукой обвязать красной ниткой калитку в саду. Ту, что за яблоней, в проходной двор. Через неё, говорит, лихой человек и придёт.

– А про калитку за яблоней она откуда знает? – поинтересовался я.

– Так она спрашивала, барин. Есть ли сад, да есть ли калитка, да куда выходит. Я и сказал.

– Ворожеи всегда так делают, Гриша. – Я потянулся за одеждой. – Сперва выспросят у тебя всё про дом, а после тебе же это и скажут, только страшным голосом. Никаких ниток. Гостей нынче будет полон дом, и невеста моя по задворкам бегать не станет. И Насте про бобы ни слова, слышишь?

– Как прикажете. – Он отвернулся к окну. – Только старуха и хлеба не взяла, барин. Положила его на стол и ушла.

Ворожеи, что гадала бы даром, я ещё не встречал, и над этим тоже посмеялся. Людям Вышеславцева я верил ещё меньше, чем бобам, и велел Гришке к вечеру поставить у калитки кого-нибудь из отставных солдат барона. Гришка ушёл ставить самовар, и спина у него была деревянная.

На мой смех спустился отец. Шёл он по лестнице сам, держась за перила, и правый сапог сидел у него на ноге, как полагается. Луговой шафран, выходит, своё дело сделал.

– Что за веселье спозаранку? – спросил он.

– Гришке нагадали, что невесту у меня уведут.

– Под Очаковом нам тоже нагадали, что все поляжем. – Отец сел к столу и пододвинул к себе пустую чашку. – А Пётр Кузьмич нынче дочь замуж выдаёт.

Мать спустилась следом, в чепце, и про бобы услыхала ещё с лестницы.

– Типун ей на язык, старухе этой! – Она поцеловала меня в лоб. – В такой-то день, Мишенька! Гриша, неси из моего сундука крещенскую воду, весь дом окроплю, до последнего угла.

– Окропи, Наталья Михайловна, окропи, – разрешил отец. – Только самовар сперва.

– В такой день, матушка, и бобы врут, – сказал я.

Братья приехали к восьми. Павел с порога полез обнимать мать, а Андрей остался в дверях, в мундире и с папкой под мышкой, и я понял, что за столом он не задержится.

– Ты что же, и в день моей свадьбы на службу? – спросил я.

– В день твоей свадьбы особенно. – Андрей поглядел на часы. – Еду к князю Лопухину. Я ему ночью послал записку, и князь велел быть к девяти. Завтра в полдень он докладывает государю, и лист тулупа нынче же должен лежать у него на столе. К венцу поспею, не тревожься.

– А ежели не поспеешь, венец надо мной кто станет держать?

– Поспею. – Брат поправил папку так, чтобы угол лёг ровно по локтю. – Я тебе, Михайло, за всю жизнь ни разу не опоздал.

Перед выездом отец снял с полки свой венчальный образ, тот самый, которым они с матерью благословили нас на сговоре, и поднял его над моей головой. Руки у него подрагивали, и он рассердился на них вслух.

– Третьего сына женю, а трясусь, как в первый раз. – Отец перекрестил меня образом и отдал его матери. – Ступай, Михайло. И не вздумай опоздать, сват не простит.

* * *

Восемнадцатое августа приходилось на Флора и Лавра, конский праздник. Извозчики с рассвета мыли лошадей, плели им гривы и водили к обедне под святую воду, работать на них в этот день не полагалось, и биржи, мимо которых я ехал в церковь, стояли пустые.

В церковь отца Онисима я приехал первым, как полагается жениху, с отцом и матерью. Мешочек с крысиными копейками, рубль сорок медью от нарвской роты, оттягивал мне карман фунта на три с половиной, и мать всю дорогу просила переложить его хоть к отцу. Венчаться с этими копейками я обещал солдатам ещё в Нарве и из кармана их не вынул.

Поглядеть на свадьбу лекаря с крестом у паперти собрались и соседи, и чужие люди. Жадовский, вписанный у священника запасным поручителем невесты, уже рассказывал кому-то у входа, как я выходил из крепости. Андрей вбежал последним, с той же папкой, и молча кивнул мне. Лист был у князя.

Ждать невесту пришлось с четверть часа, и я всё поглядывал на двери, пока отец не толкнул меня локтем.

– Привыкай, – буркнул он. – Жён всю жизнь ждут.

Невесту привёз барон, в старом полковничьем мундире и при орденах, и плакать он начал ещё на паперти. С козел рядом с кучером Бутурлиных слез Егорыч и, проходя мимо меня, доложил вполголоса.

– Насилу уговорил, барин. Кучер упёрся, грех, говорит, на Фрола коней гонять. А я ему говорю, кони нынче святые, окроплённые, им сам Бог велел молодых везти.

Перед невестой шёл Николенька с иконой, держа её обеими руками и затаив дыхание, а следом Дарья Гавриловна с тётушками и Митя. Настя шла в белом, под фатой, и смотрела на меня одного, а в ушах у неё блестели наши фамильные жемчужные серьги, подарок со сговора. Мать, увидев их, схватила меня за рукав.

На пороге храма барон взял руку дочери и вложил её в мою, а отпустил не сразу.

– Держи, Михайло, – сказал он сипло. – Я её всю жизнь за руку держал, теперь твой черёд. Уронишь, голову сниму.

Обручали нас в притворе, кольцами, а после отец Онисим повёл нас на середину храма, к аналою. Полотенце Агафьи, с красными петухами по краю, я вёз за пазухой, а расстелила его у аналоя Евпраксия Ильинична, старшая из тётушек, отстранив дьякона клюкой.

Ступить на него первым Настя велела мне в записке накануне. Про записку я забыл и по старой привычке пропустил даму вперёд. Настя ступила на полотенце и тут же обернулась ко мне.

– Я же вам писала! – шепнула она.

– Ну, батюшка мой, головой в доме будет она, – на всю церковь объявила старшая тётушка.

У певчих кто-то фыркнул, барон затрясся от смеха пополам со слезами, а отец Онисим так поглядел на тётушку, что та перекрестилась. Спорить с приметой я не стал. С Настей тоже.

– Михаил, добровольно ли, без принуждения и с твердым намерением ты берешь себе в жёны Анастасию, которую видишь здесь перед собой? – спросил священник.

– Да, честный отче.

– Не обещался ли иной невесте?

– Не обещался, честный отче.

Те же вопросы священник задал Насте, только про иного мужа.

– Не обещалась, честный отче, – ответила Настя звонко, на всю церковь.

У Дарьи Гавриловны задрожал платок. Венец надо мной держал Андрей, над Настей Сергей, и руки у Андрея, привыкшие к перу и папкам, ни разу не дрогнули.

Священник соединил нам руки и повёл вокруг аналоя, и хор грянул «Исаие, ликуй». Это традиционное обращение к святому, пророку. Об этом я уже знал.

Сергей подпевал ему одними губами, а барон за моей спиной плакал уже в голос. А отец стоял навытяжку, как в строю, и, когда я оглянулся, сердито утёр глаза обшлагом мундира.

У колонны, ближе к выходу, стоял Вышеславцев. Держался он прямо, со шляпой у груди, только лицо у него было серое, и даже от аналоя мне было видно, что ночью он не спал.

Барон его тоже увидел и шагнул было к колонне, только мой отец молча взял его за локоть.

Дарья Гавриловна на паперти поцеловала дочь, а мне сказала всего два слова, «Не обидьте», и пошла к карете, прямая, как всегда.

Вышеславцев дождался, пока она отойдёт, и остановился передо мной.

– Поздравляю, господин Салтыков. На этот раз не заранее. – Он перевёл глаза на Настю. – Жену берегите. Сердце у неё, говорят, доброе.

Тем же голосом он советовал мне на лестнице Комитета беречь барона.

– Благодарю, ваше превосходительство, – ответил я. – Вечером вас ждать?

– Барон меня звал. Как не прийти.

Поклонившись, он сошёл к своей чёрной карете.

Сергея я отвёл в сторону, когда барон усаживал Настю в карету.

– Вечером он будет у нас за столом, – сказал я тихо. – Встань у него за стулом и глаз с него не спускай.

– Хоть до утра, – ответил Сергей, и желваки у него заходили.

Удара от Вышеславцева я ждал весь день. Пока что он только кланялся.

* * *

В карете Настя сняла перчатку и долго разглядывала кольцо.

– Салтыкова, – сказала она, пробуя слово. – Анастасия Петровна Салтыкова. Непривычно.

– Привыкнете.

– Уже привыкла. – Она положила голову мне на плечо.

Родители мои уехали из церкви вперёд и встретили нас у ворот на Кирочной, отец с образом, мать с хлебом-солью на вышитом полотенце. Мы приложились к образу и к хлебу, а мать, шепча молитву, осыпала нас хмелем с овсом так щедро, что хмелевые шишки застряли у Насти в фате.

– Здравствуй, дочка, – сказала мать и обняла её прямо с хлебом.

Столы накрыли у меня в зале, на новом полу, и староста охтенской артели Парамон с плотниками поклонился нам от дверей.

– Пол держит, барин? – спросил он. – Плясать можно?

– Пляши, Парамон. Твоя работа.

Настя, садясь рядом, услыхала, как звякнуло у меня в кармане.

– Что это у вас весь день звенит?

– Крысиные копейки. Нарвской роте я обещал с ними венчаться.

– Тогда пусть звенят, – решила она и придвинулась ко мне.

Андрей сел по другую руку и сразу выровнял вилку по краю тарелки.

– Князь прочёл лист тулупа и побелел, – сказал он. – Комитет его поверил Вышеславцеву, а государь пожаловал тому за племянника табакерку с бриллиантами. Выходит, обманули и Комитет, и государя. Племянник сидит под караулом, а дядя нынче разъезжает по гостям. После доклада, глядишь, и дело Кирилла в Сенате пересмотрят.

– Значит, до завтрашнего полудня Вышеславцев ещё тайный советник.

– А после полудня пусть государь решает. – Андрей поправил и нож. – Ты его к столу пустишь? После всего, что он сделал с бароном?

– Звал его барон, Андрей. Выставить гостя, которого звал тесть, значит дать Вышеславцеву ровно то, чего он хочет. Скандал на свадьбе, а назавтра весь город скажет, что Бутурлины с Салтыковыми травят старика, который отдал правосудию родного племянника.

– Загнанный зверь кидается, Михайло.

– Пусть сидит у нас на глазах, – ответил я. – Так оно надёжнее.

Брат пожал плечами и спорить со мной больше не стал, только к вину так и не притронулся.

Ширяев, пристав нашей Литейной части, явился к обеду при шпаге и так мялся у порога, что барону пришлось усадить его силой. Листок с картинками Насти я оставил ему ещё вчера, после допроса тулупа.

– Первый, сударь, – сказал он мне вместо поздравления. – Листок ваш я ночью отдал на угловую будку, у Литейной, на пробу. А нынче утром там водовоза бочкой придавило. Конь у него, видать, обиделся, что в праздник запрягли, понёс да и вывернул бочку на хозяина. Будочник подумал и поставил крест у колеса, копыта у вас на листке нет. Дворник добежал до части, а пожарным коням праздников не положено, хоть Флор, хоть Лавр. Через полчаса водовоз был у вас в Мариинской, на щите, и господин Мейер сложил ему ногу. Живой.

Так в Петербурге впервые съездила за увечным скорая помощь, на пожарной паре и по картинке, которую моя жена нарисовала за одну ночь. Настя под моим взглядом покраснела до ушей.

– Копыто бы ещё, сударь, – прибавил Ширяев. – И драку. Драк по воскресеньям у нас больше, чем всего прочего.

– Два кулака, – не задумываясь, сказала Настя. – К утру нарисую.

Отец, слушавший пристава через стол, наклонился ко мне.

– Выходит, и Салтыкову лекарем быть не зазорно, – сказал он вполголоса. – Говорить о том больше не станем.

Барон поднялся с бокалом, налитым ему по моему слову на палец, и стол притих.

– За дочь! – Голос у него сорвался. – И за зятя. Он меня, старого дурня, с того света вытаскивал, а я ему за это дочь отдаю. Выходит, в расчёте мы… Почти.

Отец встал следом и сказал коротко, по-своему.

– Живите. А лечить друг друга понапрасну не смейте.

Лемке, мой компаньон по хинной соли, румяный от вина, провозгласил здоровье лугового шафрана, и отец, проворчав про немецкое зелье, выпил за него квасу, потому что вина я ему не позволял.

– Сапог на ногу налез, – объяснил он столу. – За такое и немцу поклонишься.

Готье произнёс свой тост по-французски, и тётушки потребовали перевода.

– Чтобы детей было много, а лекарств мало, – перевёл он.

– А аптекарю чем жить? – вскинулся Лемке, и за столом захохотали.

Плясать начали ещё засветло, когда Ширяев уже ушёл к себе в часть. Павел, которому я зимой у обозного костра сказал, что плясать он не будет, прошёл с Варенькой полонез в сапоге с подбитой подошвой, и я, глядя на них, был рад, что ошибся.

Вышеславцев приехал под вечер, когда солнце ещё стояло над крышами. Барон поднялся ему навстречу так, что опрокинул стул, и я ещё не успел встать, как Настя позвала его.

– Папенька!

– Благодетель пожаловал, – прохрипел барон, но сел.

Место гость занял в конце стола, рядом с Жадовским, и поднял бокал за молодых, а Сергей, как я велел, встал у него за спиной и больше от его стула не отходил.

– Караул ко мне приставили, сударь? – Вышеславцев покосился через плечо. – Лестно. А брат ваш, я слыхал, нынче до обедни у князя побывал. Усердный молодой человек.

– У нас в семье все такие, – ответил я.

– Это хорошо. Усердие нынче в цене. – Он пригубил вино. – Только цену ему всякий назначает свою.

Глаз с гостя не сводили ни барон, ни я сам. Калитку в саду стерёг старик, Вышеславцев сидел у нас на виду, и бояться, казалось мне, было нечего.

– Слыхал я, Анастасия Петровна, что вы приметы чтите, – сказал Вышеславцев через весь стол. – Полотенце, я видел, вы нынче первой заняли. Это хорошо. Приметы иногда сбываются.

– Все до одной, ваше превосходительство, – ответила Настя. – И все нынче в мою пользу.

Жадовский восхищённо шепнул «Прелестно», а я под столом нашёл руку жены и сжал её.

Во дворе тем временем собрались старики барона, те самые, что после подмётного письма стерегли мне ворота, и кричали «Горько!» так, что звенели стёкла. Егорыч заглянул к нам из сеней.

– Барин, старики просят. Бочонок им к закату прислали, от доброжелателя, на здоровье молодых. Выпейте с ними солдатскую чарку, по-очаковски. Обидятся, ежели не выйдете.

Настя поймала меня у окна, выходившего в сад. Над старой яблоней догорал закат, и в стекле я видел нас обоих, её в белом и себя с крестом в петлице.

– Вышеславцев на меня всё смотрит, – сказала она тихо. – С того конца, и не моргает.

– Пусть смотрит. При Сергее он и вилки не уронит.

– А на ступеньке я вас нынче так и не дождалась, – вздохнула она. – Обещала ведь, в подвенечном. Только тётушки меня с утра заперли наверху, жениху до венца невесту видеть не положено.

– Ждать меня на Литейной вам больше незачем, – ответил я. – Теперь вы будете ждать меня дома.

– Тогда ступайте к своим старикам. – Она поправила крест у меня в петлице. – Только одну чарку, слышите? Они вас до утра не отпустят.

– Одну, – пообещал я.

– А я подожду. Дома.

Старики встретили меня во дворе стоя, при медалях, вокруг бочонка. Евстигнеич, караульный из крепости, тот самый, что звал себя сорок первым из стариков барона, налил мне чарку до краёв.

– За лекаря нашего! – Он поднял свою повыше. – Что полковника нашего на ноги поднял, а нас, стариков, в караул поставил, как при Очакове. До дна, ваше благородие!

Чарку я опрокинул одним глотком, по-солдатски, старики закричали «ура». Отказаться от неё значило обидеть всех разом. На том и всё. Пить я никогда не любил, но тут требовала ситуация. В ином случае я бы себе не позволил.

Пробыл я с ними минут десять. Когда я вернулся в залу, стул Насти стоял пустой.

– В сад вышла, с Гришкой, – сказала мне Варенька, сестра моя. – Гриша её о чём-то просил. На минутку, говорит.

Гриша! Чего ж ему опять в голову ударило?

В саду уже смеркалось. Под яблоней валялся опрокинутый фонарь, а у калитки, держась за голову, сидел на траве Гришка, и я ещё на бегу разглядел кровь у него на виске. На щеколде висела красная нитка, затянутая наполовину. В траве у моих ног белел венок с фатой, и в кружеве ещё сидела хмелевая шишка.

– Барин… – Гришка попробовал встать и не смог. – Я виноват, барин. Во всём я виноват…

– Успокойся и объясни по-человечески, что тут стряслось? – произнёс я и схватил слугу за плечи.

– Проклятье стряслось, барин, – заскулил он. – Я же говорил, предупреждал… Украли вашу Анастасию Петровну!

От авторов:

Дорогие наши читатели! Примите нашу искреннюю признательность за то, что не оставляли Михайлу ни в беде, ни за праздничным столом. Мы охотно задержали бы Вас на свадьбе подольше, кабы некоторые гости знали, с какими намерениями надлежит являться к молодожёнам.

Однако медлить теперь никак нельзя. Продолжение истории вы найдёте в девятом томе по ссылке ниже.

И, ежели книга пришлась Вам по сердцу, не забудьте отметить её лайком. За эту малую любезность будем Вам весьма благодарны.

Тыкать на продолжение сюда:

/reader/671044/6446365