Текст книги "Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14

– Какая горячка, Сергей? – Я взял его за локоть и отвёл от ворот к фонарю. – Говори по порядку. Когда слегли первые?

– Ещё на марше, за пять переходов до Нарвы. – Сергей провёл ладонью по лицу и размазал пыль. – Под Нарвой полк и встал. Везти их было не на чем, и бросить тоже нельзя.

– Как она начинается?

– Разом. Утром человек здоров, к обеду его трясёт, и голову ломит так, что он воет. А икры болят, Михайло, так, что на ноги не встать. И глаза кровью наливаются.

– Кашель есть? Сыпь, понос?

– Ничего такого.

– Сколько их?

– Пятьдесят с лишком. Половина уже ходит. А которые пожелтели… – Сергей запнулся. – Жар у них на пятый день спадает, мы радуемся, а они желтеют. Кровь идёт носом, и мочи нет. Тех мы и хороним. Пятерых схоронили, лекарь наш – шестой. Он пожелтел первым, ещё раньше солдат.

– Где вы стояли за неделю до того, как слегли первые?

Сергей задумался, шевеля потрескавшимися губами.

– На дневке за Дерптом, у мельницы. Жара стояла страшная, полковник велел людей мыть и лошадей купать, так полк до вечера из пруда не вылезал. Лекарь наш первым полез, он и в походе каждое утро купался, для здоровья. Старики ещё ворчали, что после Ильина дня в воду лезть грех.

– А ты?

– Меня с полуротой поставили в караул, к обозу. Не до купания было.

– Из твоих караульных кто-нибудь слёг?

– Ни один. – Сергей поднял на меня глаза. – Я ещё думал, повезло.

Везение тут было ни при чём. Слегли те, кто сидел в пруду, а караул при обозе остался цел. Через неделю после купания внезапный жар, ломота в икрах и красные глаза, а у тяжёлых на пятый день желтуха и отказывают почки.

В моём веке эту хворь зовут лептоспирозом, а в наших учебниках её называли болезнью Васильева и Вейля, по двум лекарям, которые опишут её только лет через восемьдесят. Заразу носят крысы. Живут они у мельниц, где есть зерно, и мочатся в тот самый пруд, а в человека зараза входит с водой, через ссадины на коже. От человека к человеку она не переходит.

Я знал эту болезнь из своего века. Но чтобы с таким количеством больных…

Такого и в своём веке не припомню.

– А из тех, кто за больными ходит, кто-нибудь слёг?

– Никто. Две недели их носят и поят, и все на ногах.

– Чем лечил ваш лекарь?

– Кровь пускал. Кору давал, покуда была.

Кору, которой к зиме не станет во всей армии, тратили, как я теперь видел, на хворь, которую она не берёт. А кровь пускали людям, у которых она и так шла носом.

Страшнее самой хвори для меня было одно слово. Жёлтая кожа да горячка у всякого учёного лекаря в голове складываются в жёлтую горячку. Три года назад от неё вымирал Ливорно, а до того испанский Кадис, и итальянские государства ставили против неё кордоны из солдат. Скажет кто-нибудь это слово в Нарве вслух, и дорогу на Петербург закроют, а гвардия просидит в оцеплении месяц.

Потому ехать надо было мне самому, немедля. Другой лекарь, приехав, увидит жёлтых и сам первым крикнет про жёлтую горячку.

Только сперва к Виллие. Докладывать ему я обещал ещё в Павловске, и на этот раз он должен узнать обо всём от меня раньше, чем от министра.

На крыльцо тем временем высыпал весь дом. Барон держал сына за плечи и не отпускал, Дарья Гавриловна утирала глаза, а Настя стояла в дверях со свечой и смотрела на меня.

– Едем вместе! – объявил барон. – Солдаты мрут, а я тут сиди? Я под Очаковом…

– Под Очаковом вы были молоды, Пётр Кузьмич, – сказал я. – Сто пятьдесят вёрст такой тряски ваше сердце нынче не выдержит, и в Нарве у меня станет одним больным больше.

Барон засопел и отвернулся. Спорить со мной при сыне он не стал, только плечи у него поднялись и опустились.

– А ежели вас там запрут, Михайло Алексеевич? – Дарья Гавриловна прижала платок к губам. – Вы сами в оспу целые дворы запирали. Я помню.

– Оспа идёт от человека к человеку, Дарья Гавриловна. Эта хворь так не ходит, она сидит в пруду. Потому мне и надо успеть, покуда в Нарве не решили иначе.

– Отчего же караул у Серёжи цел? – спросила Настя.

– Оттого, что не купался.

– Значит, дело в пруде. – Она кивнула сама себе и поставила свечу на перила. – А записку государыне про карету кто напишет? Вы обещали к Успенью.

Записку я продиктовал ей тут же, в гостиной. Настя писала быстро, не переспрашивая, и только раз подняла голову, когда я сказал, что носилки в карете должны висеть на сетке, как в нашей телеге.

«Карета лёгкая, закрытая, на ремнях, чтобы не трясло. Носилки внутри подвешены на сетке, при них фонарь и ящик с перевязочными пакетами и лубками. Стоять карете при Мариинской больнице, звать её через полицейскую часть с нарочным. При карете двое носильщиков из моей школы».

Потом она взяла чистый лист и начала рисовать. Сергей тем временем ел на краю стола холодную кашу прямо из горшка, засыпая над ложкой, а мать гладила его по пыльным волосам, и я видел, как у неё дрожит рука.

Барон вдруг опомнился и хлопнул себя по лбу.

– Постой! Так ты и поручителя увозишь? Восемнадцатого кто за Настю руку приложит?

– Сергея впишем в книгу завтра же, у ранней обедни, – сказал я. – А ежели к восемнадцатому мы не поспеем, поручится Аполлон Гаврилович. Он сам вызвался.

Настя проводила меня до дверей. Рисунок у неё был готов наполовину, и пальцы у неё были в чернилах.

– Вы мне обещали никуда больше не уезжать, – сказала она тихо. – Разве что на Пески.

– Нарва чуть дальше Песков.

– Восемнадцатого я буду ждать вас на нашей ступеньке. В подвенечном.

– Буду, – ответил я.

До венчания оставалось восемь дней. День на дорогу туда, четыре дня в полку и день обратно, а суббота оставалась мне про запас. Только запас этот был такой тонкий, что считать его я себе не позволял.

* * *

К ранней обедне мы пошли втроём: я, Настя и Сергей. Отец Онисим, услыхав, куда я еду, долго молчал и вертел в пальцах перо.

– А ежели к восемнадцатому не воротитесь, сударь?

– Пишите, батюшка, – сказала Настя раньше меня. – Он слово держит.

Книгу священник раскрыл и записал, что жених и невеста объявили о браке за неделю до венчания, как требует синодский указ. Поручителем от семьи Бутурлиных Сергей поставил свою подпись тут же. Второго отец Онисим велел привести к самому обыску отдельно. На прощание он перекрестил меня и, подумав, перекрестил Сергея тоже.

Прямо из церкви я поехал к Виллие, с запиской и рисунком, которые Настя отдала мне на паперти. Лейб-хирург принял меня в халате, с чашкой кофе в руке, и по его лицу я сразу понял, что про Нарву он уже знает.

– Полковник Ветлугин донёс в пятницу, – сказал он вместо приветствия. – Горячка в полку, у многих с желтизною, лекарь умер. Военный министр Вязмитинов прислал мне его рапорт вчера вечером. – Виллие поставил чашку на стол. – Вы понимаете, о чём я подумал, когда прочёл слово «желтизна»?

– О жёлтой горячке, Яков Васильевич. О Ливорно.

– О Ливорно. – Он кивнул. – В Тоскане против неё ставили солдат. Ежели эта хворь войдёт в Петербург вместе с гвардией, отвечать за неё буду я. Поэтому завтра я собирался советовать закрыть Нарвский тракт.

– Это не она. Жёлтая горячка приходит с кораблей из жарких стран, а в Нарву корабли из Кадиса не ходят. В Ливорно она месяцами шла по городу, из улицы в улицу. А в полку все слегли за одну неделю, и все купались в одном пруду на дневке. Больных две недели носят и поят солдаты, и ни один не слёг. Караул при обозе в пруд не лез и цел весь до одного.

– Это вам рассказал Бутурлин, – сказал Виллие. – А мне нужны числа. Ваши, с вашей подписью.

– Будут.

– Хоть на этот раз вы пришли ко мне сами, Салтыков. – Виллие отпил кофе. – Чем станете лечить?

– Водой и счётом, Яков Васильевич. Поить, мерить, сколько выходит мочи, держать в тепле и не пускать кровь.

Виллие хмыкнул и спорить не взялся.

– До четверга, Салтыков. – Он поднял палец. – В четверг Успение, и в этот день я докладываю государю. Что я ему скажу, зависит от ваших чисел. Пришлите их мне. Не пришлёте, тракт закроют, и венчание ваше останется по ту сторону кордона.

Подорожную он выписал мне тут же, казённую, на меня и на моих людей, а следом бумагу полковнику, чтобы распоряжения лекаря Салтыкова по больным исполнялись немедля. Лекаря Никитина, моего товарища по Пултуску, он велел взять с собой.

– Он и останется при больных, когда вы уедете. – Виллие посыпал бумагу песком. – Первый раз вижу жениха, который за неделю до свадьбы едет в горячку.

Записку с рисунком он взял у меня сам, разглядывал подвешенные носилки так внимательно, что кофе у него остыл, и обещал отвезти обе бумаги в Павловск к Успенью.

Во дворе за Рогаткой ученики собрались у мастерской раньше, чем я успел слезть с извозчика. Выпустить их фельдшерами я собирался в августе, и август настал.

– В Нарве гвардейский полк лежит в горячке, – сказал я. – Мне нужны шестеро. Кто пройдёт со мной Нарву, тот и выпущен.

Гаврила, тот самый, что когда-то плакал у меня на полу от бессилия, вышел вперёд первым. Рыжий Кузьма шагнул за ним, и следом ещё трое, а за ними половина двора, так что выбирать мне пришлось из двенадцати.

– А жалованье, барин? – спросил один из слободских, пожилой, с проседью в бороде. – У меня дома четверо по лавкам. Ежели я там слягу, кто их кормить станет?

– Жалованье пойдёт вдвое, покуда вы в Нарве. А слечь там можно, только ежели полезешь купаться в пруд. За больным ходить от этой хвори не опасно.

Старик подумал, почесал бороду и встал шестым. Старшим я поставил над ними Терентия, моего второго человека на дворе, а двор с учениками, что оставались, принял Ртищев. Сам поехать он даже не просил, только хлопнул ладонью по хромой ноге и вздохнул.

Сборы заняли час. Градусники уложили в солому, подмастерье Григорий насёк рисками дюжину оловянных кружек, чтобы мерить мочу, а Ртищев выкатил бочонок извести белить риги. Мёд и соль взяли мешками. Штосс ходил за мной с тетрадью и считал, шевеля губами.

– Прогоны на три подводы туда и обратно, Михайло Алексеевич, – сказал он наконец. – Это вся наша неделя. А ещё двойное жалованье.

– Подорожная казённая, Иван Георгиевич. Прогоны платит казна. Жалованье заплатим мы.

Штосс перечитал подорожную, спрятал тетрадь и впервые за утро улыбнулся.

Лемке вынес мне из конторы две склянки с белыми иглами, ещё тёплые от его ладоней.

– Возьмите, герр Салтыков. Жар сбивать.

– Там она вредна, Адам Васильевич. У этой хвори кровь идёт носом, и почки еле держат. Наша ива кровь разжижает, а такие почки её из крови не выведут. Ей место у Филата в Мариинской.

– Значит, наша соль не от всего, – проговорил Лемке и прижал склянки к фартуку.

– Ни одна соль не от всего. Потому её и проверяют.

Лемке, видать, подумал, что мы создали панацею. Лекарство от всех болезней. И понять я его могу. Когда-то так про аспирин и говорили.

Но панацеи нет и никогда не будет. По крайней мере, лично я в этом уверен. Уж не в ближайшие три сотни лет точно.

Выехали мы в полдень на трёх подводах. Ехал я с Сергеем и Терентием, Никитин с учениками и бочонком следом. Подорожная по казённой надобности значила, что на станциях лошадей нам давали первыми, и смотрители, прочитав её, переставали спорить на полуслове.

Сергей проспал первые две станции, а на третьей проснулся и стал рассказывать мне про полковника. Ветлугин был строг, храбр и до смерти боялся одного: что полк его войдёт в Петербург позже прочих. Рапорт про желтизну он написал сам, своей рукой, и теперь, по словам Сергея, ждал из Петербурга либо лекаря, либо выговора.

– Он тебя встретит, как выговор, Михайло, – сказал Сергей. – Готовься.

– Мне не впервой.

Встречать меня выговором полковник мог сколько угодно. Числа, которые мне были нужны, лежали у него в полку, и забрать их я собирался в первый же день.

Ямбург мы проехали за полночь, а к Нарве подъехали на рассвете. Над рекой в тумане стояли друг против друга две крепости: Ивангород на нашем берегу и Нарва с высокой башней на том. Полк уже перешёл реку и встал по эту сторону, в деревне на Ямбургской дороге, по избам и ригам. Больных положили в большую ригу у околицы, и, подходя к ней, я увидел на краю погоста свежий холм с крестом.

В риге пахло соломой, потом и кровью. Молодой лекарский ученик в засаленном фартуке держал над тазом руку жёлтого солдата и пускал кровь, и я едва успел его остановить. Звали его Пыжов, и при покойном лекаре он ходил вторым.

– Довольно, – сказал я и перехватил его руку. – Кто велел?

– Лекарь велел, покойный. – Пыжов побледнел. – Полнокровие, говорил.

– Покойный лекарь лежит на погосте. А у этого кровь и так идёт носом, ему её беречь надо.

Тесьму с его плеча я снял сам, а ранку на сгибе зажал и перевязал. Солдат был жёлтый густо, до рыжины, на руках темнели мелкие кровяные точки, и жар, по словам Пыжова, сошёл ещё третьего дня. Пыжов этому радовался. Мне радоваться было нечему, потому что у таких больных вслед за жаром приходят желтуха и почки. Я сжал солдату икру, и он выгнулся на соломе с криком.

– Запомни, – сказал я Пыжову. – Жар, и икры болят так, что тронуть нельзя, значит, это она и есть, водяная лихорадка. Спадёт жар, жди желтухи и мерь мочу.

Пыжов кивнул и уставился на свои руки, в крови по самые запястья.

– Мочился он сегодня? – спросил я Пыжова.

– Утром самую малость.

Кружки с рисками ученики разнесли по риге прежде, чем я договорил. Терентий поставил их по двое на ряд и велел мерить у каждого жёлтого всё, что тот выпустит за сутки, а цифры писать на доске у двери.

Ряды я обошёл все, от двери до дальней стены. Не жёлтых было под сорок, и половина из них уже сидела на соломе и просила есть. Этих я распорядился не трогать вовсе, ни ланцетом, ни рвотным. Поить их и кормить, жар у них сошёл сам. Жёлтых было восемь. Двое из них со вчерашнего утра не дали ни капли мочи, и что с ними будет, я, по совести, знал заранее.

Дубасова я узнал не сразу. Прапорщик из роты Сергея лежал у дальней стены, жёлтый, как воск, с запёкшейся кровью над губой, и смотрел на меня сквозь ресницы.

– Ваше благородие, – прошептал он. – Опять вы…

– Под Фридландом вас Сергей из воды тащил, – сказал я. – Теперь моя очередь.

Слёг он позже прочих, и шёл ему девятый день. Мочи у него за ночь набралось на донышке кружки, и это мне не понравилось больше всего остального.

– Поить его, – сказал я Гавриле. – Тёплой водой с солью и мёдом, по полкружки каждый час, и мерить, сколько выйдет. Ночью будить и поить. Пойдут отёки или захрипит в груди, поить реже и звать меня. На поясницу тёплые припарки.

Никитин стоял рядом и вполголоса признался мне, что и сам пустил бы кровь, потому что кровь носом идёт у полнокровных.

– Кровь у них идёт оттого, что разучилась сворачиваться, Алексей, – сказал я. – Пустишь её, и больше не остановишь.

Скорбный лист, то есть список больных, Пыжов вёл исправно, с датами и ротами, как велел ему покойник. Я сел с этим листом на бочонок у двери и за час разложил по нему всё, что было нужно.

На дневке у мельницы полк стоял двадцать третьего июля. Первым в листе стоял сам лекарь, слёгший двадцать восьмого, за день до солдат. Первые солдаты слегли через шесть дней после купания, последние через двенадцать, а после четвёртого августа не заболел никто. Восьмой день ни одного нового больного и ни одного среди тех, кто носит больных, моет их и меняет им солому.

Фельдфебелей я вызывал по одному, и все говорили одно и то же. Кто купался в пруду, тот и лёг, из караула при обозе не слёг ни один. Последним пришёл усатый унтер из роты Сергея, тот самый, что под Тильзитом божился мне про белую соль в каждом ведре.

– Крысы там были, ваше благородие, – сказал он, подумав. – По плотине бегали, здоровенные, с кошку. Мельник ещё жаловался, что мешки ему грызут. Ребята в них камнями кидали, а после сами в тот же пруд и полезли.

Полковник Ветлугин нашёл меня у риги около полудня. Высокий и седеющий, он оглядел меня с головы до ног, и крест с бантом у меня в петлице заметил прежде лица.

– Вы от Виллие? Прекрасно. Завтра выступаем на Петербург, больных везём с собой. Там госпитали.

– Больных везти нельзя, ваше высокоблагородие. У жёлтых отказывают почки, и тряска добьёт их на первой же версте. И выступать до четверга нельзя.

– Это отчего же?

– Оттого, что в четверг Виллие докладывает государю, и докладывать он будет по моим числам. – Я подал ему бумагу Виллие. – А числа эти я соберу здесь.

Бумагу Виллие полковник прочёл, потом скорбный лист с моими пометками, и лицо у него потемнело.

– Мне велено привести полк домой.

– Полк вы приведёте, только в четверг. А жёлтые останутся здесь, с лекарем Никитиным.

Ответить он мне не успел. К риге подкатила коляска, и из неё выбрался старик в чёрном кафтане, с тростью и в старомодном парике. Нарвский штадт-физик Ройтер, главный городской лекарь, приехал смотреть жёлтых, и с ним был адъютант коменданта. Полковник, судя по всему, ждал их с утра.

Смотрел Ройтер недолго. Поглядел на руки жёлтого солдата, на кровяные точки, на Дубасова у стены и вышел из риги, прижимая к носу платок, а я вышел следом.

– Gelbes Fieber, господа, – сказал он полковнику. – Жёлтая горячка. Я читал описания из Ливорно. Там тоже сперва спорили, а потом хоронили десятками. Лагерь надобно оцепить, покуда не поздно.

– Жёлтая горячка приходит с кораблей, господин Ройтер, – сказал я. – В Ливорно, сами знаете, она месяцами шла по городу. Здесь все больные слегли в одну неделю, и все купались в одном пруду за Дерптом. При больных две недели четырнадцать солдат и лекарский ученик, и ни один не слёг. Восьмой день в полку нет ни одного нового больного, а караул, который в пруд не лез, цел весь.

– Вы, господин Салтыков, сами в Петербурге оспенные дворы запирали. Мне о том писали.

– Запирал. Оспа переходит с больного на здорового. А эта хворь осталась в пруду за Дерптом, за двести вёрст отсюда. – Я повернулся к полковнику. – Ваш лекарь слёг первым, ваше высокоблагородие, за день до солдат. Заразиться от больных он не мог, потому что больных тогда не было. Зато в тот пруд на дневке он полез раньше всех.

Полковник медленно кивнул. Ройтер помолчал, опершись на трость, и мне было видно, что спорит он уже с собственным страхом.

– Счёт ваш я видел, – сказал он наконец. – Жёлтых я видел тоже. Рапорта своего назад я не возьму.

Коляска уехала к переправе, и адъютант коменданта поскакал следом. Рапорт свой Ройтер отдал коменданту ещё утром, это я понял из его слов. Взять его назад значило признаться при адъютанте, что он испугался зря, и на это старик, по всему было видно, не пойдёт.

Ветлугин проводил коляску взглядом, потом повернулся ко мне.

– До четверга, господин лекарь, – сказал он сквозь зубы. – Командуйте вашими больными.

Командовать я начал тут же. Купаться в стоячей воде запретил всему полку до будущего лета. Мыться велел только в деревенских банях, а воду пить из колодцев, обязательно кипячёную. Солому из-под больных приказал сжечь, ригу выбелить известью, а нижним чинам ловить крыс в деревне и платить за каждую по копейке из моего кармана.

Жёлтым давать питьё, мерить мочу и держать их в тепле, кровь не пускать и слабительного не давать. Кору, что оставалась у Пыжова, я убрал под замок. К зиме каждый её золотник будет на счету. Тем, кто мерит мочу, мыть руки известковой водой.

Первый из двоих, у кого не шла моча, умер под вечер, так и не придя в себя. Пыжов долго стоял над ним с кружкой в руке, и я не стал его торопить.

– Мы же его поили, ваше благородие.

– Поили поздно, – сказал я. – Почки у него отказали ещё до нас. Второго поить только по счёту: сколько вышло – столько и возвращать, с поправкой на жар.

Источник остался позади, за Дерптом, и нового заражения тут ждать было неоткуда. Мне предстояло удержать жёлтых, сколько удастся, и отправить Виллие числа, которым поверит государь.

* * *

К вечеру над деревней задымили бани. Купаться солдатам я запретил в самую жару, и по ротам пошёл ропот, только усатый унтер быстро его прекратил.

– Вы, ребята, после Ильина дня в пруд полезли, – сказал он, раскуривая трубку у риги. – Старики вам говорили: нельзя. Вот Илья и наказал. А лекарь нынче то же самое говорит, только по-учёному.

Спорить с Ильёй-пророком не стали, и на этот раз народное поверье работало на меня. Офицеры пошли в баню первыми, Сергей с ними, а за офицерами потянулись и роты.

Ученики мои с вечера сидели по риге, по одному на ряд, и мерили мочу у жёлтых. Работа была грязная, и Кузьма, рыжий детина, проворчал было, что фельдшеру такое не к лицу.

– Лекарь, который мочу не мерит, не лекарь, – отрезал Терентий. – Барин всякий раз с этого начинает. А ты кто, чтобы с другого начинать?

Кузьма покраснел и взял кружку.

Гаврила сам вёл лист по жёлтым и писал в него так старательно, что высовывал от усердия кончик языка. К десятому часу он принёс мне лист.

– Дубасов, барин. За четыре часа полкружки!

Для прапорщика, у которого за ночь мочи набралось на одно донышко, это значило, что почки ещё борются. Я вернулся к нему и послушал трубкой сердце и грудь. Хрипов в груди не нашлось, и сердце стучало ровнее, чем утром. Выживет ли он, я ещё не знал, только надежда у меня теперь была.

Сергей пришёл ко мне из бани распаренный, с мокрыми волосами, и сел рядом со мной на бочонок.

– Я тебя от свадьбы увёз, Михайло, – сказал он, глядя в темноту. – Настя мне этого не простит.

– Настя сама за меня записку государыне написала. Простит.

– А ежели не поспеем?

– Успеем. Числа у меня уже есть, осталось их отправить.

Никитин присел с другой стороны и молчал, что случалось с ним редко.

– Жёлтых теперь семеро, Михайло Алексеевич. Второй, у которого нет мочи, до утра, по-моему, не доживёт.

– Может, и не доживёт, – согласился я. – А шестеро доживут, ежели их поить и не трогать ланцетом. До нашего приезда их бы уже резали.

Полковник Ветлугин пришёл к риге уже в темноте, оставив адъютанта у коновязи, и стоял в дверях, глядя на моих учеников с кружками.

– Сколько? – спросил он наконец.

– Новых ни одного, ваше высокоблагородие. Жёлтых семеро, один умер. Носильщики здоровы все.

– Рапорт про желтизну я писал сам. – Он помолчал. – Выходит, это я напугал Петербург.

– Вы написали то, что видели. Теперь напишите то, что знаете. – Я подал ему лист с числами. – Подпишите рядом со мной, и Виллие в четверг положит его перед государем.

Лист полковник прочёл у фонаря и вернул мне.

Набело я переписал его тут же, для Виллие, коротко, чтобы государь прочёл его за минуту.

«Больных пятьдесят два, умерли шестеро и полковой лекарь. Все больные купались двадцать третьего июля в мельничном пруду за Дерптом. Из караула при обозе, который в пруд не входил, никто не заболел. Новых больных нет восьмой день. Из ходивших за больными не заболел никто. Хворь эта не заразна, кордон не нужен».

Беловой лист полковник подписал рядом со мной, взяв у Гаврилы перо, и тут же сел писать к нему свой рапорт. Нарочный седлал коня у коновязи. К среде мой лист и рапорт полковника должны были лечь Виллие на стол.

Ночной обход я закончил к полуночи. Новых больных за день не прибавилось, и среди учеников, носильщиков и поивших никто не жаловался на икры. До доклада Виллие оставалось три дня, до венчания шесть, и всё пока складывалось так, как я рассчитывал.

Чужие лошади заржали у околицы, когда я уже стелил себе шинель на соломе у входа. Из темноты к нам выехал офицер нарвского гарнизона, за ним десяток солдат с ружьями, а дальше, по Ямбургской дороге, загорались один за другим костры пикетов.

– Господин Салтыков? – Офицер отдал честь, не слезая с седла. – По приказанию господина коменданта лагерь оцеплен. До особого распоряжения никого не выпускать. Ни солдат, ни лекарей, ни нарочных.

Проклятье…

Всё-таки заперли.