Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Обычный лавочник, – пожал я плечами.

– Может быть, но лавка у вас далеко не обычная.

Я поднял бровь.

– Так вы знаете?

– О том, что Виктор как одержимый ищет тайник Апостофина? Конечно.

– Тогда может быть вы мне скажете, для чего?

Он помолчал.

– Не скажу. Но покажу. Пойдёмте.

Мы пошли длинными коридорами, всё дальше от парадных, ярко освещённых комнат, в тихую и сумрачную половину дома. У одной ничем не приметной двери граф приостановился, прислушался и приоткрыл её осторожно, едва-едва.

– Ступайте тихо, – прошептал он. – Она спит. Не разбудите.

В комнате горел приглушённый, прикрытый абажуром свет. Тяжёлые шторы были задёрнуты наглухо, ни щёлки, и в воздухе стоял тот особенный, сладковатый дух, какой держится только там, где болеют долго и без надежды.

На широкой кровати, утонув в подушках, лежала девочка лет двенадцати. Худая до прозрачности, с заострившимся, не по-детски усталым лицом и тёмными прядями, разметавшимися по белой наволочке. Она спала, но сон её не был покоем: дыхание шло трудно, с тонким присвистом на каждом вдохе, будто воздух доставался ей с боем.

[Ох, милый…]

Я смотрел на неё от порога и понимал теперь, задним числом, отчего, когда я давным-давно читал в толстом справочнике про знатные дома Грозова, про эту младшую дочь графа там не было сказано почти ничего, лишь две сухие строчки.

Граф постоял на пороге ещё мгновение, глядя на дочь, потом так же бесшумно притворил дверь и молча повёл меня обратно, к свету и теплу. В гостиной граф опустился в кресло у огня, указал мне на второе, напротив, и какое-то время молчал, собираясь то ли с мыслями, то ли со словами.

– У неё была ангина, – сказал он наконец, не глядя на меня, смотря в огонь. – Самая обыкновенная детская ангина. Полежала, поднялась. А потом всё пошло не так. Врачи, сколько мы их ни звали, говорят одно: порок сердца. Слабое, говорят, сердце, с тех самых пор и навсегда. Поддерживать можно. Вылечить нельзя. Мы возили её ко всем, кого только знали. И к простым лекарям, и к лучшим магцелителям столицы. Целительная магия и артефакты её держат, гасят приступы, когда совсем подопрёт, отводят беду. Но магия её не лечит, только поддерживает на плаву. Лет десять ей дают, не больше. Пятнадцать, если беречь как зеницу ока. И все эти годы пройдут вот так, как ты её сейчас видел. В постели, при задёрнутых шторах, от приступа до приступа.

– Мне жаль, граф, – сказал я, и это была чистая правда. – Искренне жаль. Это страшное горе.

Он коротко кивнул и принял мои слова просто, как принимает их тот, кто давно отплакал своё.

– Спасибо. – Граф помолчал. – А теперь про Виктора. Теперь ты, думаю, догадываешься, ради чего он все эти годы рвёт под себя всё, до чего дотянется. Есть одна легенда, старая, наполовину проверенная. Что архимаг Апостофин, один из лучших артефакторов в истории, будто бы изобрёл на склоне лет артефакт-панацею. Вещь, что исцеляет любую хворь, какую ни назови. И будто бы лежит она и поныне в его тайнике, которого с самой его смерти никто не нашёл.

– И Виктор, – медленно проговорил я, уже понимая, – все эти четыре года ищет тайник Апостофина, чтобы спасти сестру.

– Да. Чтобы вытащить оттуда панацею и поднять Лену на ноги. Всё, что он сделал, всё, что натворил, и тебе, и десяткам других, всё до последней мелочи было ради этого. Ради неё.

– Цель добрая, граф, спорить не стану. – Я не отвёл глаз. – А вот средства негодные, тут спорить тоже не о чем. Самый банальный вопрос: что скажет ваша Лена, когда выздоровеет и однажды узнает, какой ценой её спасали?

Граф долго, очень долго молчал, глядя в огонь.

– Об этом он не задумывается, – сказал он наконец. – И я, признаюсь честно, тоже долго не задумывался. Началось всё это четыре года назад, когда с Леной всё окончательно определилось и врачи развели руками. С того самого дня Виктор и начал подминать под себя всё подряд, без разбора. Я поначалу был даже рад. Сын спасает сестру, работает блестяще, с таким холодным умом, какого я мало в ком встречал. Я гордился им. А потом мало-помалу понял, что и сам уже толком не знаю, как далеко протянулись его сети и сколько народу в них запуталось. Но, подумав, останавливать его я не стал. Что там с посторонними людьми, до того мне дела нет. Они мне посторонние. А она мне дочь.

Он помолчал. Мне нечего было ответить.

– Теперь о деле, ради которого, в сущности, всё. – Голос графа стал ровнее и суше, ушло из него отцовское. – Я читал нынешние утренние газеты. И Виктор их читал. Он узнал вашу руку в этой статье, ваш почерк, и в этом я склонен ему верить. Особенно после того, как увидел, какой вы человек. Так вот, слушай внимательно, – он перешел на «ты» так резко, что меня внутренне аж дернуло. – Будешь и впредь мешать, путаться под ногами, ополчится уже не один Виктор, ополчится весь наш род, всем весом и всеми связями. Дочь свою я подниму, чего бы это ни стоило и кто бы ни встал поперёк. И кто встанет, того мы сметём. За прошлое я на тебя зла не держу. Сын мой ударил первым, ты лишь оборонялся, и в итоге ответил достаточно жестко. Теперь вы квиты. И вот тебе моё графское слово: лично Виктор тебя больше пальцем не тронет, за это отвечаю я сам. А понадобится ему что-нибудь из Лавки Апостофина, он придёт к тебе в открытую, спросит и предложит честную цену. Так теперь у нас будет заведено.

Он поднялся из кресла во весь рост.

– Но я твёрдо рассчитываю, что после нынешнего вечера, после всего, что я тебе показал и сказал, ты не станешь лезть в наши семейные дела впредь лишь оттого, что тебе не по нраву наши методы. Иначе, Пётр, последствия тебе сильно не понравятся. Я предупредил, и предупредил один раз.

– Я подумаю над вашими словами, граф, – сказал я ровно.

Он не стал ни давить, ни требовать ответа сейчас же.

– Думай, думай, время пока есть. – Граф протянул руку и позвонил в колокольчик. – А теперь ступай, тебя ведь, как-никак, звал Виктор, нехорошо томить. Тебя проводят к нему. Всего доброго, Пётр.

Меня провели через весь огромный дом, в другое его крыло, и впустили в кабинет. Виктор сидел за массивным столом над бумагами и, увидев меня, неторопливо поднялся навстречу.

– Пётр Алексеевич. – Он чуть склонил голову, безупречно учтиво. – Рад, что вы приехали. Хотя, признаться, не ждал, что отец перехватит вас первым.

– И вам здравствовать, Виктор Петрович. – Я оглядел кабинет. – Уютно тут у вас под арестом. Хорошо устроились.

– Дом располагает. – Ни тени смущения, ни даже паузы. – Отец мой, я полагаю, уже всё вам изложил. От себя добавлю коротко. Покуда вы не лезете в мои дела, я не трогаю ваши. Такой порядок меня устраивает. Но в одном пункте я с отцом расхожусь, и хочу, чтобы вы услышали это от меня лично.

Голос у него оставался ровным, почти любезным.

– Если я однажды узнаю, что тайник Апостофина находится в вашей Лавке. Или что ключ от него у вас в руках. Или хотя бы что у вас есть верные сведения, ведущие к нему, а вы откажетесь отдать мне это добром или за честную плату, то цивилизованно, как просит отец, я вопрос решать не стану. Я начну с вами настоящую войну. Без всяких правил.

– Я был сейчас у вашей сестры, Виктор Петрович. – Я смотрел ему в глаза. – Видел её. И то, что с ней приключилось, действительно ужасно. Её мне жаль, искренне, до боли. А вот вас не жаль нисколько.

Он молчал и слушал, не перебивая.

– Так что ты тоже послушай мое предупреждение, – продолжил я. – Если спасение Лены не будет грозить ни мне, ни моим близким, я готов помочь. По-настоящему помочь, потому что речь будет идти о жизни маленькой девочки. Но если ты хоть раз нарушишь слово или тронешь кого-нибудь из моих, я тоже мигом забуду про всякую цивилизованность. И тогда мы с тобой поглядим, кто из двоих останется стоять на ногах в самом конце.

Виктор смотрел на меня долго, изучающе, без вражды и без тепла.

– Договорились, Пётр Алексеевич, – наконец сказал он.

– Договорились, Виктор Петрович.

Глава 11

Меня отвезли обратно в город той же мягкой повозкой, в той же услужливой тишине. В Лавку я вернулся уже к полуночи, продрогший и голодный. Ася и Сёма не легли спать, дожидались меня, и по лицам видно было, что все извелись.

Я рассказал им всё, без лишних подробностей, но честно: и про девочку за задёрнутыми шторами, и про то, ради чего на самом деле Виктор четыре года кряду ломал чужие судьбы.

Сёма сидел, сцепив на столе свои огромные руки, и долго, тяжело молчал, переваривая.

– Сестрёнку, стало быть, спасает. – Он медленно покачал головой. – А я-то на него думал, что он просто гад, каких ещё поискать. А оно вон как обернулось.

– Гад он и есть, – резко, не дав себе размякнуть, сказала Ася. – Оттого, что у гада сестра больна, методы его ни на волос чище не делаются. Ты подумай, сколько народу он под себя подмял, скольким жизнь поломал ради этой панацеи. И не поморщился.

Они оба замолчали надолго, переваривая услышанное. Я ясно видел, что Виктор открылся к ним с новой, неожиданной стороны, и эта сторона не давала им покоя. Но дальше этого дело не пошло.

– Противник, – сказала наконец Ася, подбирая слово. – Ладно, врагом мы его пока перестанем считать. Но противник, каким был, таким и остался.

Сема кивнул. Я тоже.

* * *

Утром тридцатого декабря я развернул за прилавком свежую газету, ещё пахнущую типографской краской, и сразу, на первом же развороте, увидел ответ на вчерашний укол от Николая.

По каждой строчке чувствовалось, что написавший статью журналист говорит от лица дома Морозовых. По ней выходило так.

Никаких планов подмять под себя «Чёрный Лев» у Морозовых, мол, и в мыслях не бывало, грешно о таком даже думать. Дом Морозовых предлагал Ростовцевым искреннюю, дружескую поддержку, и только.

Прознав, что граф Ростовцев передал дела сыну и задумал переменить жизнь, Морозовы от чистого сердца захотели поддержать доброе начинание соседа по сословию. Да и связь у двух домов с фирмой давняя: Виктор Петрович, как-никак, акционер «Чёрного Льва», и всякий успех этой фирмы для Морозовых отчасти и их собственный успех.

Цель у них одна, как говорилось в статье, это чистое взаимное сотрудничество, и ничего сверх того. Вчерашняя же газета с её мутными подозрениями дом Морозовых искренне и глубоко опечалила.

А чтобы развеять последние сомнения в чистоте намерений, Морозовы тут же, безвозмездно, без всяких условий, вложат в «Чёрный Лев» крупную сумму. Саму сумму деликатно не называли, но по тону было понятно, что она велика, из тех, что закрывают рты надёжнее любых слов.

Я перечитал дважды и оценил, до чего ловко вывернул граф Морозов. Одним ходом он сделал сразу два дела. Отмыл репутацию дома: кто же станет всерьёз чернить людей, что раздают миллионы безо всякой корысти. И заодно обесценил обвинения, что вчера полетели в их сторону из статьи Николая.

А раз наезд Ростовцевых обмяк и потерял в весе, это могло аукнуться и на судах Виктора, качнув общий настрой в его пользу. Это был крайне неглупый ход.

[Хитро, милый. Очень хитро они вывернулись.]

– Это точно.

Я сложил газету и занялся делами. А к полудню приехал Николай, и газету он, само собой, уже читал.

– Видели? – спросил он с порога.

– Видел, – ответил я.

– Жуки хитрые. – Он сел, бросил перчатки на прилавок. – За одно утро всё переиграли.

– Так и мы с вами не лучше. – Я усмехнулся. – Сами вчера такую же штуку проделали. Так что все мы, получается, жуки.

– С этим, пожалуй, и не поспоришь.

Он рассказал, как оно вышло на деле, без газетных красот. Морозовы и впрямь отозвали своё предложение о младшем партнёрстве, тихо, без шума и объяснений. И также действительно пожертвовали в фирму несколько миллионов, прямым даром, без единого условия и без процентов, и деньги эти уже легли на счета «Чёрного Льва».

– Кстати, к отцу в тот же самый день, как вышла наша статья, наведались из финансовой комиссии. Прямо на новую его квартиру. По делу о хищении у инвесторов, в частности по старой истории с Огарёвыми. Допрашивали долго, всё выпытывали детали, даты, имена и другие подробности. Но отец говорит, что особых мер ждать не стоит. Пока сами пострадавшие официального обвинения не подали, а они после всего, что он для них сделал, и не подадут. Про маму тоже спросили, но так, вскользь, для проформы, и тут же махнули рукой. Это дело сугубо личное, и его старая вина перед ней. По сути кому она нужна, кроме нас с Варей.

– Стало быть, вроде всё и закончилось, – проговорил я, помолчав.

– Вроде всё.

– Жаль только, что счастливого конца тут не выйдет. – Я смотрел на лежащую газету. – Своей вчерашней статьёй и тем, что мы позволили Морозовым так красиво на неё ответить, мы, похоже, Виктору же его суды отчасти и облегчили. Дали ему фору. Но закончилось как закончилось, и на том спасибо.

– Закончилось как закончилось, – кивнул он. – А нам остаётся работать дальше и держать фирму.

Мы помолчали, каждый думая о своём.

– Слушайте, Николай. – Я отложил газету в сторону. – Мы тут, своим кругом, надумали на Новый год собраться. Приходите и вы, будем рады.

– Ну как-то неудобно, у вас ведь своя компания…

– Мы Лару тоже позвали.

– Лару? – он замялся. Потом впервые за весь разговор улыбнулся, и с лица его сошла усталость. – Ну, возможно, я и загляну. Во сколько?

– К шести.

– Хорошо, спасибо вам.

Простились мы по-доброму, и Николай уехал к своим делам.

* * *

Тридцать первого я поднялся затемно, в половине шестого, и, сколько ни ворочался, заснуть снова не сумел. За окнами стояла глухая чернота, и весь город ещё спал крепким предпраздничным сном.

Половицы холодили босые ноги, пока я надевал халат и тапочки. Заварил себе крепкого чаю, согрелся об горячую кружку и спустился вниз, в тёмный торговый зал, рассчитывая до света посидеть в мастерской и поработать над котом, с которым уже начало кое-что вырисовываться.

[У двери человек, милый. Сейчас постучит.]

Сквозь стеклянный верх входной двери я и сам разглядел его, прежде чем он постучал. У порога стоял мужчина в дорогом, представительном пальто с меховым воротником, гладко выбритый, с породистым нервным лицом, и пар от его дыхания облачком оседал на стекле.

За его спиной, у тротуара, темнела крытая повозка с лошадью, от которой тоже валил пар. Сам мужчина при этом выглядел так, будто увидел привидение. Еще не паника, конечно, но видно было, что человек держится на самом краю. Однако руку, уже занесённую для резкого и мощного долбежа в дверь из расчета на то, что в такую рань еще все спят, он опустил и постучал тихо, костяшкой одного пальца.

Я пошел открывать, ловя себя на мысли, что знаю его откуда-то. Отпер засов.

– Я извиняюсь, но мы сегодня не работаем. Да и время еще слишком раннее, – сообщил я.

Однако вместо ответа он начал активно жестикулировать, показывая себе на горло, открывать беззвучно рот, сипеть, складывать руки в умоляющих жестах. Прогонять его после такого было как-то совсем неправильно.

Так что я впустил его, впустив заодно клуб морозного воздуха. У прилавка он обернулся ко мне, снова открыл рот, но тут же закрыл.

– Не выходит говорить? – Я достал из-под прилавка листок и карандаш, положил перед ним. – Тогда напишите, в чём беда.

Он торопливо вывел несколько слов и развернул листок ко мне. «Эдуард Цаплин, солист Грозовской оперы». Я вгляделся в лицо и в самом деле узнал его: был однажды с Варей и видел этого человека на сцене, в свете рампы.

Писал он рублеными фразами. «Потерял голос. Вечером новогодний концерт, главный в году. Пропустить никак нельзя. Сменщик слег с воспалением горла три дня назад. Про вас знаю от Лары, она сказала, вы такое можете. Очень срочно, умоляю».

Ну, после такого захода было грех не помочь. Уже даже то, что он пришел по рекомендации Лары, поднимало его статус, а то, что без моей помощи потенциально этим вечером сотни человек останутся без новогоднего представления, окончательно перевешивало чашу весов в его пользу.

– Хорошо, я посмотрю, что у вас стряслось и что можно сделать, – сказал я. – В чем дело?

Цаплин закивал, благодарно прижал руку к груди, метнулся к двери, выскочил на улицу и вскоре вернулся вместе с извозчиком, втаскивая большой деревянный ящик, едва ли не в метр шириной и в полметра высотой.

Они опустили его на прилавок. Извозчика Цаплин отпустил коротким жестом, сунув ему монету, а мне нетерпеливо показал на крышку: открывайте скорее.

Внутри, угнездившись на бархатной подложке, лежал нагрудник, похожий на что-то из средневековых доспехов, охватывающий шею высоким воротником. Весь блестящий, из светлого, чуть голубоватого металла, оплетённый поверху тонкими гнутыми трубками, что сбегались к горловой части и оплетали её особенно густо. По кромке шёл неброский чеканный узор.

Дорогая вещь, видно было с одного взгляда, не из тех, что лежат на прилавках, и не из тех, что по карману простому человеку.

[Это витализатор, милый. Редкая вещь, усилитель жизненной силы. Его надевают и спят в нём, а он доводит тело до самого пика, как лучший отдых. Но вот здесь, у шеи, контуры закоротили. И, похоже, этот залом «съел» ему голос.]

– Вот что мы с вами сделаем, Эдуард. – Я кивнул на нагрудник. – Вы снова его наденете и приведёте в действие, как привыкли, а я уберу то, что закоротило у вас на горле. Будет немного непривычно, но не больно. Не бойтесь.

Он с явной опаской приложил артефакт к груди и к горлу, застегнул на боках и замер. Я тронул устройство, пустил в него тонкую струйку маны, и, едва контуры внутри ожили и потеплели, надел монокль Апостофина.

Сквозь стекло мне разом открылось всё то, что видела сама Лавка: тонкая мерцающая вязь контуров, разбегающаяся по нагруднику золотыми нитями, а среди неё, на горловом участке, тёмный спёкшийся узел, залом, в котором линии сбились и замкнулись сами на себя, питаясь по кругу.

Я сходил в мастерскую за инструментами, разложил их на прилавке и принялся за работу. Осторожно я распускал спёкшийся узел и разводил замкнувшиеся линии по их законным местам, следя, чтобы ничего не повредить дополнительного. Дело оказалось недолгим, руки уже сами знали, что им делать.

Но едва я снял последнюю спайку и узел распался, нагрудник запел. Причём сам, без Цаплина: из светлого металла полилось пение, его собственное, до поры удержанное где-то в недрах устройства.

Громкое и мощное, оно в один миг наполнило весь зал от пола до тёмного потолка, ударило в стены, отдалось дрожью в склянках на полках и в стёклах витрин. Высокая чистая нота повисла под потолком и не думала гаснуть.

Я тронул было устройство, чтобы погасить, но оно меня не послушалось и пело себе дальше, во всю мочь, заливая Лавку праздничным звуком новогодней оперы.

На лестнице торопливо застучали босые пятки. В дверях, что вели со второго этажа, возникли заспанные Ася в длинной ночной сорочке и Сёма в одних спальных штанах, оба всклокоченные, перепуганные спросонок этим внезапным голосом.

Ася замерла, уставившись на поющий нагрудник, Сёма заслонил было её плечом, ища глазами беду. Но спустя пару секунд они оба поняли, что ничего никому не угрожает, расслабились и просто остались стоять.

Мы с Цаплиным тоже молчали. Он отстегнул от себя витализатор и положил его на прилавок. Прижал обе ладони к горлу. Потом осторожно, недоверчиво попробовал голос: сперва вышел один сиплый шёпот, а за ним и слабый, но настоящий звук. Лицо его так и просияло, на глаза навернулись слёзы. Он показал мне на горло, потом на грудь и закивал быстро-быстро: вернулся, вернулся голос.

Однако прервать свое же записанное представление не решился. Так мы и стояли, ранним чёрным утром, посреди Лавки, и слушали, как во всю ширь поёт пустой нагрудник.

Голос, поющий на незнакомом мне языке о чем-то сказочном, наполнял пространство и будоражил нервы. Маленький камерный концерт солиста Грозовской оперы только для нас троих.

А когда всё затихло, подала голос уже Лавка.

[Видимо, милый, он не просто спал. Проснулся и стал репетировать спросонья, прямо в нём. А витализатор оказался слишком умным, почуял, что этакий голос обычному телу не по силам, и забрала его в себя, чтоб хозяина не надорвать. Он ведь не понимает, что такое пение, его для сна делали.]

Я объяснил Цаплину трактовку Лавки, он рассмеялся в полный голос. Историю с тем, что распевался с утра, он подтвердил.

После он горячо, теперь уже вслух, рассыпался в благодарностях, затряс мне руку обеими своими и позвал нынче же вечером в ложу оперы, на новогоднее представление, не желая уходить просто так.

– Спасибо сердечное, но никак не выйдет, – сказал я. – Мы своим кругом празднуем, здесь, дома.

– Тогда приходите на повтор концерта, первого числа вечером! – настаивал он.

– Вот первого, пожалуй, придем, – кивнул я. – С большим удовольствием.

Он бережно уложил витализатор обратно в короб, прикрыл крышкой, простился со мной самыми тёплыми словами и уехал в светлеющее утро, а я остался с Асей и Сёмой встречать рассвет, не в силах согнать с губ улыбку.

* * *

К вечеру Лавка наполнилась голосами и теплом. Съехались все к шести: Сёма с Асей были дома, чуть погодя подоспели Варя с Ларой, румяные и заснеженные с мороза и с целой корзиной снеди, а потом подъехал и Николай.

Илья встречал праздник у дяди, а графа Ростовцева звать не стали, рассудив, что собирается одна молодёжь. Мы с Лавкой потом втихомолку посмеялись над этим: молодёжи этой, если считать по моим настоящим годам, было без малого восемьдесят.

Сёма с самого утра колдовал над новогодним столом, и из кухни в этот вечер тянуло жареным мясом и сладким печёным тестом. Остальные принялись наряжать Лавку.

Варя, привстав на цыпочки, развешивала по верхним полкам длинные бумажные гирлянды, и они мягко обвисали меж склянок и шкатулок. Лара цепляла на нитки разноцветные стеклянные шарики, и те покачивались, ловя боками свет ламп и дробя его по стенам. Я подавал снизу шары и мишуру и придерживал табурет.

Досталось украшений и небольшой елке в углу: ее обвили мишурой и навесили шаров, и даже с учетом размера она создала минимум треть новогодней атмосферы. Лавка выносила всю эту весёлую возню с явным удовольствием.

Большой стол одолжила Глафира из своего кафе, оттуда же мы взяли и пару стульев, чтобы всем досталось места. Второй стол мы вынесли с кухни и составили с первым в один длинный. Накрыли белой скатертью. Расставили посуду, снесли из кухни горячие блюда, и зал, обычно деловой и строгий, стал вдруг очень похож на дом, где ждут гостей.

Сели тесно, плечом к плечу, по-домашнему. На столе теснились тарелки с закусками и дымился горячий картофель, а от свечей по лицам ходил тёплый рыжий свет. Пахло хвоей и тёплым воском.

Мы закусывали, говорили друг другу тосты и добрые пожелания за уходящий год и на тот, что вот-вот наступит. Расселись парами. Я оказался рядом с Варей, Николая усадили подле Лары, и эти двое весь вечер только и искали повод обернуться друг к другу да обменяться словом.

Ася с Сёмой сидели бок о бок. Между ними с самого Белоречья, почти без малого два месяца, висело недосказанное, но оба прилежно делали вид, будто ничего такого и нет.

[Хорошо у нас нынче, милый. Тепло. Я даже не помню, было ли тут хоть когда-то вот так.]

– Наслаждайся, Лад, – прошептал я.

В углу зала стояли большие, в человеческий рост, старинные часы. Время подбиралось к двенадцати. Мы подняли бокалы за уходящий год, проводили его добрым словом. Часы, дрогнув, начали бить полночь, медленно и гулко.

Под этот бой я повернулся к Варе и чокнулся с ней, с ней одной из всех.

– С Новым годом тебя, Варя. Счастья тебе. И любви.

– Кажется, – она смутилась и опустила глаза, чуть улыбаясь, – что-то из этого уже и сбылось.

Я понял, что это та самая минута, которую нельзя упустить ни за что. Поставил бокал, наклонился и поцеловал её. Потом чуть отстранился и заглянул ей в лицо. Варя подняла на меня глаза, уже без смущения, и сама поцеловала в ответ, смелее моего. Мы оба не сдержали улыбки.

После чего, на девятом ударе курантов, я обернулся к столу и увидел, что Ася смотрит на меня в упор, не отводя глаз. Потом она медленно перевела взгляд на Сёму, и Сёма, словно почувствовав его на себе, повернул к ней голову.

Какое-то долгое мгновение они глядели друг на друга. А потом Ася, не сказав ни единого слова, отставила бокал, поднялась с места, нависла над ним, взяла Сёму обеими руками за лицо и поцеловала, крепко, мощно, не таясь больше ни от кого и ни от чего.

[Ура! С Новым годом нас всех!]