Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 2

– Подумайте сами, что вы тут строите, – пояснил я в ответ на недоуменный взгляд Гущина. – Завод. А что он из себя представляет? Станки, металл. А машина эта даёт вам ровный, сильный холод, и даёт его даром, сколько ни возьми. Так пустите его в дело.

Гущин остановился. Задумался.

– Это, кстати, хорошая идея. Холодом металл закаливают и остужают. Калёную сталь надо разом охлаждать, чем резче и ровнее, тем крепче выходит. Заготовки доводить, инструмент. С таким холодом под боком, бесплатным и постоянным, моя сталь будет крепче соседской, а станки точнее.

– Вот-вот. А холод у этой машины ровный, мощный, и шансов для того, что она сломается, нет почти, если обращаться с ней нормально. Нужно только организовать к ней доступ для ученых, и договориться с городскими службами, но не думаю, что это будет большой проблемой. То, что вы посчитали бедой, на поверку выходит редким преимуществом, какого ни у кого нет.

Он постоял, переваривая. Хмурость с лица сползала, сменяясь цепким и хозяйским выражением. Он будто уже прикидывал, куда от установки протянуть морозные жилы, в какой цех, к каким горнам.

Азалия выдохнула с явным облегчением: её Радомир оставался цел и при деле. Она встала нормально и поглядела на меня с благодарностью.

Я сказал Гущину, что берусь подправить установку, чтобы холод от неё можно было направлять куда надо и убавлять по нужде, и попросил людей в помощь и заводской инструмент. Гущин махнул рукой: бери, мол, кого надо и что надо, только сделай поскорей.

* * *

Налаживал я установку несколько дней, в самом её зале, и работа эта шла не только моими карманными инструментами, а заводским железом: своего у меня на этакую махину недостало бы.

Заводские артефакторы, народ толковый, были недостаточно квалифицированы для нанесения гравировок, это был высший уровень, но гравер у них на стройке был, и достаточно неплохой. К тому же сами они были людьми понятливыми и ответственными, так что вместе мы постепенно и планомерно изучили всю структуру установки.

Сначала отключили ее, чтобы не мерзнуть при минимум минус тридцати, а потом, работая под постоянным контролем Азалии, чтобы не дай бог не перестараться и не нарушить историческую ценность творения Радомира, начали поправлять и восстанавливать многочисленные контуры, чтобы артефакт работал правильно и именно так, как его настроил бы оператор.

Дело было тонкое и небыстрое: контур Радомира был чужой, незнакомый, и подбирался я к нему осторожно, на ощупь, боясь сорвать то, что простояло шесть веков. Не по разу мы пробовали, замеряли, отступали и заходили снова.

Но к концу холод стал слушаться. Теперь можно было как распределить его равномерно по всему пространству, а можно было сосредоточить в одной области диаметром до метра, в которой холодило сильнее, чем в Антарктике.

Работа на площадке ожила, и Гущин повеселел окончательно.

Когда все было закончено, мы с Гущином и Азалией сели решать, что делать с самими руинами.

Большую часть довольно быстро было решено снести, и это было единогласное решение. А вот помещение с установкой мы в итоге решили оставить как есть, просто прорубить пару дополнительных проходов и укрепить стены.

Решено было сделать из этого помещения отдельный большой зал, прямо внутри будущего завода: так, чтобы машина Радомира стояла на виду и в деле, гнала свой холод в цеха, и чтобы к ней могли подходить учёные и всякие исследователи, изучить работу старого мастера.

Гущин уже видел в ней не обузу, а украшение своего завода, диковину, какой нет ни у кого вокруг, а потому в какой-то момент настолько расщедрился, что решил, что и завод свой назовёт в честь находки: завод имени Радомира, раз уж она теперь его гордость и его удача.

Азалия от этого едва не прослезилась. О таком она, по её словам, и мечтать не смела, когда ехала сюда из Новограда оценивать чьи-то развалины. Она тут же, не сходя с места, принялась выпытывать у Гущина, нельзя ли ей будет приезжать сюда и после, изучать машину. И Гущин рассудил, что для неё двери завода всегда будут открыты. При этом он посмеивался в бороду: дотошность и энтузиазм учёной барышни его забавляли, но и льстили при этом.

На этом наши дела в Белоречье были окончены. Гущин заплатил за нашу командировку более чем достойно, столько, сколько мы наторговали бы за то же время лишь при огромной удаче, так что и финансово мы остались в плюсе.

И так как разговор этот произошел уже в середине дня, а выезжать было решено на утро, мне в Белоречье выпал свободный день. Впрочем, на что его потратить, я уже знал.

Пару дней назад в гостиницу на мое имя пришло приглашение от маркиза Якова Павловича Боброва, который видимо как-то прознал, что мы приехали в город по делам. Конкретных дат он не называл, так что я решил, что торопиться к нему не буду и сначала закончу работу с установкой, но теперь, когда она закончилась, было бы невежливо не прийти в гости.

В огромном поместье, куда меня провел дворецкий, на входе встретил человек лет сорока, который с порога взял меня за плечо и заговорил на «ты», будто мы знакомы сто лет.

– Ну наконец-то, Петя. Дай хоть погляжу на тебя живого. А то всё через письма, а ведь ты меня так спас в начале лета! Ты, проходи, проходи, осматривайся.

Я поначалу даже немного выпал от такого панибратства, но потом понял, что это не пренебрежение и не издевка. Это была просто его манера общения, свойская до предела.

Но глаза у него были внимательные, всё подмечающие, и я сразу ни на секунду не допустил мысли, что лёгкость эта настоящая и что за ней нет невероятно острого ума, читающего людей словно открытые книги.

Поместье у маркиза было действительно огромным, просторным изнутри и очень светлым, но без выставленной напоказ роскоши, как, например, было в поместье Ростовцевых. Видно было, что у него есть и вкус, и чувство стиля.

И, разумеется, почти сразу стало очевидно, что он еще и коллекционер. Он повёл меня по комнатам, показывая собрание, вещь за вещью, и видно было, что показывает с удовольствием, прекрасно понимая истинные ценности своих экспонатов, и для понимающего гостя.

Собрание было большое и со вкусом подобранное. Мы шли из комнаты в комнату, и почти у каждой вещи маркиз приостанавливался и ронял пару слов, чья работа и чем хороша. Попадались старое оружие и часы хитрого боя, были шкатулки с секретом, была всякая всячина, которой я и названия не знал; иные вещи ещё работали, иные давно умолкли, но маркиз и в умолкших видел красоту. Среди прочего задержались мы у двух.

Первой была жемчужина коллекции: целиковый старинный доспех со шлемом, работы какого-то прославленного мастера, стоявший прямо посреди зала во весь рост.

– Гордость моя, – сказал маркиз, обходя его. – Укреплён маной, сам подгоняется под того, кто наденет, хоть на толстого, хоть на худого. И держит такой удар, какого простая сталь нипочём не выдержит, развалится. Целое состояние стоит, да я и не продал бы.

Я обошёл доспех кругом, приглядываясь к сочленениям и к тому, как мана была вплавлена в самый металл, а не наведена поверх на виду. Работа была вековая, честная, и стоила, я не сомневался, целого состояния.

[Поразительная работа, милый, он прав. Миллионы и миллионы, но это, конечно, уже та категория, где просто деньгами ценность не измерить. Любо поглядеть.]

Я простоял у доспеха дольше всего: такую работу нечасто встретишь. Лавка через часы любовалась вместе со мной, просто как ценитель.

А вторую вещь маркиз показал с особой охотой, и была она прямой противоположностью доспеху: простой потёртый напёрсток, медный, неказистый, какому красная цена десять рублей. Причем взял он его не с какого-то стенда, а достал у себя из кармана.

– А вот это мой любимец, – сказал маркиз, бережно показывая мне на ладони. – Знаешь, чем хорош? Он не теряется. Никогда. Сколько ни брось, ни оброни, а он отыщется у тебя же в кармане. И история за ним славная. Жила-была молодая швея, и заказали ей однажды бальное платье в одну ночь, к утру кровь из носу. Невозможный заказ. А она сшила, успела. Знатная заказчица в благодарность одарила её этим напёрстком, заговорённым, чтоб не терялся в ворохе тканей и ниток. Швея проносила его всю жизнь, до старости, а под старость, обеднев, продала за бесценок. Я на него случайно и наткнулся, выкупил. Теперь вот ношу как талисман, не расстаюсь.

Видно было, что эта грошовая вещица с её историей дорога ему едва ли не больше золочёного доспеха. Маркиз прибавил, что после выкупа сам разыскивал по перекупщикам ту швею, чтоб узнать историю до самого конца, но опоздал: старуха к тому времени уже померла, и концы оборвались.

Так мы и ходили по дому, переговариваясь вполголоса, я расспрашивал, он с охотой рассказывал, и время бежало незаметно. Простились тепло, уже как знакомцы, и маркиз взял с меня слово заглядывать, если ещё буду в его краях.

* * *

На следующий день мы собрались в обратный путь. У возка нас провожал Гущин: он крепко пожал мне руку и долго ещё тряс мою ладонь, повторяя, что я его, считай, спас и чтоб, если что понадобится, только свистнул.

Теплее всего вышло прощание с Азалией. Я позвал её к нам в Грозов, в гости, в Лавку. Она, всё ещё не остывшая от того, что Лавка эта принадлежала самому Апостофину, обещала приехать непременно.

Крепко, почти по-мужски, пожала всем нам руки, отдельно Сёме, который всю дорогу выуживал её из тёмных лазов, и сказала, что, как только разделается с описанием Радомировой машины для научной статьи, так сразу и нагрянет.

Я ей верил: не из вежливости обещала, а всерьёз. Мы погрузились в возок и тронулись. Обратная дорога была уже попроще, потому что все начало схватываться льдом и колеса больше не вязли в жиже.

* * *

Через несколько дней после возвращения, шел обычный день, и торговля шла своим чередом. Я стоял за прилавком, Ася наверху отдыхала, Лиза из своей рамы лениво поглядывала на зал. Звякнул колокольчик, и вошёл граф Дмитрий Андреевич Ростовцев.

Я нахмурился. И не только потому, что прошлая наша встреча кончилась скверно, но и потому, что выглядел он странно для себя самого. Держался прямо, но властная лёгкость в нём надломилась: челюсть сжата, желваки ходят, слова выталкивал натугой.

– Воронов. Мне нужна ваша помощь. Дело в моей жене, – заявил он.

Я ждал.

– Анна занемогла. Кожа пошла зеленью, вся, ровным дурным цветом, и не сходит который день. Ни мазью, ни мытьём, ничем, – продолжил он.

– Зелень от чего? – решил уточнить я.

– От кольца. Купила по случаю у перекупщика, польстилась на красоту и дешевизну. А кольцо оказалось краденое и позеленение это было вшито в него создателем как мера пресечения. Я бы обратился к кому-то другому, но шанс, что вы разболтаете, после всего, что я знаю про вас и про Морозова, минимальный.

Я слушал и отмечал про себя, что вся эта зелень скорее всего была пустяком. Один срам да испуг. Но для Анны, я понимал, срам был хуже всякой хвори.

– Кольцо у вас? – спросил я.

– Нет, осталось в поместье. Снимите с неё эту напасть. И с кольцом разберитесь. Я заплачу сколько нужно.

Просьбой это назвать было трудно. И ни словом, ни взглядом не помянул того, что было между нами в галерее. А я игнорировать это не собирался.

Я выслушал его до конца, не перебивая, и спокойно отказал.

– Не возьмусь, Дмитрий Андреевич, – сказал я. – Вспомните, чем кончился наш с вами разговор в галерее. Я тогда предложил вам определиться: просите вы помощи или унижаете. Одно из двух, потому что вместе они не ходят. Вы выбрали унижать. Что ж, ваше право было, дело хозяйское. Так теперь и ступайте за помощью к кому-нибудь другому.

Говорил я ровно, не повышая голоса, без злорадства и без нажима. Я не сводил счёты, а просто называл вещи своими именами. И удовольствия я от этого не получал, вопреки тому, что мог бы.

Добивать человека, пришедшего с протянутой рукой, пусть и спесивого, мне было не по нутру. Я просто не мог взяться: взявшись, я перечеркнул бы собственные слова, а слова я свои привык держать.

Он потемнел лицом. Он не привык, чтобы ему отказывали, тем более вот так, в лицо. Открыл было рот для возражения, набрал воздуху, но возразить ему было нечего.

Минуту он боролся с собой, с привычкой настоять, продавить, приказать. Потом челюсть его сжалась ещё крепче, он молча натянул шляпу и вышел, кипя, но проглотив этот кипяток.

Когда дверь за ним закрылась, из-за полки донесся голос Аси.

– Ишь, барин. Пришёл, как к лакею. Снимите ему, разберитесь ему. А «пожалуйста» где?

[И поделом ему. Гонору-то, гонору на троих. А прижало, так сразу к нам, к лакеям.]

Я пожал плечами и вернулся к делам. Дело графа меня больше не касалось.

Но прошло несколько дней, колокольчик звякнул снова, и снова это был граф. Но теперь он словно стал другим человеком.

Усталый, помятый, под глазами тени, будто не спал ночами. Он остановился у прилавка, потоптался, не сразу находя слова, и это давалось ему явно тяжелее, чем прошлый тон свысока. Прямой человек, привыкший приказывать, как будто сломался всего за трое суток.

– Петр… – он помолчал. – Простите меня.

Глава 3

Я поднял бровь, но не ответил, позволяя графу продолжить.

– Анна всё ходит зелёная и пилит меня без передышки. И ей теперь мало снять напасть, она требует, чтобы я вдобавок купил ей такое же кольцо, точь-в-точь, только настоящее, не порченое. Из-за этого мы крупно разругались…

Он замолчал.

– Если вам есть что ещё сказать – то говорите, – я не собирался его жалеть. – У меня есть свои дела.

– Когда я вечером сидел в кабинете, отходил от этой свары, то вдруг осознал: я ведь сам до этого довел. Исключительно сам. Лену, с которой в молодости мы не могли оторваться друг от друга, я свел в могилу. Давлю на сына с женитьбой, сведя этим наше общение к чисто-деловому, при том что я так ни разу и не поговорил нормально с ним о том, что ему изменила невеста накануне смерти его матери. Наверное, после такого мало кому захочется снова искать себе невесту.

А, вот почему Николай был таким убежденным холостяком. Не удивительно.

– С Варей у нас черти что творится. Если бы не обещание Лене перед ее смертью, я бы давно обоих насильно заставил жениться и замуж выйти, и до сих пор я думал, что это огромная проблема, но теперь начинаю думать, что, возможно, это возможность для меня. Я помню, какими глазами Варя смотрела на меня в той галерее, когда с вами уходила. Она, кажется, уже давно не считает меня своим отцом. Ну… в смысле считает отцом, а не папой. Я в принципе никогда не был близок с детьми, ими занималась Лена, но настолько… я ведь не законченная сволочь. Жертвую деньги на благотворительность, даю рабочие места, прислушиваюсь к рабочим своей компании. Просто не умею иначе, слишком привык. Так я думал всегда и этим оправдывался. Но этим отвратил от себя детей, а жена, как я вдруг понял, любит не меня, а мои деньги. И вдруг я подумал: а что если я все-таки та самая сволочь и все мои оправдания – это лишь слова? – закончил он свою речь.

Я смотрел на него и видел, что извинение настоящее, не для виду и не чтобы добиться своего. Человеку и впрямь было стыдно.

[Это было… неожиданно.]

И правда.

– Знаете, я скажу две вещи. Во-первых, вы – сволочь, по многим критериям. Но, и это во-вторых, раз у вас в принципе появились такие мысли или сомнения, то точно не законченная, – ответил я.

Граф невесело усмехнулся.

– Послушайте, может, прозвучит цинично после всего, что я наговорил, но, пожалуйста, помогите мне на этот раз с Анной. Не могу уже смотреть на ее зеленое лицо. Оно будто напоминание для меня о том, что я выбрал себе жадную и капризную девчонку в пару. О помощи с Морозовым уже ничего не говорю. Вы в своем праве отказаться, к тому же, с учетом всех его проблем, вряд ли он вспомнит про меня в ближайшее время, – быстро проговорил он, словно уже отчаявшись.

Я задумался. Вдобавок к явно искреннему извинению граф был отцом Вари и Николая, которые мне были не безразличны, а рвать с ним вконец, под корень, мне было ни к чему: ни ради них, ни вообще.

Да и сейчас он стоял передо мной скорее жалкий, чем противный, а держать зло на жалкого было бы мелко и недостойно. Да и, по правде, копить вражду там, где можно её распустить, мне самому не хотелось.

– Хорошо, Дмитрий Андреевич, – сказал я коротко. – Помогу. Берусь помочь вам авансом, с расчетом на то, что нынешние ваши слова – это не пустое и вы и правда сделаете выводы и изменитесь.

Граф поднял на меня взгляд не сразу поверив, что вышло так легко. Поблагодарил.

Видно было, что шёл он сюда, готовясь к худшему: к новому отказу, к упрекам и торгу. А вышло коротко и просто, и эта простота ему была явно некомфортна. Возможно, он поставил себя на мое место и прикинул, стал бы он сам вот так просто прощать человека, столько ему наговорившего, и пришел к неутешительным выводам.

В особняк Ростовцевых мы добрались на бричке самого графа. Прошли в гостиную.

В кресле у окна сидела Анна, прямая, с кожей дурного болотно-зелёного цвета, ровного, как покраска. Едва я вошёл, она протянула мне кольцо.

– Посмотрите, в чём там дело, – сказала она без «здравствуйте» и тут же прибавила, не сдержавшись: – Только поскорее, ради бога. Я уже который день хожу зелёная, как утопленница, ни в гости, ни на люди. Дальше некуда.

Граф стоял поодаль, у холодного камина, и молчал, не вмешиваясь.

Я сел, повернул кольцо к свету, ощупал ободок, оправу, оборотную сторону. Работа была действительно мастерская. Стоило кольцо явно несколько десятков тысяч, а то и под сотню.

[Вот тут, милый, под камнем. Наговор простенький.]

Я уже и сам увидел. Дело было нехитрое. Достал из набора иглу-расшивку и тонкий щуп, поддел узел и распустил наговор прямо на кольце, аккуратно, чтоб не задеть лишнего. После чего осталось лишь снова надеть его Анне на палец, завязать узелочек еще раз, и зелень с ее кожи начала сходить на глазах.

Анна выхватила из сумочки зеркальце, придирчиво оглядела себя со всех сторон, повертела руками так и эдак и удовлетворённо выдохнула. Раздражение сошло с неё вместе с зеленью; на меня она глянула уже благосклоннее, но поблагодарить не подумала.

Кольцо я с нее снял и ей обратно не отдал. Поднялся и протянул кольцо графу со словами:

– Держите, Дмитрий Андреевич. Оно краденое, я с ним дела иметь не стану. А вы уж сами разбирайтесь, кому оно по правде принадлежит и как вернуть.

Граф молча взял кольцо и зажал в кулаке. По лицу его прошла тень: вещь была памятью о чужой беде и о собственной невнимательности, и держать её было ему неприятно.

Вернув себе человеческий вид, Анна тут же завела новое, будто только того и ждала.

– Ну вот и хорошо. – Она повернулась к графу, пряча зеркальце. – Купишь мне другое. Настоящее, такое же красивое.

Граф ответил коротко и твёрдо:

– Не куплю.

Анна вспыхнула, подалась вперёд, начала напирать, не веря, что ей отказывают.

– В смысле⁈ Ты, что, не хочешь, чтобы я была красивой⁈ Я уже всем подругам похвасталась! Купи!

– Нет, – отрезал он.

– Издеваешься? Испытываешь меня? Что ты хочешь за него? Что мне сделать? На колени встать? Купи мне кольцо!

В этот самый миг в гостиную вбежал их сын, румяный, в измятой рубашонке, с деревянной лошадкой в руке. Услышав материн голос на знакомой требовательной ноте, он тут же подхватил за ней, тыча пальцем то в часы на стене, то в кольцо в отцовском кулаке, и затянул на одной ноте, капризно и упрямо:

– Купи, купи, купи!

Граф посмотрел на сына, потом на жену, и сказал негромко, ни к кому в особенности, скорее самому себе, и в голосе его была горечь:

– Один в один с матерью.

– Нечего на меня сваливать, – огрызнулась Анна и дёрнула мальчишку за руку, унимая, отчего тот заканючил еще пуще.

Ссора их продолжила разгораться. Я стоял в сторонке, потому что с одной стороны было немного неловко просто уйти, а с другой мне очень хотелось увидеть, сможет ли граф отстоять свою точку зрения.

И вот, после очередного «Не куплю», Анна решила использовать тяжелую артиллерию.

– Праведника он строит. – Она усмехнулась графу в лицо, кивая на меня, будто я был свидетелем её правоты. – Благодетеля-филантропа! Ты-то? Святой выискался! Забыл, как со своими инвесторами в своё время обошёлся? Как делишки свои обделывал? Тебе ли теперь нос воротить да честность изображать после того как человека до инвалидности довел!

Граф дёрнулся осадить её, шагнул, но опоздал: слово вылетело. В гостиной разом стало тихо, сказанного было не вернуть.

В дверях гостиной стояла Варя. Она вошла на шум.

Переспрашивать «правда ли это» Варя не стала: по лицу отца было видно, что правда.

– Объясни, – только и сказала она, негромко.

И граф под этим её взглядом не стал отпираться, не посмел. Глядя в пол, тяжело, через силу, он рассказал про то, как из-за его финансовых махинаций в один момент глава рода Огаревых, перенервничав, схлопотал инсульт.

Деньги граф после того, когда дела поправились, вернул, и сейчас Огаревы не бедствовали. Но человек так и не встал на ноги, и скорее всего не встанет уже никогда.

Варя слушала, бледнея всё больше, руки у неё сжались в кулаки. Я стоял в стороне и не вмешивался, было не время.

Когда граф закончил, Варя просто развернулась и пошагала к выходу из дома. Прежде чем выйти из гостиной, остановилась, повернулась к графу и зло проговорила:

– Если хочешь со мной еще хоть словом обменяться, ты сделаешь все, чтобы тому человеку помочь и искупить свою вину.

После чего, не дождавшись ответа, двинулась дальше. Вот теперь я шагнул следом. За спиной остался растерянный, разом постаревший граф, окаменевшая Анна и канючащий, ничего не понявший мальчик. Хлопнула дверь.

Варю я догнал уже на улице, у крыльца. Она стояла на холодном ветру в одном домашнем платье, обхватив себя руками за плечи, и её колотило крупной дрожью, не то от стужи, не то от всего разом, что обрушилось на неё за эти полчаса.

Я снял с себя и накинул ей на плечи теплое пальто.

– Если хочешь, мы можем поехать к Ларе. Вы, вроде, неплохо подружились в галерее. Думаю, она не будет против дать тебе комнату на пару дней, пока не решишь, что дальше.

Она подняла на меня красные, готовые вот-вот излиться слезами глаза, и просто кивнула. Приобняв ее за плечи, я повел ее к воротам.

* * *

Зимний день начала декабря выдался серый и вялый, торговля была под стать ему. За окном по набережной мело, мутный свет едва пробивался сквозь стекло, и редкий прохожий проходил мимо, не заглядывая.

Колокольчик звякнул, и вошёл старик. Лет восьмидесяти, в добротном тёмном пальто, седой, чисто выбритый. Держался прямо, ступал твёрдо. Он притопнул на пороге, сбивая снег, снял шапку, огляделся без любопытства, по-деловому, и подошёл к прилавку. Назвался Борисом Саввичем.

Я отложил пинцет и предложил ему стул.

– С чем пожаловали? – спросил я.

Он сел, положил шапку на колени, помолчал, собираясь с мыслями.

[Опрятный какой. И не суетится. Из хорошей породы старик, милый. Прямо как ты.]

– Дело у меня странное, Пётр Алексеевич, – начал он. – Боюсь, решите, что выжил старик из ума. – Он разгладил шапку на коленях. – Последние недели накатывает на меня ни с того ни с сего. То в жар бросит, как в горячке, то в холод, до костей, а то будто током продёрнет всего, насквозь. И без всякой причины. Сижу, читаю или иду по улице, и вдруг начинается.

– Часто?

– Раз в несколько дней. Накатит, помучает с четверть часа, а то и дольше, и так же само отпустит. А в промежутках я здоров, как видите. – Он развёл руками. – Ну, насколько можно быть здоровым в восемьдесят один год. Сегодня вот отпустило, я и собрался, пока в силах.

– С чем-нибудь это связано? С едой, с погодой, с временем дня?

– В том и беда, что ни с чем. – Он качнул головой. – Я уж и так и сяк прикидывал, записывать пробовал. Ни порядка, ни причины. В любой час, на сытый желудок, на голодный, всё едино. Разве что ночью не случается, всегда днем.

– У докторов были?

– У всех, кого знаю. – Он усмехнулся невесело. – Слушают, щупают, стучат молоточком. Сердце, говорят, для лет моих исправное, лёгкие чистые. Разводят руками. А оно идёт своим чередом, и с каждым разом будто крепче берёт. – Он опустил взгляд на свои руки. – Боюсь, не выдержит тело. В мои годы такое не шутка, тут и от меньшего сходят в могилу. Кто-то на улице обмолвился, что с эдакой чертовщиной, может, к вам податься. Вот я и решился, хоть и совестно вас тревожить.

– За тем и работаем, – сказал я.

[На нём артефактный отзвук, милый. Слабый, едва теплится.]

Я обвёл Бориса Саввича взглядом ещё раз, медленнее. Одет добротно, без лишнего; ничего при нём не звенело магией, кроме одной малости. На мизинце левой руки сидело кольцо. Простое, старое, потёртое, вросшее в палец вровень с кожей.

– Это кольцо у вас давно?

Он накрыл мизинец ладонью, будто прятал.

– Давно, – сказал он наконец и убрал руку. – С молодости ношу.

Помолчал, словно решая, стоит ли говорить, и всё-таки решился.

– Их было два, одинаковых. Одно у меня, другое у жены.

– Парная вещь?

– Знаете такое? Да. – Он кивнул. – Через неё двое чувствуют друг друга на расстоянии. Тепло чужое. Если другой замёрз, и тебе зябко. Если занедужил, и тебе неможется. Прикоснулся к чему горячему, и у тебя ладонь печёт. Будто всё время в одной комнате сидите, как далеко ни разойдись. – Он повертел кольцо, оно не поддалось. – Молодыми были, дурными. Казалось, навек хотим знать друг про друга всё, до последнего. Память это теперь, больше ничего.

– Снимите, я посмотрю поближе.

– Не снимется. – Он качнул головой и потянул кольцо, показывая. Оно не сдвинулось ни на волос. – Вросло давно. Я и не упомню, когда снимал в последний раз. Палец без него уже и не палец.

Я обошёл прилавок, наклонился и взял его руку. Повернул ладонью к свету, что падал из окна, согнул и разогнул мизинец. Кольцо сидело намертво, кожа частично наросла на ободок, тонкая старая насечка стёрлась почти дочиста. Я провёл по ней пальцем.

[Парный контур, связанный с чем-то вдалеке. И сейчас по нему идёт чужое. Толчками, со стороны.]

Я выпрямился и сложил услышанное с тем, что Лавка чувствовала на госте.

– Тогда дело вот в чём, Борис Саввич. Вещь и впрямь парная, и сейчас её колотит чужими жаром да холодом. А это значит, что второе кольцо цело. Оно у кого-то на руке и в ходу. Вы через связь ловите чужое тело, чужие ощущения, оттого ваши приступы. Они и не ваши вовсе. – Я дал ему время понять. – Чтобы их прекратить, надо его найти. Где теперь ваша жена и что сталось с её половиной?

Он помрачнел, отнял руку, спрятал в карман.

– Этого я не знаю. Мы расстались давно, в браке не прожили и пары лет. Развелись, разошлись в разные стороны, и как она жила потом, где, с кем, мне неведомо. Не хорошо было бы следить за чужой жизнью. – Он поднялся со стула, опираясь на прилавок. – Но узнать могу. Адрес ее помню до сих пор и вроде как ту квартиру она не продавала. Схожу, разведаю про неё и про кольцо, а после вернусь к вам.

– Так и сделайте, – кивнул я.

* * *

Прошло несколько дней. Колокольчик звякнул снова, и вошёл Борис Саввич, поникший, ссутулившийся, разом постаревший против прежнего. Шёл медленно, даже как будто хромать начал. Я вышел ему навстречу и усадил на тот же стул.

Он заговорил, глядя в пол, и голос у него сел.

– Узнал я всё.

– Рассказывайте.

– Она умерла. – Он перевёл дыхание. – Года полтора назад примерно. В старости, тихо. – Он сжал шапку в руках. – Я ведь, грешным делом, шёл к родне с тайной мыслишкой повидать её напоследок. А её и нет уже на свете.

Я молчал, не торопил.

– Как же её кольцо ушло к чужому? – спросил я погодя.

– Через сына. – Он поднял на меня глаза. – Не моего, я бездетный. От той жизни, что у неё после меня сложилась. После её смерти всё, что осталось, перешло к нему. И этот сын недавно, не разобрав, что за вещь, решив, что с виду в ней проку нет, снёс кольцо в ломбард. А из ломбарда его выкупил кто-то чужой.

– И этот чужой теперь его носит, – я нахмурился.

– Носит и живёт своей жизнью. То в баню сходит, то на мороз выйдет, то захворает, а оно всё через связь бьёт по мне. – Он развёл руками. – Оттого, видимо, приступы и начались. Но в ломбарде мне отказываются говорить, кому продали, коммерческая тайна.

Я кивнул.

– Ну, тогда выход самый простой, Борис Саввич. Снимем ваше кольцо, и связь оборвётся сама собой. Чужого вы больше не почувствуете, и дело с концом.

Он тут же снова накрыл мизинец ладонью и помотал головой.

– Не сниму. И не дам снять. – Сказал он это тихо, но так, что спорить было не о чем. – Оно не идёт, вы сами видели. А и шло бы, не отдал бы. – Он погладил кольцо большим пальцем. – Мы развелись, верно. Но новой семьи я так и не завёл, никого после неё не встретил, весь век один. Эта вещь – всё, что осталось от той поры и от неё самой. Теперь, когда её и вовсе не стало, тем более с ней не расстанусь. Пускай хоть это при мне будет, до конца.

Он помолчал, потом добавил твёрже:

– Не отрезайте меня от кольца, Пётр Алексеевич. Найдите второе. Чтобы и приступы кончились, и моё при мне осталось. Заплачу, сколько назначите, не поскуплюсь.

Я смотрел на старика, на его ладонь поверх мизинца, на то, как он держал этот обломок прежней жизни, будто его и впрямь могли отнять.

Лавка уже подсказала, что это кольцо настолько приросло, что снять его можно только с пальцем. Так что можно и не пытаться разомкнуть контуры.

– Хорошо, – сказал я. – О деньгах после. Будем искать то, проданное, к кому оно теперь ушло. Объясню, как будем это делать, – за ночь я уже обсудил с Лавкой этот вопрос. – Пока чужой человек живёт спокойно, связь между кольцами молчит. Взять её не за что, не нащупаешь. Но в миг его приступа она вспыхивает, ненадолго. Вот тогда я и пущу по ней вот его. – Я кивнул на полку. Мотылёк шевельнул крыльями. – Он успеет поймать направление, в какую сторону тянет.

– Это что же, живой он у вас? – Борис покосился на мотылька с опаской.

– По-своему живой. Это артефакт, но особенный. Долго объяснять. Главное, дело своё знает. – Я подался ближе. – Но для этого вы должны быть здесь, при Лавке. Накатит на вас, мы тут же его и пустим, по горячему следу. Будете дома, упустим миг, и придётся ждать нового приступа.

Борис кивнул, что понял.

– Тогда хорошо, что меня только днем схватывает.

Я кивнул.

– Да, – сказал я. – Днём приходите и сидите тут. А на ночь спокойно идёте к себе, отсыпаетесь в своей постели.

На том и порешили.

Потянулись дни ожидания. Борис приходил с утра, садился у прилавка и ждал, когда его прихватит. Сёма сразу взял над стариком опеку: то кружку горячего чаю подвинет, то миску каши с маслом, то хлеба с салом, и поглядывает постоянно, не нужно ли чего. Борис понемногу разговорился, как это бывает у одиноких, дорвавшихся до слушателя.