Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Сами-то женаты, Пётр Алексеевич? – спросил он на второй день.

– Нет, ‐ ответил я.

– Ну, у вас все впереди. А я вот по молодости всё профукал, – сказал он без надрыва, привычно. – Разошлись мы с ней по глупости, по горячности, оба были хороши. Думал, найду ещё. А оно вон как: ни жены, ни детей, один как перст. И спохватился, да поздно.

Лавка слушала вместе со мной, своими стенами, и обронила тихо, словно Борис мог услышать:

[Жалко его, милый. Один и один, и вещь эту бережёт пуще себя. Найди ему второе кольцо. Очень тебя прошу.]

Я слушал, отвечал, где надо. Сёма к концу второго дня уже знал, что старик любит чай покрепче и почти не ест сладкого, и подавал без напоминаний. За эти три дня мы притёрлись друг к другу, и в Лавке к Борису привыкли, как к своему.

И на третий день, среди дня, Бориса прихватило.

Он сидел с кружкой, и вдруг его повело. Руки затряслись, кружка звякнула о блюдце и выпала, разбившись об пол, плечи свело, лицо посерело. Зуб на зуб не попадал, хотя в Лавке было натоплено.

– Холодно, – выдавил он сквозь дрожь. – Господи, как холодно, до нутра!

– Началось, – сказал я и поднялся.

Мотылёк сорвался с полки сам, словно почуял. Я подставил руку, он сел, и я поднёс его к мизинцу Бориса, к вросшему кольцу. Мотылёк замер, повёл крыльями, будто принюхиваясь, поймал в воздухе что-то невидимое, ожившую нить связи, и метнулся к двери.

– Сёма, останься с ним, – бросил я, хватая пальто. – Грей, всеми способами грей!

– Понял. – Сёма уже накинул на старика свою куртку и придвинулся вплотную, заслоняя от двери.

Мы с Асей выскочили следом за мотыльком. На улице мело, снег лип к лицу. Мотылёк шёл низко над мостовой, ровно, не петляя, и вёл нас прочь от набережной, в город. Я держал его розовый огонёк в виду и не отставал.

Через мост, в малознакомые кварталы, мимо лавок и подворотен, и шли мы за ним добрых полчаса, не меньше, проваливаясь в снег, теряя дыхание.

[Держится нить, милый. Ведёт уверенно, не петляет. Пока цел приступ, он её чует.]

– Далеко же его занесло, этого чужого, – выдохнула Ася, поспевая рядом и придерживая платок. – Хоть бы он в Грозове еще был…

Глава 4

Мотылёк привёл нас к большому приземистому зданию. Изнутри тянуло гарью и горячим металлом, доносился ровный гул работы.

Над дверью висела вывеска: «цех измерительных артефактов Власова». Внутри что-то стучало, и, судя по звукам, десятка три рабочих стояли у станков и верстаков, они что-то точили, выверяли по приборам, собирали.

И тут мотылёк сбился. Он влетел внутрь, заметался под высоким потолком, покружил без толку над головами рабочих и сел мне на плечо, погаснув.

[Связь оборвалась, милый. У того, другого человека, приступ, видимо, прошёл, пока мы бежали. Нить остыла. Но мотылёк довёл нас до места, что уже неплохо.]

Я принял к сведению. Мы вошли в дверь, оказавшуюся даже не запертой. Внутри, среди трёх десятков рабочих и сотен железок, искать наугад было нечего. Кольцо могло быть на ком угодно из них. Нужен был тот, кто скажет, что тут к чему.

К нам подошел охранник и спросил, что нам нужно. Я спросил, кто у них главный и сказал, что у меня к нему дело. Тот мотнул головой в сторону застеклённой конторки в углу. Мы с Асей пошли туда, лавируя между верстаками; на нас косились, но не останавливали.

В конторке, склонившись над разложенными бумагами, стоял управляющий, и его в две руки дёргали двое мастеров: один тыкал в накладную, требуя подписи, второй ждал решения по какому-то заупрямившемуся станку.

Немолодой, дёрганый, замотанный сверх меры, он отвечал то одному, то другому, ставил закорючки, не поднимая толком головы от бумаг.

Кажется, он был даже рад нашему появлению, потому что это был легальный повод отложить дела и остановить поток слов от мастеров. Назвался он Терентием. Я заговорил осторожно.

– Терентий Власович, прошу минуту. Я артефактор и ищу одно кольцо. Простое с виду, старое, потёртое, ничего особенного на взгляд. Думаю, оно могло попасть к вам, к кому-нибудь из ваших людей, недавно. Хотел бы расспросить, не носит ли кто такое, и оглядеться у вас, если позволите.

Он наконец глянул на меня, поверх бумаг.

– Кольцо? – Он отмахнулся ладонью, явно разочаровавшись в гостях. – Какое кольцо, помилуйте. У меня смена идёт, дела, вон, эти пристают. Кто там что носит на пальцах, я не знаю.

– Это важно. Второе такое же кольцо находится на руке пожилого мужчины и из-за связи двух артефактов ему может стать очень плохо. Позвольте просто пройтись по цеху и посмотреть, есть ли на ком-то такое же кольцо.

– Не-не-не, какой? В рабочий процесс вмешиваться? Не позволю!

– Плохо вплоть до летального исхода… – обозначил я.

Он помолчал.

– Всё настолько плохо?.. – зачем-то уточнил он.

– Да, – ответил я, хотя сам наверняка не был уверен.

Но в данном случае риск был оправдан. Эта связь старика легко может погубить. Сердце запросто не выдержит. Не хотелось бы.

– Ладно. Сейчас недосуг, видите сами, и самодеятельности я не потерплю. Но приходите-ка к вечеру, как смену распущу и освобожусь. Тогда и людей поспрашиваю, и с вами потолкую по-человечески. А теперь не обессудьте, – обозначил управляющий.

Его тут же снова потянул за рукав один из мастеров. Спорить и настаивать было уже незачем.

Мы с Асей вышли на улицу. Вернулись в Лавку уже на извозчике. Борис сидел у прилавка, кутаясь в Сёмину куртку: после дневного холода его всё ещё познабливало, плечи нет-нет да и подрагивали.

Сёма пристроился рядом, держа кружку горячего чаю наготове. Лиза следила за всеми из рамы.

Старик поднялся нам навстречу, и по лицу было видно, что он ждал этой минуты с самого приступа.

– Ну что? Нашли? – Он шагнул ближе. – Кончилось?

– Садитесь, Борис Саввич. – Я отряхнул снег с плеч, сел напротив и рассказал по порядку, ничего не приукрашивая. – Нашли, где искать. Мотылёк взял след от вашего кольца и повёл нас через весь город. Привёл к цеху измерительных артефактов. Там ваше второе кольцо, я уверен.

– Так это же хорошо! – Он подался вперёд.

– Хорошо, но не до конца. Пока мы туда добирались, у того, чужого, приступ затих, и связь оборвалась. А без живой связи мотылёк среди десятков рабочих точную вещь уже не указал. Довёл до здания, а внутри потерялся.

Борис помрачнел, опустился обратно на стул, ссутулился.

– А управляющий, – продолжил я, – был занят, у них смена шла, заказ горит. Толком поговорить не вышло. Велел зайти к вечеру, когда освободится, тогда и людей поспрашивает.

– Стало быть, не сегодня. – Он вздохнул, потёр ладонями колени. – А я-то, дурак, уже понадеялся, что нынче всё и кончится.

– Понимаю. Но главное уже сделано, и это немало. – Я говорил ровно, не давая ему раскиснуть. – Ещё утром мы знать не знали, в какой стороне искать, а теперь знаем здание и людей, что там работают. Дальше дело за расспросами. Это распутаем, Борис Саввич, никуда не денемся.

Он покивал, постепенно успокаиваясь.

– А вы вот что, – добавил я. – Поезжайте-ка домой ночевать. Приступы у вас только днём, значит, до утра вам ничего не грозит, можно спать спокойно. Да и с учетом того, что случается раз в несколько дней, скорее всего сегодня уже все будет в порядке. А на производство я наведаюсь сам, сегодня же вечером, как у них смена кончится.

– И то правда. – Борис подумал, кивнул увереннее. – Ночью-то меня не трогает, верно говоришь. Чего я тут просижу без толку. – Он допил чай, поставил кружку, поблагодарил Сёму за заботу и тяжело поднялся. – Тогда поеду, отлежусь. А завтра приду с утра, как условились.

Он надел шапку, запахнул пальто и ушёл в метель.

[Доброго ему пути. Поскорее бы распутать это дело, чтоб отмучился старичок. Сил нет смотреть, как он за палец свой держится.]

Я переоделся в сухое, выждал, пока к вечеру, пока у них там кончится смена, и снова собрался на тот конец города. Асю взял с собой.

К цеху мы подошли, когда оттуда уже тянулся поток расходящихся рабочих: смена кончилась, и люди валили на улицу, на ходу закуривая, переговариваясь.

Внутри гасили часть ламп, станки стихали один за другим, и шум, что стоял тут днём, оседал в тишину. В дальнем углу Терентий отпускал последних, отмечая что-то в засаленном журнале.

Дождавшись, пока цех почти опустеет, он заметил нас и подошёл сам, на ходу вытирая руки ветошью.

– А, это вы. – Он сунул ветошь в карман фартука. – Помню, помню. Кольцо.

– Спрашивали людей? – сказал я.

– Спросил, как обещал. Всех разом, на вечерней планёрке, перед тем как распустить. – Он покачал головой. – Описал, как вы давеча говорили: старое, простое, потёртое, ничего особого. Стоял, глядел на них. Ни один и бровью не повёл. Никто такого не носит, не приносил, не находил, не видел. Для верности я попросил всех руки показать, но ничего такого. – Он развёл руками. – Пусто у вас с кольцом, любезный. Нету его тут, по крайней мере, чтоб кто-то открыто на пальце таскал.

Я кивнул, нахмурившись.

– Жаль, – тихо сказала Ася рядом.

Уходить я, однако, не спешил.

– Раз кольца ни на ком нет, спрошу о другом, Терентий Власович, – сказал я. – Кто у вас работает по холодной части? На приборах, что меряют или держат холод, низкую температуру?

Терентий кивнул.

– Конечно. Цех-то измерительный, мы тут и для холодильных камер делаем датчики, и просто термометры артефактные, и другие, более специфичные приборы вроде охладителей для лабораторий. – Он почесал в затылке. – Работает четверо, сидят на этом постоянно, да подмастерье при них.

– Мне бы их расспросить, – сказал я.

– Так разошлись все, я последних при тебе отпустил.

– Я и не говорил про прямо сейчас, – сказал я. – Завтра можно будет прийти пообщаться?

– Хорошо, – кивнул Терентий, запирая журнал в стол. – Приходи к часу, у нас в это время обед. Я тебя с ними и сведу. Сам поспрашиваешь, поглядишь, что у них там и как.

– Так и сделаем. До завтра.

Мы с Асей вышли на тёмную, выстуженную улицу. Кольца в руках по-прежнему не было, но круг сузился ощутимо, что, опять же, было хоть какой-то новостью.

* * *

К часу, как условились накануне, я снова пришел на производство. Терентий Власович встретил нас, кивнул, как старым знакомым, и повёл к пятерым мужчинам, что сидели вокруг стола в обеденной зоне.

– Вот, – сказал он им, перекрывая гул, – те самые люди с расспросами, про которых я на планёрке говорил. Рассказывайте, что знаете, там вроде дело серьезное.

Мастера перевели на меня взгляды. Я спросил, над чем они работали в последние недели, что собирали, что налаживали.

– Да всё одно и то же, – пожал плечами самый старший, уже закончивший обед. – Термометры точные, охладители вот заканчиваем. Вчера новый станок ставили.

– Новый? – тут же зацепился я.

– Да. Гляньте, коли интересно.

Он провел нас в ту часть рабочей зоны, где они работали и показал недавно собранную установку для травления. Я обошёл ее, потрогал, прислушался своим чутьём к мане. Прибор был чист, обычная исправная вещь, ни отзвука, ни чужого следа, ни малейшего сбоя. Не он. Я понял это сразу и отступил.

Но зацепка была где-то рядом, я её чувствовал кожей. Я зашёл с другой стороны.

– А как вы его выверяете, такой прибор? Что для этого нужно? – уточнил я.

– Известно что, по эталону, – ответил старший мастер. – Мерный образец. Без него и не возьмёшься: сверяешь по нему, покуда показания не сойдутся в точность.

– Эталон используется только вами?

– Нет, он на все производство и на все виды воздействия один.

– И часто им пользуетесь? – спросил я, взвешивая болванку на ладони.

– Ну перенастройка станков периодически требуется, плюс установка новых… – он задумался. – Ну, думаю, раз в три-четыре дня достаем.

Вот оно.

– А сможете мне его показать.

– Конечно.

Он ушел и вернулся со сферой, сотканной будто бы из толстой проволоки, внутри которой виднелись несколько связанных с внешней оболочкой грузиков разных цветов.

– Без него никак: прибор сам по себе врёт, пока его по образцу не выставишь. Греем, студим, электричеством бьем, давлению подвергаем, сверяем показания, покуда в точность не сойдётся. Кропотливое дело, но, сами понимаете, точность нужна высочайшая.

Я взял эталон, присмотрелся. И на нём вскоре проступило то самое, что я держал в памяти с тех пор, как осматривал кольцо Бориса. Сомнений не было.

[Половина того кольца, милый. Переплавили в золотой отвес эталона, а рисунок маны не пропал, так как въелся в металл.]

– Давно он у вас? – спросил я.

– Эталоны нам сторонний мастер льёт, не из цеха, – пожал плечами мастер. – Привозит готовый. Вроде как пару недель назад или около того Терентий Палыч новый заказал, потому что старый уже из строя начал выходить.

Я кивнул, вернул эталон в руки мастера и отступил, складывая про себя картину. Кольцо жены Бориса снесли в ломбард, оттуда оно ушло к стороннему мастеру, и тот, пустил старое золото в переплавку, в мерный образец.

И когда его подвергают экстремальным воздействиям, это сказывается на Борисе. Никто здесь и не догадывался, что держит в руках.

Я пошел в каморку Терентия.

– Мне нужен ваш эталон, Терентий Павлович. Хочу его у вас выкупить, – заявил я.

Он посмотрел на меня как на чудака, даже усмехнулся.

– Эталон? Помилуйте, он же рабочий, в деле через день. На что он вам сдался.

– Кольцо, что я искал, было переплавлено в один из грузиков эталона. Так что использовать его нельзя. Сколько вы за него хотите? – прямо спросил я.

Терентий прикинул, поскрёб подбородок, и в глазах у него зашевелился расчёт.

– Цена-то… Вещь, по правде, не уникальная, чего там, – заговорил он, думая вслух. – Так что продать могу, отчего не продать. – Он поднял палец. – Только сразу из рук не отдам. Сначала куплю новый. А то вдруг проверка, а у меня производство без эталона измерения. На это дня два уйдёт, пока мастер отольёт да привезёт. С вас сто тысяч.

– Два дня меня устроят, – кивнул я, не став даже пытаться торговаться. – Через два дня я забираю этот, когда у вас будет новый. По рукам?

– По рукам. – Он уже довольно кивал: сделка вышла выгодная, лишних денег не бывает. – Мастеру нынче же отпишу, чтоб лил новый, не мешкая. К послезавтрашнему дню поспеет.

Я придержал его, когда он уже отворачивался, и сказал так, чтобы он услышал не только слова, но и вес за ними.

– И вот что, Терентий Павлович. Это главное, потому слушайте внимательно. Пока я его не забрал, в работу его не пускайте. Совсем. Пусть лежит на полке и не идёт в дело ни на минуту.

Он хмыкнул на причуду.

– Да чего ему сделается, болванке? Лежит и лежит.

– Не болванке. – Я посмотрел ему прямо в глаза, чтобы дошло до конца. – От этого эталона зависит жизнь человека. Вещь связана с живым человеком напрямую, через неё ему передаётся всё, что с ней делают. Пустите её в дело, нагрейте, выстудите при выверке, и тому человеку снова станет плохо. А в его годы и вовсе до беды может дойти, как я уже говорил. Поэтому два дня она лежит и не работает. Это твёрдо?

Терентий поглядел на меня, на мою серьёзность, посерьёзнел и сам.

– Ну, коли так оборачивается… Понял, не тронем. Полежит ваша болванка два дня в сторонке, не убудет с неё. – Он развёл руками. – Чудной вы человек, Пётр Алексеевич, право слово. Но деньги ваши, дело хозяйское.

Я ушел.

В Лавке меня уже дожидался Борис. Ему была нужна развязка истории. Я рассказал ему всё как есть, без утайки.

– Нашлось ваше кольцо, Борис Саввич. Вернее, то, во что переплавили его. Кольцо, попав через ломбард к стороннему мастеру, пошло в переплавку, и металл из него ушёл в мерный образец, в эталон. Им на производстве пользуются изо дня в день, греют и охлаждают, оттого по вам и бьёт то жаром, то холодом. Я этот эталон выкупаю. Через два дня заберу к себе, и приступы кончатся.

Борис слушал, кивал, переваривал, потом решительно поднялся со стула.

– За сколько выкупаете? – решительно спросил он.

– За сто тысяч.

Он присвистнул, потом весь как-то съежился.

– Так я тогда… это… пойду деньги собирать? – он поднялся со стула. – Соберу, накоплено у меня кое-что, на старость берёг…

– Сядьте, Борис Саввич. Не надо денег.

– Это как же не надо? – Он нахмурился, не садясь. – Я вам не нахлебник какой, чтоб задаром на шее висеть. За работу платить положено.

– Часть мне вернётся самим эталоном и металлом. – Я говорил спокойно, не давая ему распаляться. – А остальное – моё желание помочь, и платить за это не за что. Считайте за подарок, мне так хочется.

– Не дело это, чужими подарками жить на старости лет, – упёрся он. – Совестно мне.

Мы попрепирались у прилавка, он не уступал, я тоже, и в конце концов он сдался первым: вздохнул, хмыкнул, развёл руками.

– Ну и упрямый же вы, Пётр Алексеевич, упрямее меня. – Он покачал головой и сел. – Ладно. Не стану отказываться от такого подарка, грех гордыню тешить, да и не в том я положении, чтобы дальше настаивать на том, чтобы сто тысяч отдавать. Спасибо вам. От души, по гроб жизни.

Назавтра Борис, как уже повелось, сидел в Лавке. Уже просто потому что ему было приятно внимание Семы и разговоры со мной, а не с какой-то конкретной целью. Они о чём-то негромко толковали с Семой, тот что-то рассказывал, и старик посмеивался. День уже клонился к вечеру.

И вдруг Бориса скрутило.

Лицо побагровело, налилось кровью, по лбу разом покатил пот. Он рванул ворот, будто ему перехватило горло, захрипел, задышал тяжело и часто, и стал оседать на стуле набок. Это был жар, и жар такой, какого с ним прежде не бывало: его трясло, корёжило, выгибало.

Сёма подхватил его, не дал свалиться.

Я понял в ту же секунду, всё разом. Эталон опять в работе, греется под выверкой. Терентий нарушил слово, не утерпел, пустил болванку в дело.

– Ася, займись Борисом, – бросил я, уже срываясь с места и хватая пальто. – Не отходи от него ни на шаг. Сёма, со мной, бегом!

Ася метнулась к старику, перехватила его у Сёмы. А мы с парнем выбежали из Лавки и кинулись через город на производство.

В цех мы влетели прямо с улицы, не отдышавшись. Я пробежал мимо охранника у дверей, не задерживаясь и не отвечая на оклик, и, окинув взглядом цех, нашел, на каком из станков сейчас работали с эталоном и рванулся туда.

– Прекратите! Выключайте, немедленно! – крикнул я им еще на подходе.

Мастера, занятые тонкой выверкой, на меня даже не оглянулись. Чужак, ворвавшийся с улицы, был им никто, а работа требовала рук и внимания.

Тогда я сам сунул руки прямо в настройку, между эталоном и станком, сбивая всё, что они выставляли. Точная работа полетела насмарку, и продолжать при мне они уже не могли при всём желании

Один выругался, второй замахал на меня кулаками. На шум из конторки выскочил Терентий, увидел меня и побагровел не хуже Бориса.

– Что вы?..

Я не позволил ему закончить.

– Сёма, – сказал я, не повышая голоса. – Если этот человек сейчас же не велит прекратить настройку, на счёт десять разбей ему лицо.

– Понял вас, Петр Алексеевич, – отчеканил Сема.

– Вы кем себя?.. – попытался возмутиться Терентий, но я его перебил.

– Раз.

Глава 5

Сёма пошёл на Терентия. На пути у него сразу встали двое охранников. Сёма, не сбавляя шага, просто раздвинул их в стороны, как раздвигают створки, и пошёл дальше.

Ближние рабочие побросали инструмент, обернулись на нас, но вступиться не торопились: лезть под Сёмину руку охотников не нашлось. В цеху стало тише, гул откатился, будто все разом прислушались.

– Два. Три, – продолжал считать я.

– Да вы что, белены объелись? – зачастил Терентий, пятясь от Сёмы и тыча в меня пальцем. – Станок с выверки слетел, понимаете вы или нет? Заказ горит, сроки на носу, мне сдавать через три дня! Один разок только и нужно было выправить, чтоб новый успели отлить, я ж не думал, что вы из-за этого…

– Четыре. Пять. Шесть.

– Послушайте же, это производство, дело, тут люди, заказы! Что мне теперь, весь цех под простой ставить из-за вашей болванки?

– Семь.

Охранники, которых Сёма отодвинул со своего пути, будто детей, держались поодаль, переглядывались, но соваться обратно не спешили.

– Я буду жаловаться в конце концов! – воскликнул Терентий.

– Восемь.

Сёма уже навис над Терентием, заслонив собой свет лампы, и тот, задрав голову, понял наконец, что считаные мгновения отделяют его лицо от кулака, и что это всё не шутка.

– Девять, – мой голос оставался ровным.

– Нет! Нет, всё, понял, понял, не надо! – заорал он рабочим, шарахнувшись назад и прикрываясь локтем. – Прекращайте! Выключайте, вынимайте его, живо, кому говорю!

Рабочие, теперь уже по слову своего управляющего, тут же прекратили настройку и вынули эталон из зажимов.

Я взял эталон себе, в руки.

– Это я изымаю. И о деньгах теперь забудьте, – заявил я.

Терентий, переведя дух и сообразив, что бить его не станут, пришёл в себя и вскинулся:

– Э, нет, постойте. С какой это стати? Это моя собственность, моё имущество. Вы обещали за неё заплатить, а не отнимать силой!

– А вы обещали её не использовать, – ответил я.

Это был вопрос про человечность. И как оказалось, деньги и сметы здесь гораздо дороже человеческой жизни. Даже несмотря на то, что старик воспринимает воздействие жара или холода в разы меньше, его сердце могло банально не выдержать. А кольцо можно было снять только с пальцем. Так что я не мог просто его снять, даже если бы захотел.

И всё это я объяснял стоявшему предо мной. И не раз.

– Мало ли кто что кому обещал! Обещания вилами по воде писаны. А вот то, что вы тут устроили, с кулаками да угрозами – это воровство среди бела дня, при свидетелях, и я на вас управу найду!

Я посмотрел на него спокойно, и от этого он осёкся.

– Хотите подать в суд – подавайте, попробуйте. Только тогда я пущу в ход все связи и все средства, какие у меня есть, а есть их немало, и устрою так, что вы понесёте убытков куда больше ста тысяч. Разоритесь на одних тяжбах. А если, вернувшись к себе, я узнаю, что от того, что вы сейчас сделали, с тем человеком случилась беда, то прослежу, чтобы вас привлекли к ответственности по всей строгости, и тут уж деньгами не отделаетесь.

Терентий глядел то на меня, то на Сёму. Сглотнул. Видимо, оценил масштаб последствий. И не слишком был подкован в юридическом плане. Не скажу, что я очень хорошо понимал, но большой опыт работы с клиентами помогал составлять такие формулировки, с которыми никому не хотелось связываться.

– Ладно, ладно, – выдавил он, наконец, отступая и махнув рукой. – Забирайте, чёрт с вами. И чтоб глаза мои вас тут больше не видели, ни вас, ни вашего детину.

Я развернулся, и мы с Сёмой вышли, унося эталон. Всё-таки лицо Терентий оценил дороже, и хорошо.

В Лавку потом спешили как могли. И зашли с облегчением.

Успели. Борису было уже легче: Ася просидела с ним всё это время, не отходя, держала, отпаивала водой, и приступ отпустил, ничего непоправимого не случилось. Старик сидел выжатый, бледный, мокрый, но живой и дышал уже ровно.

Я не стал вываливать на него историю с цехом, с настройкой, с угрозами и отсчётом. Ни к чему ему было это знать, незачем.

– Вышла ошибка, Борис Саввич, – сказал я, ставя эталон на прилавок. – Недосмотр на производстве. Но теперь всё позади, окончательно. Эту вещь я забрал к себе и трогать не буду, пусть лежит в покое, никто её больше не нагреет и не выстудит. А раз она в покое, то и приступов у вас больше не будет. – Я кивнул на его руку. – И кольцо ваше останется при вас.

Борис посмотрел на свой мизинец, накрыл его ладонью по привычке, потом поднял на меня глаза, и в них стояли слёзы, которым он не давал пролиться.

– Спасибо вам, Пётр Алексеевич. – Голос у него подрагивал. – И тебе, дочка, – повернулся он к Асе. – Век не забуду вашей доброты.

[Вот и хорошо, милый. Пусть посидит, отойдёт.]

Ему ещё было нехорошо, и он остался в Лавке прийти в себя. Сёма принёс ему свежего чаю. А когда отпустило совсем, мы тепло простились, и Борис ушёл домой. С кольцом на пальце и без своих приступов.

* * *

Прошло несколько дней после истории с Борисом. И этим зимним утром я собирался на торги: в тот день в частном аукционном доме Лагутина шла распродажа, и в присланном загодя перечне лотов мне ещё накануне попалась нужная вещь. Компактный генератор, по мощности несоразмерный своему виду.

Сёму я взял с собой, грузить покупки: дело предстояло не на одну вещь, и кому-то надо было таскать коробки. Ася оставалась приглядеть за залом. Денег у меня теперь было с запасом, какого прежде не водилось: месяцы бойкой торговли, оплата от барона за тварь на руднике, щедрый расчёт Гущина за дело в Белоречье, да по мелочи сверху.

Хватало на всё и ещё оставалось, так что на торги я ехал спокойно, рассчитывая неплохо затариться. Взяли извозчика и мы поехали через выстуженный город. Сёма помалкивал, глядел в окошко на заснеженные улицы, на лотки и вывески.

Аукционный дом Лагутина оказался солидным частным заведением. Зал со стульями в ряд, перед ними помост и конторка аукциониста, вдоль стен длинные столы предпросмотра самых ценных предметов, на них лоты под табличками с оценкой.

Публика собиралась чинная: перекупщики, мастеровые при деньгах, два-три господина из тех, что ходят на торги от скуки – всего человек семьдесят. До начала еще было немало времени оглядеться, и я пошёл вдоль столов, Сёма за мной.

На одном из столов стоял большой накопитель маны: гранёный короб в латунной обвязке, с парой клемм и циферблатом. Вещь на вид довольно заурядная, хотя все равно очень дорогая и высококлассная просто из-за своей огромной емкости. Я пригляделся, ничего особенного не заметил, но тут Лавка тихо обронила:

[Этот накопитель не так он прост, милый. У него два уровня набора, а в оценке учли только первый. Видишь вторую обмотку под обвязкой? Если задействовать ее, он возьмёт в несколько раз больше. Так что его можно будет забрать тысяч за семьдесят, хотя он стоит не меньше двухсот.]

Я кивнул, лицом ничего не выдавая, и отметил про себя этот лот как обязательный к покупке.

У того же стола, по другую сторону, стояла женщина, и я не сразу её заметил, банально потому что короб накопителя ее от меня закрыл. Крошечная, хрупкая, едва доставала мне до груди, в толпе такую и не разглядишь.

Она молча, внимательно осматривала накопитель, обошла его кругом, наклонилась к клеммам, что-то прикинула, тронула обвязку пальцем. Видно было, что смотрит со знанием дела. Я отметил про себя, что вещью она заинтересовалась всерьёз.

Но друг другу мы ничего не сказали. Только коротко смерили друг друга взглядами и разошлись каждый в свою сторону.

Дальше я отошёл к своей цели, к генератору. Под стеклянным колпаком на бархате лежала небольшая латунная сфера, оплетённая патрубками и кольцами, с виду игрушка, а по табличке мощности целый зверь. Я обошёл стол, наклонился к колпаку, прикинул, как она ляжет в дело и хватит ли её на то, что я задумал. Хватало с избытком.

Вскоре к тому же колпаку подошла та же крошечная женщина. Генераторы, видно, тоже были по её части. Снова мы оказались над одним лотом, снова смерили друг друга взглядами, теперь уже с пониманием: становилось ясно, что на торгах мы сойдёмся, и не раз.

Подошло время начала, зал заполнился, аукционист поднялся к конторке, начались торги. Дело пошло бойко: лоты уходили один за другим, аукционист частил, публика лениво поднимала таблички. Дошло до накопителя.

Женщина заявила ставку первой, и я едва не вздрогнул: голос у этой крохи оказался резкий, командный, перекрыл гул зала, под стать кому-нибудь вдвое крупнее. И набавляла она напористо, жёстко, не давая другим вклиниться, и видно было, что отступать не намерена.

Я поднял табличку раз, другой, цена поползла вверх, перевалила за названные Лавкой семьдесят тысяч. Кто-то из публики, удивлённый, что за невзрачный короб дерутся двое, тоже сунулся было, но быстро отстал.

И по тому, как она набавляла, упрямо, выше всякой разумной цены для простого накопителя, я понял окончательно: она тоже разглядела второй уровень. Единственная во всём зале, кто увидел в этом коробе то же, что и я.

Я опустил руку и вышел из торга. Во-первых, мог бы навариться еще много на чем. Пока с Лавкой ходили, пометили не меньше тридцати предметов, что можно было бы продать в итоге раза в три-четыре дороже ожидаемой для продажи на аукционе цены. А денег, хотя и было достаточно, все-таки не было бесконечное количество.

Но была и еще одна причина. Эта вещь по праву принадлежала ей. Раз она одна сумела прочесть в накопителе то, что прозевали и оценщики, и весь зал, и я бы прозевал, не будь со мной Лавки, пусть ей и достанется честно. Перебивать её было бы мелочно.

Молоток упал, накопитель ушёл женщине. Она коротко, с прищуром, оглянулась на меня через плечо, и я понял, что она заметила: отступил я не от нехватки средств, а нарочно.

Еще где-то через час дошло до генератора, и тут я уже держался твёрдо: за ним я и приехал. Аукционист назвал начальную, и таблички пошли вверх. Желающих на мощную вещь нашлось больше, чем на недооцененный накопитель, но отваливались они один за другим, как только цена перевалила за серьёзную, и под конец против меня осталась она одна. Вдвоём мы погнали цену дальше.

Но в какой-то момент женщина, поймав мой взгляд через зал, опустила табличку. Отказалась сама, хотя могла бы тянуть ещё, и я видел, что могла. Опять же, явно специально.

Генератор достался мне дешевле, чем я готов был отдать. Объяснять тут было нечего: я уступил ей накопитель и сберёг её деньги, она тем же ответила на генераторе. Молчаливый расчёт двух умных людей, понимающих друг друга без слов.

Между делом я добрал и то, за чем заодно приехал: расходные материалы да недорогие артефакты на полки Лавки, обычную закупку, без разбора по штукам.

У конторки выдачи мы с женщиной сошлись уже не соперниками. Она подошла первой, окинула меня взглядом снизу вверх и заговорила без всяких церемоний, тем же резким голосом.

– А вы недурно разбираетесь. – Она кивнула в ту сторону, где раньше стоял накопитель. – Я уж думала, одна такая зрячая на всю эту распродажу.

– Грех было упускать, – сказал я. – Но вы её разглядели первой, и взяли по справедливости.

– Зоя Грозова. – Она протянула руку, и пожатие у неё оказалось крепкое, не под стать сложению. – Держу лавку «Грозовая сила» в центре. Накопители, генераторы, трансформаторы, – всё по этой части. Если что по моему делу понадобится, спрашивайте, не стесняйтесь.

Я назвал себя и сказал, где меня найти.

Сошлись мы быстро, как два честных мастера своего дела. В отличие от того же Савельева, с ней было очень приятно общаться и конкурировать. И мы оба, кажется, понимали, что увидимся ещё не раз, всё-таки торговый Грозов невелик.

Сёма вынес и погрузил все закупленное. Я поехал домой с тем, ради чего приезжал.

Добрались до Лавки и началась разгрузка. Я потратил больше шестисот тысяч, и хотя сто семнадцать из них ушло на генератор, это все еще оставалась крупнейшая из закупок с дня открытия Лавки.