Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– На медведя ты и без пса сходишь, вы с ним в одном весе, – хмыкнула Ася, явно немного оттаяв к коту, поняв, что он не станет творить ничего странного. – Ты уж сразу коня заказывай, механического. С санями.

Сёма прикинул. По лицу было видно, что конь ему приглянулся, но он в итоге все-таки покачал головой.

– Конь, – сказал он раздумчиво, – коню стойло надо. А пёс при доме живёт.

Кот перебрался на пятно света под окном и разлёгся в нём, вытянувшись во всю длину, и литая шерсть на нём переливалась при каждом вздохе генератора.

– Механический, – проговорил Сёма, – а вроде как в меху. Мехоня, выходит.

– Что выходит? – переспросила Ася.

– Мехоня. Имя. Раз механический и в меху.

Ася посмотрела на кота. Кот смотрел в стену.

– Мехоня, – повторила она, пробуя слово на вес. – Пока выговоришь, он уйдёт. Хоня.

Кот повернул голову.

– Хоня, – сказал я для проверки.

Кот посмотрел на меня.

– Хоня! – обрадовался Сёма, и кот перевёл взгляд на него.

[И правда Хоня.]

Сёма расплылся до ушей, Ася фыркнула в чашку, и даже стены потеплели. Вопрос был решён.

Теперь оставалось познакомить Хоню с другим, более непредсказуемым обитателем этого места.

Глава 17

До Лизы Хоня добрался к вечеру того же дня.

В зале уже горели лампы, и Лиза кружилась у себя на холсте, когда кот вышел из-за стеллажа, заметил движение на стене и направился прямо к раме. Шёл он деловито, как и полагается коту.

Танец остановился. Лиза замерла в полушаге, разглядела, что именно к ней направляется, и отступила в глубину холста. Там она подобрала подол и оттуда, сверху, разглядывала блестящего зверя.

Кот уселся перед рамой и принялся разглядывать её в ответ, склоняя голову то вправо, то влево. Человек на стене, который только что двигался, а теперь стоял неподвижно, его явно озадачивал.

Он выжидал, не шевельнётся ли. Лиза не шевелилась. Тогда он поднялся на задние лапы и опёрся передними о стену под рамой, дотянувшись мордой почти до нижнего багета.

Лиза вскинула подбородок и смотрела теперь холодно.

Сёма за прилавком хохотнул. Ася оторвалась от записей и наблюдала с откровенным интересом, чем кончится.

– Хоня, – позвал я. – Иди сюда.

Кот опустился на четыре лапы и пошёл ко мне, дважды оглянувшись на портрет. Лиза выдержала оба взгляда не дрогнув, и только когда он скрылся за прилавком, вернулась на середину холста. Танца она в тот вечер не возобновляла и стояла к залу вполоборота, спиной к коту, насколько это позволяла поза.

[Эти двое подружатся нескоро.]

С того вечера маршрут по залу кот проложил себе вдоль другой стены, а портрет обходил по широкой дуге. Ширину дуги, подозреваю, утвердила Лиза.

Следующие дни дом привыкал к жильцу.

Первой окончательно оттаяла Ася. В один из дней я застал её в зале с фантиком на нитке: она вела его по полу короткими рывками, то замирая, то дёргая в сторону, и вела, надо сказать, мастерски, с выдержкой настоящего птицелова.

Кот стелился за прилавком, прижав уши, мёл хвостом половицы и выцеливал. Замирал фантик, замирал и он; фантик шёл рывком, кот докрадывался на поллапы. Бил он так точно, что фантик слетал с нитки с первого удара, и Асе оставалось только завязывать новый.

– Третью нитку рвёт, – пожаловалась Ася, но прозвучало это как похвальба.

Сёма сходил на кухню и принёс моток бечёвки. Бечёвки хватило до вечера, и до заката из зала доносилось то Асино «ах ты ж», то сухой щелчок лапы по половице.

Было, правда, немного жаль, что при всей своей живости Хоня не понимал прикосновений. Ася как-то провела ладонью по литой шерсти от загривка к хвосту, как гладят обычного кота.

Кот переждал это с вежливым недоумением, посидел для приличия ещё немного и ушёл по своим делам, поглаживание проходило для него где-то за пределами ощутимого мира.

Зато когда внимания хотелось ему самому, он приходил и толкался твёрдым лбом в ладонь или в колено, смотря до чего дотягивался, и стоял так, пока ладонь не накрывала лоб, что ему явно нравилось.

Верх дальнего стеллажа он облюбовал под наблюдательный пост. Уходил туда с места, одним залпом, без разбега, и подолгу озирал зал сверху: покупателей, прилавок, дверь, всё хозяйство разом.

Охотиться сверху ему тоже нравилось больше: если что-то вдруг падало на пол, особенно если оно было маленьким и необычной формы, удар лапой звучал раньше, чем я успевал заметить сам прыжок, и я лишь по лязгу защёлки понимал, откуда он пришёл.

В среду заглянул Илья, занести тетрадь с институтскими расчётами. Начал с порога про неподдающийся контур из задачки и осёкся на полуслове: кот как раз спускался со стеллажа.

Тетрадь так и осталась у него под мышкой. Он подошёл, обошёл кота кругом, раз и другой, присел на корточки, разглядел посадку пёрышек у лопатки, наклонился ниже и заглянул, насколько кот позволил, под брюхо. Кот сносил осмотр терпеливо.

– Это вы… сами? – спросил Илья.

– Литьё на горне, посадка вручную, – сказал я.

– Каждое пёрышко? – Илья поднял на меня глаза, прикинул про себя и тихо присвистнул. – А ходовая? Тросовая передача, да?

– Тросы и пружины. Всё силовое в корпусе.

– Покажете прыжок? Пожалуйста.

Я кивнул коту на стеллаж. Кот, вот умная скотина, присел, лязгнула защёлка, и он ушёл наверх одним залпом. Илья проводил его взглядом до самой полки, постоял с задранной головой, цокнул языком и выдал высшую похвалу, какую я от него слышал:

– Я бы так пока не смог.

«Пока» мне понравилось.

По вечерам кот укладывался у стены, и каждый вечер у другой: то в зале возле лестницы, то на кухне у печной кладки, то в коридоре, где, на мой взгляд, лежать было вовсе не на чем и незачем.

Искать его в сумерках приходилось по блеску: пёрышки ловили любой огонёк, и из тёмного угла отвечал залу зелёный отлив. Я было решил, что он ищет, где теплее, и оказался недалёк от истины.

[Он меня находит, милый. Ложится там, где мне в этот час лучше всего.]

А в пятницу вечером Ася села с книгой на стул в зале. Читала она долго, ничего не предвещало, и кот, выйдя из-за стеллажа, остановился, примерился, повёл хвостом и одним скачком, со всей своей нежностью, устроился у неё на коленях.

Стул хрустнул и сложился.

Грохнуло на весь дом. Книга улетела в одну сторону, Ася в другую, а на обломках, поверх всего этого безобразия, стоял кот и с участием смотрел на неё сверху вниз: чего, мол, расселась на полу.

Первым прибежал Сёма, оглядел картину, всё понял и поднял кота одной рукой под брюхо, отставив его в сторону. Ася поднялась, держась за поясницу, отряхнула юбку и высказала коту всё, что думала о его литье, о его воспитании и о людях, которые отливают котов с такими габаритами.

Досталось и катапульте, и пёрышкам, и дымчатым глазам персонально. Кот выслушал с интересом, не перебивая. Я под горячую руку решил не соваться.

Разумеется, я знал, сколько он весил, но в «живом» состоянии еще никогда не поднимал. Так что, любопытства ради, попробовал. Подвёл ладони под брюхо, как подводил Сёма, потянул одной рукой, оценил бесполезность этой затеи, добавил вторую.

Постоял так, согнувшись, под участливым взглядом дымчатых глаз, выпрямился и оставил это занятие, пока цела спина.

Кот же выводов из истории с табуретом не сделал никаких, или, вероятно, наоборот, сделал, но были они не в нашу пользу, потому что он продолжил примериваться к коленям: к Асиным, к моим, один раз, на моей памяти, к Сёминым. Его сгоняли на моменте подготовки и он уходил к себе на стеллаж, всем хвостом показывая, что в этом доме его недолюбливают и вообще что мы все приемные.

Задачка, впрочем, была решаемая, и решение давно лежало у меня в мастерской под верстаком.

* * *

Наутро я выкатил из-под верстака чугунную ярмарочную гирю, ту самую, аттракционную, обтёр с неё пыль, зажал в тиски и вскрыл по старому литьевому шву, зубилом и терпением. Шов поддался к концу первого часа.

Контур тяжести сидел внутри на грубой оправке, и под моноклем было видно, чего он стоит: сработан по-балаганному, размашисто, на один-единственный фокус, давить всегда и на всех, кто возьмётся. Ни регулировки, ни меры, ни ума. Зато основа в нём оказалась здоровая, честного старого литья, нити толстые и немного поехавшие, но живые.

Кот всё это время лежал рядом на верстаке с открытой спинной панелью и следил за моими руками. Когда я заносил над ним инструмент, он только провожал его взглядом, до того спокойно, что я невольно вспомнил пациентов, которые засыпают в зубоврачебном кресле.

Переразводку я вёл перстнем, нить за нитью, весь день до сумерек. Из балаганного «давить» предстояло сделать обратный контур, причем с куда более тонкой настройкой, но из книг в библиотеки я помнил как раз такой эксперимент, описанный крайне тщательно, так что мне было, на что опереться.

Старые нити я разводил по одной, выправлял и укладывал заново, тоньше и в два хода; на узлах перстень держал ману так ровно, что самая грубая балаганная вязка распускалась без обрыва. К вечеру контур был перенастроен и срабатывал только на команду, поданную с намерением, как хороший регулятор хода.

Встал модулятор в корпус ладно, под самым буфером, будто там для него с самого начала было оставлено место. Я замкнул его на общую сеть, проверил узлы по второму разу, закрыл панель, обтянул крепёж и проверил всё в деле.

По умолчанию кот оставался в полном весе: так он стоял на лапах неколебимо, не сдвинешь. По команде, которую по идее нужно было пускать маной, но которую теперь, после добавления в кота частички разума Лавки, можно было «натренировать» на просто голосовой приказ, контур включался, и кот легчал до почти обычного кошачьего: лапы те же, повадка та же, а веса как не бывало.

Пока что это работало только от маны. Я скомандовал, подвёл ладони и поднял его. Он, конечно, не стал пушинкой, я специально оставил около десяти килограммов веса, чтобы было сопоставимо с его габаритами.

Он повозился у меня в руках, примерился, перетёк на плечи, обернул хвост вокруг шеи и устроился, свесив передние лапы мне на грудь. Щекой я чувствовал ровный ход его сердца.

В дверях мастерской возникла Ася. Постояла, оглядела картину: я посреди мастерской, кот хомутом на плечах.

– Так, – сказала она. – Он теперь лёгкий?

– По команде.

– Давай, я тоже хочу.

Мы вышли в зал, и она устроилась на новый стул, осмотрела его предварительно с пристрастием, проверила рукой на прочность, уселась и похлопала себя по коленям. Кот перескочил с моих плеч сначала на пол, а потом ей на колени, покрутился, укладываясь, и улёгся. Ася с видом победителя раскрыла книгу.

* * *

Через несколько дней выдался бойкий торговый день, какие случаются перед концом недели: у полок толклись покупатели, я считал за прилавком сдачу, Ася заворачивала очередной свёрток, Сёма таскал из подсобки ящики, и колокольчик над дверью почти не умолкал. Кот лежал у прилавка, сложив лапы под грудь, и созерцал зал с видом совладельца.

Колокольчик звякнул в очередной раз, в зал вкатился клуб морозного пара, и вошёл мужчина в тулупе с собакой на поводке. Пёс был дворовый, крепкий, килограммов на тридцать, ростом и статью заметно больше кота. Хозяин стянул шапку, сделал шаг, открыл рот…

Договорить ему пёс не дал. Он увидел кота и взорвался: лай ударил по всему залу, покупатели у полок обернулись разом, пёс встал на дыбы и рванулся. Хозяин повис на поводке обеими руками и, извиняясь на ходу через плечо, потащил его к двери.

Но у самой двери поводок лопнул. Пёс пошёл через зал одним броском, стелясь и уже молча, всерьёз. Когти проскрежетали по половицам на развороте.

Кот лежал как лежал. Только уши развернулись навстречу. Подпустил. У самого прилавка он коротко перенёс вес назад и ударил, один раз, лапой, без замаха.

Пса просто снесло. Он покатился по половицам, проехал юзом полметра, кое-как собрался на лапы и, поскуливая, забился за ноги хозяина.

Сёма застыл в дверях подсобки с ящиком на весу. Ася так и держала недотянутый узел на чьём-то свёртке. Покупатели у полок стояли, и смотрели под прилавок.

– Виноват!.. – Хозяин уже сидел на корточках, ощупывал псу бока и лапы и заглядывал ему в глаза. – Простите ради бога, сроду за ним такого… Цыган, тихо, тихо… Цел вроде, помят только… – Он поднял на меня виноватые глаза и перевёл их на прилавок, где кот лежал в прежней позе, сложив лапы под грудь. – А зверь-то ваш… статуя статуей, а как приложил!

– Артефакт сторожевой, моей работы, – сказал я. – На собак не в обиде. Что вы хотели?

[Ты видел, милый? Подпустил, выждал и один удар! Весь в меня!]

– Да уж, – пробормотал я.

В общем Хоня быстро и накрепко стал частью нашей жизни.

* * *

Колокольчик звякнул ближе к полудню.

Вошёл мужчина средних лет, в хорошем пальто и с хорошей тростью. Дверь за собой он притворил аккуратно, придержав, чтобы не хлопнула, и уже по одному этому жесту читался человек воспитанный и основательный. Он сделал три шага к прилавку, остановился, отступил на полшага, снова подошёл. Снял перчатку, подумал и надел обратно.

– Добрый день, – сказал он наконец.

– Добрый. Чем могу помочь?

Вместо ответа он полез во внутренний карман пальто, достал большую записную книжку и положил её на прилавок передо мной. Положил бережно, двумя руками, и руки тут же убрал, словно книжка была горячая.

Вещь была дорогая. Кожаный переплёт глубокого вишнёвого тона, с тиснением по краю. Уголки латунные, ляссе из шёлковой ленточки. Такие книжки покупают не для списка покупок: такие дарят к юбилею и потом стесняются в них писать.

Брать её в руки я не торопился.

От переплёта к человеку тянулась манная нить, тонкая и туго натянутая. Не обрывок старой привязки, какие болтаются за вещами после прежних владельцев, а живой, рабочий канал.

И сам переплёт не спал. В готовой вещи на полке контуры лежат неподвижно, как остановленный механизм, а здесь под кожей шло движение: линии перетекали, и что-то мерно тянуло по нити, укладывая взятое внутрь.

По строению этих линий читалось и третье, самое неприятное: вещь была сильная, и завязана она была не на ману из накопителя. Накопителя в ней не было вовсе. Рисунок был того редкого рода, что работает от живой человеческой силы.

[Гость напуган, милый. Давно и всерьёз: посмотри, как он на неё смотрит. А вещица прелюбопытная: на моей памяти такая впервые.]

– Мерцалов, – представился гость. – Антон Григорьевич. Мне рекомендовали вас как мастера, который берётся за… за необычные вещи.

– Случается, берусь. Рассказывайте, Антон Григорьевич, – ответил я.

Он оглянулся на дверь и заговорил, понизив голос.

– Эта книжка пришла мне по почте. Посылкой, полгода назад. Без письма, без записки, без обратного адреса. Я справлялся на почтамте: отправитель не указан, оплачено наличными, приметы никто не вспомнил. Адрес мой, имя моё, всё верно. Я рассудил, что раз вещь адресована мне, то и ошибки нет. И стал ею пользоваться.

– Как пользоваться?

– Ну, как обычной записной книжкой. – Он развёл руками. – Сначала деловое: встречи, обещанные суммы. Потом как-то само пошло шире. Стал записывать вечерами, что за день случилось. Потом… – он замялся, – потом и сокровенное. Бумага располагала, понимаете. Пишется в ней легко, как ни в одной другой. Перо само идёт. А потом она начала писать сама.

Я поднял бровь.

– Интересно.

– Полтора месяца назад, – сказал он совсем тихо. – Я открыл её утром, хотел дописать вчерашнее. А вчерашнее уже было дописано. Моим почерком, словами моими. Но как бы изнутри моими, понимаете? То, что я думал и никому не говорил. С тех пор она пишет всё. Всё, что со мной происходит, день за днём, сама. – Он сглотнул. – Прямо сейчас, наверное, тоже пишет.

– Посмотрим.

Я открыл книжку на последней исписанной странице.

По бумаге шли строчки. Не проступали готовыми, а именно шли: невидимое перо складывало слово к слову у меня на глазах, неторопливо и чисто, без помарок.

«Решимости моей хватило ровно до двери. У двери я остановился, поправил шарф, и взялся за ручку прежде, чем успел передумать в четвёртый раз. Колокольчик встретил меня звонко и, как мне показалось, насмешливо. За прилавком стоял молодой человек представительного вида, спокойный, со внимательными глазами, и на него одного я возлагал теперь всю свою надежду.»

Проза была гладкая, литературная, от первого лица. С настроением, с самоиронией, с ритмом. Я поднял глаза на Мерцалова.

– Что именно вас тревожит? –спросил я.

И тут же, ниже последней строки, у меня на глазах сложилось новое предложение:

«Молодой человек поднял на меня глаза и спросил, что именно меня тревожит.»

Ощущение было странное. За свою жизнь я повидал достаточно, чтобы не пугаться бегущих по бумаге строчек, но это цепляло иначе, глубже: книга писала нас обоих, здесь и сейчас, как писатель пишет придуманных им людей, и мы стояли одновременно по обе стороны страницы.

Я пробежал текст сверху вниз ещё раз, медленно, выискивая. Себя я нашёл в нём только снаружи: мои слова, переданные точно, мой спокойный взгляд, и всё это глазами Мерцалова, его оценкой и его надеждой.

Внутрь меня книжка не заглядывала. Она писала одного человека, и человек этот стоял сейчас передо мной, бледный, и смотрел на собственную страницу так, как смотрят на нарыв.

[Слог хороший. Подержи открытой, милый, я почитаю.]

– Вот это и тревожит, – сказал Мерцалов. – Сначала я думал, диковинка. Даже забавно было: перечитываешь вечером собственный день, будто чужой роман, и день этот в книжке выходит интереснее, чем был. А потом я начал её чувствовать. – Он прижал ладонь к груди. – Вот здесь. Чем дальше, тем явственнее. Я её теперь телом чувствую, как руку или ногу. Как будто я к ней приращён. Или она ко мне. – Он сглотнул. – Я, Пётр Алексеевич, не трус и не паникёр, я всю жизнь верю цифрам больше, чем нервам. Но арифметика тут простая: она пишет мою жизнь, но страниц в ней конечное количество. И я всё чаще просыпаюсь ночью с одним вопросом: что будет, когда страницы выйдут? Перестанет писать она… и тогда… не перестану ли быть я?

Глава 18

Мужчина сказал это ровно, заранее отрепетированными словами, и оттого вышло только страшнее.

– Избавиться от неё не пробовали, надеюсь? – уточнил я.

– Боюсь. – Он ответил сразу, просто, без стыда. – Думал и в печку, и в реку. А если она мне ответит? Если связь работает в обе стороны и по ней ударит назад, в меня? Я её лишний раз пальцем тронуть боюсь. А с собой ношу, потому что без неё ещё хуже: места себе не нахожу, как будто что-то своё забыл и не помню где. – Он усмехнулся криво. – Видите, до чего дошло. Ношу при сердце вещь, которой боюсь до холодного пота.

[Не отпускай его ни с чем, милый. Жечь и топить такое и вправду нельзя. И страх его, возможно, не пустой.]

Это я уже видел и сам. Я закрыл книжку, и Мерцалов выдохнул так, словно я притворил дверь, из которой дуло.

– Вы правильно сделали, что не стали пытаться нее уничтожить. Присядьте, Антон Григорьевич. – Я указал на стул у окна. – Мне нужно посмотреть её в мастерской, на инструменте. Это займёт время.

– Я подожду. – Он сел на самый край стула, не расстёгивая пальто. – Сколько нужно, столько и подожду.

В мастерской я положил её на верстак, под ровный свет рабочей лампы, и вставил монокль.

Контуры открылись во всю глубину, слой за слоем, и стало видно то, о чём снаружи я только догадывался. Верхний ярус был письменный: разбор речи и укладка слов в строки, изящная плотная работа, на которую при иных обстоятельствах я бы залюбовался.

Ниже лежал ярус памяти. А под ним, у самого переплёта, тонким сплошным полем шёл слой совсем иного рисунка. Не линии, а корневая сетка, мелкая, ветвистая, и вся она была обращена наружу, к той самой нити, что тянулась сейчас сквозь стену, к человеку на стуле в моём торговом зале.

[Ну вот, теперь и ты видишь её целиком. Давай разбираться, милый.]

– Питание смотри, – сказал я, ведя монокль вдоль корневого слоя. – Накопителя нет. Совсем.

[Да. Она пьёт энергию из него напрямую. Понемногу, ровно столько, сколько уходит на письмо. Он для неё и чернила, и перо, и читатель заодно.]

– Видела когда-нибудь такое?

Пауза вышла длинная. Для Лавки, которая помнит каждую вещь, когда-либо прошедшую через её полки, очень уж длинная.

[Нет. Артефакты на жизненной силе через меня проходили, и не раз. Но те брали силу как плату за работу: отдал и свободен. А эта ею живёт. Это не механизм с приводом, милый. Это скорее… как растение, и растёт оно на нём.]

– Тогда главный вопрос. Страницы кончатся, письмо остановится. Что станет с ним?

[Не знаю. И именно поэтому я не стала бы отмахиваться от его страха. Посмотри сам, как глубоко вросли корни: связь двусторонняя, плотная. Может быть, книжка просто уснёт, и он отделается тоской. А может быть, он прав, и обрыв письма станет обрывом всего. Я бы не ставила его жизнь на «может быть».]

– Я тоже.

Я отложил монокль, и без него книжка снова стала просто красивой дорогой вещью, в которой неторопливо, изнутри, проступали строчки. Заглянул внутрь. Страница заполнялась ожиданием Мерцалова: как он сидит на краю стула в чужом магазине, считает удары часов и запрещает себе вставать и подслушивать под дверью мастерской.

– Хорошо, – сказал я. – Пойдём по порядку.

[Тогда я начну с очевидного, чтобы сразу его не похоронить. Самый первый вариант – разорвать связь. Не годится. Нить вросла в его энергетику, ты корни видел. Рвать придётся по живому. Может, не убьёт. Но что укоротит ему жизнь и подорвёт здоровье, почти наверняка.]

– Согласен, это не наш вариант. Тогда от обратного: не дать страницам кончиться. Дорастить ресурс. Грубо говоря, добавить бумаги.

[Отсрочка, но не решение. И отсрочка тёмная: я не знаю, из чего она станет доращивать бумагу. Если из него же, мы своими руками ускорим расход. Кормить такую вещь вслепую я не возьмусь.]

– Пересадить связь на другой носитель? Больший, с запасом страниц на три жизни?

[Пересадка живой связи на чужой носитель по риску едва ли лучше разрыва. Положишь один неверный слой, и получим тот же разрыв нити, только посреди операции. Слишком тонко, милый. Даже для нас двоих.]

Я встал и прошёлся вдоль верстака. Книжка лежала в круге света и писала. В магазине на другом конце нити Мерцалов в эту минуту как раз услышал мои шаги за стеной и затаил дыхание.

Часы в углу мастерской тикали ровно, как им и положено. Я слушал их и думал о водопроводе.

– А если не трогать связь вообще? – сказал я. – Ни рвать, ни пересаживать, ни подкармливать. Пусть живёт как живёт. Но поставить на неё кран.

[Поясни.]

– Оборвать запись нельзя, мы это установили. А приостановить? Сделать запись управляемой. Чтобы он сам решал, когда книжка пишет, а когда молчит. Тогда страницы перестают быть приговором: при разумном расходе треть книжки растягивается на годы, хоть на всю жизнь. Связь цела, никто никого не рвёт и не пересаживает. Просто у вещи наконец появляется хозяин. А не наоборот, как сейчас.

Лавка помолчала, прикидывая.

[Да, это уже интересный разговор. Да. В её собственных контурах переключателя нет, я смотрела: запись не отключается, она так задумана. Но переключатель можно надстроить. Снаружи, поверх, не залезая внутрь.]

– Именно. В исходные контуры мы не полезем вовсе, твоё «слишком тонко» остаётся в силе. Делаем отдельный управляющий слой. Физически… – Я повертел книжку, не раскрывая, примерился. – Физически это будет обложка. Металлическая накладка поверх переплёта, по всей площади, чтобы хватило места под гравировку. Сидит сверху, со связью соприкасается, но внутрь не вторгается. Вентиль на трубе, а не новая труба.

[Хорошо придумано, милый. Кстати, управляющий контур не придётся изобретать с нуля. У меня в библиотеке лежит схема регулятора от другого артефакта, но принцип там похожий. Его можно адаптировать под книжку.]

– Покажешь?

[Конечно. Поднимись, я подсвечу.]

Я вышел, жестом показал Мерцалову подождать, поднялся на второй этаж. В библиотеке над третьим стеллажом теплилась мягкая подсветка маной, и нужная папка едва заметно выдавалась из ряда корешков.

Через четверть часа схема лежала на верстаке рядом с книжкой: разворот плотной пожелтевшей бумаги, регулятор потока в шестьдесят с лишним линий, с расчётными пометками на полях, сделанными чьей-то быстрой рукой лет, наверное, за пятьдесят до рождения еще даже Апостофина.

Я прикинул объём работы. Перечертить регулятор под другую геометрию. Рассчитать сопряжение с живой связью, чтобы кран садился на трубу, а не пережимал её. Перенести на металл. Выгравировать начисто. Дня два, если не геройствовать по ночам.

– Берёмся, – сказал я.

[Берёмся. Снимай мерки, пока книжка у нас: переплёт, корешок, и срисуй выход нити. Остальное посчитаем вместе уже по ходу.]

Я снял размеры, перенёс на лист рисунок нижнего слоя в том месте, где нить выходила из переплёта, и понёс книжку хозяину.

Мерцалов при моём появлении вскочил со стула.

– Ну что?

– Сядьте, Антон Григорьевич. Новости рабочие, и это хорошие новости, – чуть улыбнулся я.

Он сел. Книжку я положил перед ним на прилавок, и он тут же накрыл её ладонью.

– Сразу о главном. Рвать вашу связь с этой вещью нельзя. Разрыв ударит по вам, и насколько сильно, не скажет никто, а проверять на вас мы не будем.

Он побледнел.

– Значит… – начал он, но осекся.

– Значит, пойдём другим путём. Связь оставим в покое. А вот запись сделаем управляемой. Я поставлю на книжку новую обложку, с ней вы сможете останавливать письмо и запускать его снова. Сами. Когда захотите и на сколько захотите. Книжка перестанет тратить страницы без спроса.

Он слушал, чуть приоткрыв рот, и рука его, лежавшая на книжке, медленно разжалась.

– Это… возможно?

– Это работа. На неё мне нужно два-три дня: схему придётся подгонять под ваш случай, он единственный в своём роде. Приходите послезавтра утром. Либо всё будет готово, либо я скажу точно, сколько ещё ждать.

– Послезавтра утром. – Он поднялся, одёрнул пальто и впервые за весь разговор посмотрел не на книжку, а на меня. – Пётр Алексеевич, я ведь к вам шёл как к последней инстанции. Был у двух магов и у одного знахаря. Все трое посоветовали не трогать и молиться.

– Совет не трогать был дельный. Остальное добавим послезавтра. Книжку заберите: мерки я снял, а вам с ней спокойнее.

– Спокойнее, – согласился он виновато, убирая её во внутренний карман.

Колокольчик проводил его, и я вернулся в мастерскую.

Следующие два дня во многом прошли у верстака. Я перечертил регулятор начерно, но в перечерченном виде он работать отказался: геометрия книжной крышки ломала две узловые развязки.

Пересчитали с Лавкой, развели узлы по углам пластины, стало сходиться. Латунную пластину под обложку я выбрал из запаса, отжёг и выправил. Примерил по меркам, подогнал кромку под корешок. Потом пошла гравировка: сперва пробные дорожки на обрезках, чтобы подобрать глубину и шаг.

Два обрезка ушли в брак, третий вышел начисто. К вечеру второго дня лампа над верстаком горела уже в темноте, на полу серебрилась металлическая стружка, а на пластине лежал почти весь контур, ровный, глубокий, в шестьдесят четыре линии.

Почти весь.

У самого корешка оставалось чистое поле в ладонь шириной, и оно было оставлено чистым не от усталости.

* * *

Следующим утром колокольчик звякнул прежде, чем я успел допить кофе. Мерцалов стоял на пороге свежевыбритый, в новом пальто, но глаза у него были невыспавшиеся.

– Доброе утро. Готово? – сразу спросил он.

– Почти, Антон Григорьевич. Пройдёмте в мастерскую. Есть разговор.

В мастерской я снял с пластины полотняную салфетку. Латунь тускло блеснула под лампой, и гравировка побежала по ней от угла к углу. Мерцалов наклонился, рассматривая, и руки заложил за спину, как в музее.

– Вот ваша будущая обложка. Контур перенесён и подогнан почти весь. Остановился я вот здесь. – Я показал гравёром на чистое поле у корешка. – И остановился сознательно. Дальше начинается то, о чём вы должны знать прежде, чем я продолжу.

– Говорите.

– Схема, по которой построено управление, создавалась для другого артефакта. На вашей книжке она не заработает, пока контур не узнает ту силу, которой книжка живёт. А живёт она вашей жизненной силой. Значит, и замыкать последние линии нужно на неё. Самый простой и самый безопасный способ: ваша кровь. Несколько капель на пластину, и поверх них я довожу гравировку. Кровь войдёт в рисунок, и контур признает хозяина.

Он выпрямился и пожал плечами.

– Кровь так кровь. Я, признаться, боялся, что вы скажете что-нибудь страшное.

– Страшное я скажу сейчас. – Я отложил гравёр. – Артефакт, созданный с использованием крови, вне зависимости от обстоятельств по букве закона относится к запретным. Производство таких вещей в империи контролируется, и контролирует его ведомство серьёзное.

Ведомство называлось МОЛОТ, и в Грозове это слово означало для меня вполне конкретного человека: Марка Жарова, с которым мы были знакомы лично и не худшим образом. Но именно поэтому я не мог подставлять Марка и рисковать, создавая запретный артефакт просто так.

Играть следовало чисто. Одно дело прятаться за спину приятеля с властью, и совсем другое: вести дело так, чтобы прятаться не пришлось ни мне, ни ему.

Мерцалов смотрел на меня, и пальцы его легли на край верстака.

– Вы отказываетесь? – осторожно спросил он.

– Нет. Я вам помогу, и помогу охотно: бросать вас один на один с этой вещью я не намерен. Но вы должны понять мою дилемму. Поэтому сейчас мы с вами составим договор, по которому будет ясно, что вы заказываете работу, а я выполняю её по вашему прямому заказу, с вашего согласия и с применением вашей крови, о чём вы осведомлены и что подтверждаете подписью. Бумага будет храниться у меня. Если когда-нибудь кто-нибудь спросит, у меня будет что положить на стол.

– И всё? – Он моргнул. – Подписать бумагу?

– И всё.

– Пётр Алексеевич, если это сработает, я вам присягу подпишу. Давайте вашу бумагу.

Мы перешли в кабинет. Я достал чистый лист, перо, и под тиканье часов мы составили договор: коротко, без единого слова, которое можно было бы прочесть двояко. Кто заказывает и кто исполняет, что за работа.

Отдельной строкой: заказчик добровольно соглашается на применение собственной крови, и инициатива исходит от него самого. Число, подписи. Мерцалов прочёл дважды, второй раз шевеля губами, и подписал не дрогнувшей рукой.

Подписал и я. Свой экземпляр он сложил вчетверо и спрятал туда же, где жила книжка. Свой я убрал в ящик стола, под ключ.

[Какой ты у меня правильный. Смотрю и любуюсь.]

В голосе Лавки иронии было ровно столько, чтобы не принять её слова за чистую монету, и ровно столько тепла, чтобы не принять их за насмешку.

Вернулись в мастерскую. Я протёр ланцет, прокалил кончик над горелкой и подал Мерцалову вместе с чистой салфеткой.

– Три-четыре капли вот сюда, на чистое поле, – указал я.