Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23

И тут с Азалией произошла та перемена, которую я уже видел под Белоречьем, в раскопанных подвалах. Виноватая растерянность сошла с неё разом: спина выпрямилась, подбородок поднялся, и передо мной сидела уже собранная женщина, говорившая коротко и по существу.

Только очки она по привычке сняла, взялась их протирать, обнаружила, что протирает их подолом дорожной кофты, и решительно вернула на обратно.

– Досмотр шёл медленно, телег в обозе много, я ждала своей очереди и от скуки смотрела, как проверяют груз Ивана Кузьмича. Стражник зачитывал по накладной: кувшин, древлянское княжество, шестой век от Рассвета. А кувшин стоял прямо передо мной, на откинутом борту, на самом виду. И это не шестой век, Пётр Алексеевич. Глазурь ровная, печная, наведена в современной муфельной печи: шестьсот лет назад так обжигать попросту не умели, у древлянской посуды глазурь всегда с наплывами и прогарами. Донце срезано с быстрого гончарного круга, видна спиральная борозда, а быстрый круг в тех землях появился лет на двести позже. Роспись набита по трафарету, мазок мёртвый, без нажима. Это новодел, и даже не из лучших. Я так и сказала. Вслух, да. Громко, наверное. – Она на секунду запнулась и упрямо тряхнула головой. – Стражники стали расспрашивать, кто я такая и откуда такие познания. Я предъявила документы: я сотрудница Новоградского исторического института. Тогда старший попросил меня поглядеть остальной товар, раз уж я тут. Я поглядела. Часть подлинная и хорошая, честная. А часть точно такой же новодел, как тот кувшин: где глазурь, где литьё, где трафарет. Груз опечатали до разбирательства, мне выдали повестку: явиться, когда вызовут эксперты. Вот и всё. Никакого умысла у меня не было и быть не могло, я этого господина до обоза в глаза не видела. Я увидела подделку и сказала, что вижу. Это моя работа.

– Работа! – Брюханов хлопнул ладонью по набалдашнику. – Топить честных людей среди бела дня, вот её работа! Начиталась книжек и судит о товаре, который ей не по карману!

– Иван Кузьмич, – сказал я. – Эту барышню я знаю по делу. Своими глазами видел, как она работает, и видел, чего стоит её слово в её ремесле. Поэтому скажу вам прямо, как и обещал: из вас двоих неправду здесь говорите вы. Но допустим даже, что я ошибаюсь. Допустим, о подделках вы знать не знали, и вас самого надули поставщики по всем тем северным губерниям. Тогда тем более: до заключения экспертов обвинять её в клевете и требовать денег вы не вправе. Экспертиза разберёт ваш товар по косточкам и скажет своё слово. Вот его и дожидайтесь, а в моём доме вам делать больше нечего.

Брюханов посидел ещё мгновение, двигая желваками под бакенбардами. Потом поднялся, одёрнул шубу, перехватил трость и пошёл к дверям, и Сёма посторонился ровно настолько, чтобы дать ему пройти. У самого порога купец остановился, обернулся, и в голосе его вдруг прорезалась вкрадчивая, почти ласковая нотка.

– Стало быть, так и запишем: ждать экспертизы. А ежели экспертиза, милостивый государь, никаких подделок не найдёт? Ежели весь мой товар окажется подлинным, до последней плошки, а? Тогда вы, заступник, возместите мне всё, что я потерял? При свидетелях спрашиваю.

– Если вы окажетесь правы, деньги найдутся, – сказал я.

– Запомню, – сказал Брюханов, водрузил цилиндр поглубже и вышел.

Колокольчик отзвенел ему вслед, и в зале сделалось тихо.

Азалия сникла на стуле и стащила со лба очки, повертела их в пальцах и зачем-то убрала в карман кофты.

– Простите меня, Пётр Алексеевич. Ехала к вам в гости, мечтала, как переступлю этот порог. И вот переступила: втянула вас в дрязгу, да ещё и денег ему наобещали из-за меня.

– Вы всё сделали правильно, – сказал я. – Грош цена такому эксперту, который видит подделку и молчит. Так что совесть ваша чиста. А вот гость наш мне очень не понравился, и совсем не тем, что кричал. Дело нечисто.

– Чем нечисто? – спросила Ася из-за прилавка. – Наглец и наглец, каких на базаре пучок за пятачок. Сёма на него надышал, он и сдулся.

– В том и штука, что слишком быстро сдулся. Человеку, если верить его же словам, грозит разорение: сделка на полтора миллиона, внесённый задаток, имя, которое он строил двадцать лет. За такие деньги бьются до последнего: грозят судом, нанимают стряпчих, осаждают дом. А он покричал, получил один отказ, развернулся и ушёл. Почему?

– Понял, что здесь не выкричит? – предположила Ася.

– Допустим. Но тогда зачем он вообще сюда приходил? Товар арестован, экспертиза вскроет подделки и без всякой Азалии, своим чередом. Её после этого никто ни в чём не обвинит, и взять с неё будет нечего, хоть кричи, хоть не кричи. Он торговец, считать умеет. Выходит, шёл он сюда не разбираться.

– А зачем? – Азалия подалась вперёд и слушала уже во все глаза.

– Вижу два ответа. Либо он надеялся выбить деньги нахрапом, с ходу, пока вы напуганы, одна в чужом городе и без поддержки. На это похоже было первые пять минут. Либо, что вернее, он приходил, чтобы взять с меня обещание, что в случае отсутствия подделок я возмещу ему потерю сделки.

– Но подделки ведь есть!

– Вот именно, – кивнул я. – Оставайтесь у нас, Азалия, никуда не уходите, я скоро буду.

* * *

Жаров выслушал меня, не перебивая. Сидел он за своим столом, вертел в пальцах карандаш и только раз, на полутора миллионах, сделал пометку на четвертушке листа.

– Какие у тебя в итоге подозрения? – спросил он, когда я закончил предысторию.

– Пока идёт разбирательство, его товар лежит на складе и дожидается экспертов. Но я уверен, что его накладные не описывают предметы в грузе досконально. Вряд ли даже музейные работники заполняют свои документы настолько тщательно, а он частное лицо. Скорее всего в документах будет просто: кувшин, тарелка, ларец. Без описания узоров, без точных годов, без чего-либо. По такой бумаге кувшин от кувшина не отличит ни один писарь. Подменить на складе фальшивый кувшин на подлинный, тарелку на тарелку, и ни одна душа потом и не вспомнит, тот ли это кувшин был при досмотре или другой. Достать подлинники ему по средствам: настоящий товар дорог, но куда дешевле разорения и тюрьмы. И тогда экспертиза честно покажет: всё подлинное, от первой вещи до последней. Моя подруга окажется клеветницей, а я – должником на круглую сумму.

– Складом твоим ведает не МОЛОТ, – сказал Жаров, немного подумав. – Арестованный антиквариат, предметы искусства и истории, всё немагическое: это спецотдел стражи. Не моя епархия. Но люди там знакомые имеются, все-таки сферы довольно часто пересекаются.

– Что за склад хоть? – поинтересовался я.

– Ангар на хозяйственном дворе стражи. Здоровенный: туда свозят всё, что арестовано по городу, от картин до мебели, телеги закатывают целиком, чтоб груз не перетряхивать. Охрана есть, не думай: искусство дорого, его крадут, поэтому контуры на воротах, обходы, пара дежурных магов при дворе. Но без фанатизма. Сверхзащиты туда никто не ставил и не поставит: казне дорого, а считается, что вору проще обнести лавку, чем двор стражи.

– Вот на это «считается» он, по-моему, и рассчитывает.

– Не исключаю. – Жаров отложил карандаш и побарабанил пальцами по столу. – Скажу тебе как человек, который всякого навидался: полтора миллиона сделки и публичный позор на весь Грозов, треть коллекции фальшивая, музей, газеты. За такое убить могут, не то что подлог устроить. Твоя версия похожа на правду, очень похожа. Торгаш готовит себе почву, тут ты тоже скорее всего прав. – Он поднялся. – Сделаем так. Я сегодня же переговорю со спецотделом и организуем более плотную охрану ангара.

– У меня была другая идея, – покачал я головой. – Брюханов, если эксперты найдут-таки подделки, сможет просто от них откреститься. Сказать, что был не в курсе, что его подставили и все такое. На доказательство обратного уйдут месяцы. Мы подготовим ему ловушку. Пометим подделки и, если он попытается их выкрасть, вы это сразу заметите и поймаете его с поличным. Так, чтобы он сам, своими руками, при всём честном народе показал, чего стоят его накладные и его честное имя.

– Что конкретно нужно?

– Доступ в ангар для меня и Азалии. Под присмотром, разумеется, мы протоколы соблюдаем.

Он помолчал, кивнул.

– Хорошо. Поручусь за тебя: скажу, дело серьезное, человек проверенный. Доступ устрою тихий, без рапортов через всю стражу. Чем меньше ушей, тем лучше: если он надумал подмену, мог уже и прикормить кого-нибудь при дворе. И сам с вами пойду, пригляжу.

– Я твой должник.

– Сочтёмся, не впервой. Ты мне лучше вот что скажи: метить чем будешь? Краской, что ли?

– Зачем краской. Грозов город торговый. Тут на всякое дело найдётся лавка.

* * *

Я вошел в лавку Зои, брякнул звоночком на прилавке. Она вышла из подсобки.

– Пётр Алексеевич. Чем могу помочь? – спросила хозяйка

– Добрый вечер, Зоя. Мне нужны метки-маячки. Следящие, с приёмником. Штук десять.

Я знал, что у нее такие были, потому что видел в прошлый раз, когда приходил спрашивать про маногарь.

– Десяток найдётся. – Она прошла к одному из стеллажей и выдвинула плоский ящик, откуда достала латунную коробку с откидной крышкой. Внутри, в суконных гнёздах, лежали метки: маленькие, с ноготь, тусклые лепёшки с цепким составом по тыльной стороне. Рядом легла коробка побольше: приёмник, латунный, со множеством стрелок под стеклом. – Глядите, как работают.

Она вынула одну метку, активировала, нажав кнопочку сверху, щёлкнула на приёмнике рычажком. Одна стрелка дернулась и тут же наставилась на метку. Тогда Зоя сдвинула метку и в тот же миг стрелка ожила, развернулась и снова упёрлась точно в метку.

– Дальность в полгорода. Заряда в метке на месяц с лишним, – предупредила она.

Я взял метку с прилавка, повертел в пальцах. Контур внутри читался даже сквозь латунь: простой, чистый, сведённый без единой лишней линии.

[Хорошо сработаны. Она явно знает, где такие штуки брать.]

– Беру все десять и приёмник, – сказал я.

Зоя назвала цену, уложила метку обратно в гнёздо, обернула коробку бумагой и перевязала бечёвкой:

– Удачной охоты, Пётр.

– Спасибо, Зоя. Понадобится что по моей части, вы знаете, где меня искать.

К складу мы подъехали уже в десятом часу: я, Азалия и Жаров. У ворот хозяйственного двора нас дожидались трое из спецотдела, старший с кольцом ключей. Жаров коротко представил нас, старший кивнул, снял с ворот сторожевые контуры и откатил тяжёлую створку.

Ангар внутри был огромен, под высокими тёмными сводами. Вдоль стен громоздились штабеля опечатанных ящиков, посередине стояли укрытые холстами статуи, у дальней стены поблёскивали стёкла снятых со стен картин в ярусах стеллажей. А правее, закаченные внутрь целиком, с грузом и пломбами на верёвках, выстроились в ряд пять телег Брюханова.

Старший запалил и раздал фонари. Азалия взяла свой, перехватила поудобнее, привычным движением сдвинула очки со лба на нос и пошла вдоль телег, и опять её было не узнать: движения скупые, взгляд цепкий.

Нужные телеги нашлись быстро.

– Это новодел. – Она показала пальцем на какой-то кувшин, не задержавшись возле него и пяти секунд. – Тот, с досмотра, с него всё началось. Дальше. Блюдо подлинное. Кубок подлинный, хорошая вещь, береговая чеканка. А вот ларчик – нет: петли литые, фабричные, а корпус нарочно побит и прокопчён под старину. Дальше…

Так она и шла от телеги к телеге, водя фонарём над грузом, и в каждой телеге находилось по паре десятков вещей, на которые опускались её палец и короткий приговор: фальшивка.

Я двигался следом со своей коробкой. На примерно каждую десятую помеченную вещь, обязательно такую, чтобы было внутреннее пространство, вроде горшка, и метку нельзя было так просто обнаружить я лепил их изнутри, куда не заглянет случайный глаз.

Цепкий состав схватывался намертво, метки садились как влитые. Работники отдела ходили за нами и поглядывали с любопытством. Когда обход закончился и десятая метка легла на место, я вынес приёмник к фонарю старшего и отдал ему в руки.

– Теперь главное. Охрану не усиливайте. Вообще ничего здесь не меняйте: ни постов, ни обходов, ни замков. Всё должно остаться ровно так, как заведено. Посадите одного человека при этом приборе, и пусть смотрит на стрелки. Как заметит движение, значит, меченые вещи пошли с места. Тогда поднимайте караул и берите всех, кто окажется при них, с поличным, – объяснил я.

– А ждёте вы, стало быть, чего? – Старший покрутил приёмник в руках, разглядывая стрелку.

– Подмены. Хозяин этого груза, я полагаю, попытается, пока идёт разбирательство, подменить фальшивые вещи на подлинные. Тогда экспертиза покажет чистый товар, и он выйдет из дела честным человеком, а заодно стрясет с меня дополнительных полтора миллиона за клевету. Доказательств у меня нет, есть расчёт. Если я ошибся, ваш человек поскучает недельку у прибора, вот и весь убыток.

– Я за него ручаюсь, – сказал Жаров. – И за расчёт его тоже. Сделайте, как он говорит.

Старший пожал плечами:

– Одного при приборе посадить нетрудно. Посадим, отчего ж.

– А я за этим делом пригляжу, – сказал мне Жаров уже у ворот, пока контуры возвращались на место. – Сдвинется что, узнаешь первым.

* * *

В Лавку мы с Азалией вернулись уже в полной темноте, намёрзшиеся и голодные, и с порога нас встретило тепло и запах сдобы: Сёма расстарался к приезду гостьи и накрыл на кухне настоящий приветственный ужин. Пироги у него вышли высокие и румяные, с рыбой и с капустой, и Азалия, едва попробовав, подняла на него удивлённые глаза.

– Это же наши. Новоградские.

– Конечно, наши, – степенно согласился Сёма. – Какие дома пекут. Землячка в гостях!

И за этим ужином Азалию наконец отпустило. Страх, привезённый ею еще с того самого первого визита с Брюхановым, сходил с неё на глазах: она ела с дорожным аппетитом и, отвечая на расспросы Аси, рассказывала.

Как всю весну дописывала статью про Радомирову машину и дважды ездила к Гущину на завод сверять обмеры. Как в день, когда рукопись ушла в печать, она собрала саквояж и взяла место в первом же обозе до Грозова.

Очки её за ужином опять переехали на лоб, а потом и вовсе пропали, и искали их намеренно активно всем столом, пока Ася, которой надоели наши с Семой шуточки, молча сняла их с её собственной макушки и не вложила ей в ладонь.

А потом Азалия вспомнила, где находится, и её накрыло уже совсем другим образом. Она положила вилку, медленно обвела глазами кухню и тёмные балки потолка.

– Подождите. Я ведь так до сих пор и не… Это же его стены. Настоящие, его собственные. Он их поднимал, он по этим лестницам ходил, в этой кухне, может быть, чай пил. Я с четырнадцати лет читаю всё, что о нём написано. Я его лекционные курсы конспектировала по чужим студенческим запискам, по третьим рукам. И вот я сижу в Лавке Апостофина и ем пирог. – Она прижала ладони к щекам. – Дожила…

[Скажи ей, что пироги в моих стенах удаются не хуже лекций. Милая гостья, давно у нас таких не было.]

– А библиотека? – Азалия вскинулась так, что чуть не смахнула чашку. – У него же была библиотека! Она сохранилась? Можно поглядеть? Одним глазком. Я ничего не трону. То есть трону, конечно, но очень осторожно!

Удерживать её никто и не пытался. В библиотеке она застряла до поздней ночи. Ходила вдоль стеллажей и ахала на каждом третьем корешке, даже тех, что никак с Апостофиным не были связаны.

Снимала с полки том и утыкалась в него, тут же забыв, с какой полки сняла. Села было выписывать что-то в записную книжку, уронила карандаш, полезла за ним под стол и оттуда, из-под стола, продолжала рассказывать нам, какая редкость это издание и что в Новограде за него удавятся.

Лавка подсвечивала ей полки мягким тёплым светом, услужливо ярчевшим именно там, куда гостья тянулась, и я мог только надеяться, что Азалия в своём счастье не задумается, отчего здешние лампы такие понятливые.

Спать её отправили чуть не силой, с томом под мышкой, который она выпросила до утра. Устроили гостью в моей комнате, постелив свежее, а сам я перебрался ночевать к Сёме, прихватив подушку и одеяло.

– Пётр Алексеевич, – сказал Сёма, когда я укладывался, – а барышня эта, выходит, гостит у нас, покуда дело её не кончится?

– Покуда не кончится, Сём. Будем надеяться, что кончится оно быстро.

Кончилось оно уже через день.

Жаров пришёл под вечер, отряхнул снег с плеч ещё на пороге, и по его лицу я понял всё раньше, чем он открыл рот.

– Ты был прав, – сказал он. – Этой ночью взяли.

– Рассказывай.

– Красиво сработали, между прочим, я почти залюбовался, когда читал рапорт. Ангар, ты видел, стоит вплотную к наружной ограде: с земли на него не залезть, стена глухая. Так они с улицы, из-за ограды, подвели ночью подъёмный кран, перекинули стрелу через стену и спустили людей прямо на крышу. Четверых. Те вскрыли кровельный лист, спустились внутрь на верёвках и занялись делом: подделки из телег вон, подлинники из своих мешков на их место. Работали аккуратно, по описи, ничего не побили: видно, что наняли не уличных, а людей с понятием. Час провозились, упаковали фальшивки, подняли на крышу. А у человека при приёмнике в этот момент как раз дернулись стрелки. Поднял караул. Взяли всех четверых прямо на крыше, с мешками в руках. С поличным, чище не бывает.

– А Брюханов?

– А что Брюханов. Воры люди наёмные, своя шкура дороже чужой репутации: к утру выдали нанимателя со всеми подробностями, кто платил, сколько и за что. Сейчас твой Иван Кузьмич уже у следователя. Подмена арестованного имущества, попытка обмануть казённую экспертизу, а заодно и сами подделки ему теперь припомнят, все до единой: раз заплатил за подмену, значит, знал. Тюрьма ему светит. Сделка с музеем, понятно, погибла. Так что остался он ровно при том, чего пуще всего боялся лишиться: ни денег, ни репутации.

– Ни денег, ни репутации, – повторил я.

– Чего только люди не делают ради этих двух вещей, – сухо сказал Жаров. – И до чего ловко умудряются терять обе разом.

Мы переглянулись с полным пониманием, и в наставшей тишине стало слышно, как неторопливо тикают часы над прилавком.

Азалии в тот вечер выпало праздновать: повестка её превращалась из угрозы в пустую формальность, слово её эксперты получали подтверждённым, к тому же Грозовский музей, куда это все должно было быть продано, так впечатлился ее навыками, что пригласил как эксперта разобраться с подлинной частью коллекции Брюханова. Она просидела с нами допоздна, счастливая, и грозилась с самого утра засесть в библиотеке всерьёз и надолго.

А я, уйдя в кабинет, зажёг лампу и сел дочитывать папку от Залесского. Столичные Старейшины Грани Изумруда были уже на пути в Грозов. Из столицы до нас было около двух с половиной-трех недель, и из них с визита ко мне троицы во главе с Гудимовым, уже прошло полторы.

Ждать гостей стоило уже совсем скоро.

Глава 24

Граф прислал не бумаги, а полноценный труд. Три дела в отдельных обложках, каждое со своими закладками, и в каждом первым листом шел портрет, писанный с натуры сухим пером: видно было, что художник получил задание передать сходство, а не польстить.

Я вынул все три портрета и разложил перед собой в ряд.

– Ну что, Лад, – сказал я. – Знакомься. Столичные Старейшины Грани Изумруда, собственными персонами.

[Смотрю. Который из них тебе уже не нравится?]

– Пока все трое. Но давай по порядку.

С первого листа глядел тяжелый старик с широким лбом и глубокой складкой поперек переносицы. Федор Кузьмич. Единственный колдун среди старейшин всех шести Граней, и по выпискам выходило, что поднялся он тяжелым путем: полжизни в казенной службе, потом четверть века в Ложе.

И на каждой странице его дела сквозило одно и то же слово. Сила. Свой вес он набрал сам, и набрал так, что с ним считались люди, у которых кровь куда гуще, несмотря даже на колдовское естество.

[Такие лбы дверь открывают тараном.]

Второй портрет был полной противоположностью первому: сухонький господин с мягким, ухоженным лицом и внимательными глазами. Лицо это в жизни явно запоминалось плохо, и я подозревал, что это тоже тяжелая работа.

Иван Архипович. Маг сильный, судя по перечню должностей при столичной ячейке: четверть страницы мелким писарским почерком. Связи с двором через третьи руки, множество союзов с другими старейшинами Ложи. Ни одного громкого дела за ним не числилось, зато к трем чужим громким делам он, если верить пометкам графа на полях, приложил руку так, что следов не осталось.

– Кузьмич будет говорить все напрямик. А этот прямо не скажет ничего.

Третьей легла на стол дама. Немолодая, с высокой прической по старой моде и с совершенно неискренней улыбкой: углы губ вверх, глаза пусты. Любовь Ильинична. Тоже маг.

Про нее пометки были самыми обильными: семейные тяжбы и примирения, займы между домами, и всюду она стояла где-то сбоку от события, никогда в середине.

[Имя-то какое домашнее. Пирогами должна пахнуть.]

– Пирогов, чую, мы от нее и дождемся.

Дальше шли листы, ради которых граф, надо думать, и собирал папки годами. Положение троих в столичной ячейке, кто кому чем обязан, кто с кем не кланяется.

Отдельная закладка, тонкая, но заботливо выделенная, касалась рода бриллианта: с кем из троих двор здоровается теплее. Я прочел ее дважды и отложил, ничего пока не решая: до двора мне было как до луны. Но запомнить стоило, граф не стал бы подшивать пустое.

К полудню, я вообще не заметил, как прошла ночь, а за ней завтрак, слишком углубившись в изучение бумаг, от которых могла зависеть моя, Аси, Семы и еще мало ли чья жизнь. Картина сложилась, и я откинулся в кресле, глядя на три лица разом.

– Знаешь, что тут самое интересное? Я ведь ждал увидеть буквально троицу. Как у Гудимова: один говорит, двое кивают. А тут никакой троицы нет. Есть три отдельных дела, и все три говорят об одном. Место верховного старейшины Грани. Формального наместника в отсутствие наследника, лидера из лидеров. Оно одно, а их трое, и по всем этим займам и назначениям выходит, что грызутся они за него не первый год. Влияние примерно поровну: у Федора Кузьмича сила и служба, у Ивана Архиповича деловые связи. У Марфы Ильиничны родня. Перевесить друг друга нечем. Сдвинь любую гирю на золотник, и весы бы уже упали, но они висят годами.

[И к чему ты клонишь, милый?]

Я собрал портреты, выровнял стопку и убрал в папку, в ящик стола.

– К тому, что это нужно использовать.

[Тогда читай дальше. А я пока подумаю, каким чаем таких поят.]

* * *

Они объявились через неделю с небольшим.

Я работал в мастерской, когда внизу звякнул колокольчик, и почти сразу поднялся голос Аси:

– Петр! Спустись, пожалуйста. К тебе.

По этому «к тебе» все было ясно заранее. Не «у нас гости» и не «клиент спрашивает». К тебе.

Я вытер руки, снял фартук, одернул жилет и вышел.

За окном, у самых ступенек, стояли сани, каких на нашей набережной не видели: лаковые, огромные, и кучер в форменной поддевке сидел на облучке так прямо, будто вез не седоков, а знамя.

А посреди торгового зала стояли трое, и я узнал их раньше, чем они раскрыли рты: сухое перо графского художника оказалось очень точным.

Впереди, уже расстегнув шубу, стоял сухонький господин с мягким лицом и глядел на меня с готовым, заранее разогретым радушием. За его плечом высилась дама в собольей шубе. А чуть в стороне, не снимая перчаток, стоял тяжелый старик с глубокой складкой поперек переносицы.

Сема возился у прилавка, раскладывал по коробам вчерашний мелкий привоз от Карпова. Ася встала за кассу и сделала вид, что занята книгой записей.

– Петр Алексеевич, я полагаю. – Сухонький господин шагнул навстречу и наклонил голову ровно настолько, насколько положено. – Иван Архипович. Счастлив познакомиться лично. Позвольте представить: Любовь Ильинична. Федор Кузьмич.

Дама присела в намеке на поклон, улыбнувшись ровно как на портрете. Старик коротко кивнул, глядя при этом не на меня, а на полку с часами за моей спиной.

– Петр Алексеевич Воронов, – сказал я. – Добро пожаловать. Дорога из столицы была неблизкая. Хорошо добрались?

Пока я это говорил, все трое, не сговариваясь, посмотрели на мою правую руку. Перстень я надел специально в открытую, прятать его от этих гостей было бы смешно, и пятигранный изумруд поймал свет из окна. Три пары глаз задержались на нем на долю секунды дольше, чем позволяли приличия.

– Три недели ехали, – сказал Федор Кузьмич так, будто предъявил мне счет за эту поездку.

– Три чудесные недели, – пропела Любовь Ильинична. – Федор Кузьмич считал версты, а я смотрела в окно. У вас тут, оказывается, настоящая зима. В столице снег нынче стаивает, не долетев. Заводы, трубы, гарь. Ужас, одним словом.

– Вы, вероятно, теряетесь в догадках, чему обязаны, – мягко заговорил Иван Архипович. – Все просто, Петр Алексеевич. Устав велит: нового наследника Грани приветствуют все старейшины рода, лично и в полном составе.

– Это честь для моего дома, – сказал я. – Прошу на второй этаж, господа. С дороги полагается чай.

Лавка, не дожидаясь просьбы, прибавила в кухне тепла, и от половиц потянуло печной сухостью. Гости двинулись к столу, и по дороге Любовь Ильинична обвела зал долгим ласковым взглядом.

– Как у вас… уютно, – сказала она, отыскав слово после паузы и подав его двумя пальцами, брезгливо и бережно разом. – По-домашнему. И все это, представьте, работает! Наш род, Иван Архипович, чего только не видел за тысячу лет, а вот лавочника, кажется, еще не было.

[Я хочу ее ударить.]

– Лавочник – дело честное, – отозвался я, отодвигая ей стул. – За прилавком сразу видно, что почем.

– И то верно, – согласилась она с удовольствием, будто я подтвердил ее мысль, а не свою.

Ася пришла, вежливо и молча расставила чашки и вазочки с вареньем. Любовь Ильинична проводила ее взглядом, коротким и цепким. Федор Кузьмич сел тяжело, стул под ним крякнул, и перчатки он снял только теперь, за столом.

На правой руке у него сидел перстень с зеленым камнем, темным и глубоким; у Ивана Архиповича такой же камень был в булавке галстука, у Марфы Ильиничны зеленела брошь на груди.

– Стало быть, вот здесь наследие Смарагдовых и нашлось, – сказал Федор Кузьмич, оглядывая полки. – В лавке. Среди чайников.

– Среди артефактов, – поправил я. – Чайники – это чуть выше по улице.

– Среди артефактов, – повторил он без улыбки. – Триста лет род искал свою Грань. Искал людей с именами, со средствами, с породой. А находит ее лавочник. Занятно у судьбы устроено чувство юмора.

В коридоре коротко кашлянули. Сема прошел мимо кухни с большим ящиком, кажется, чернозема для сада, весившим явно под полцентнера. Трое обернулись.

Сема невозмутимо кивнул им вообще без следа пиетета и двинулся дальше. Я поймал Семин взгляд и отрицательно качнул головой. Сема выдохнул и потащил ящик дальше.

[Мальчик мой золотой. Еще одно слово про лавочника, и он бы этот короб поставил кому-нибудь на голову.]

– Прошу простить, у нас день привоза, – сказал я. – Так что же чувство юмора у судьбы, Федор Кузьмич? По мне, она распорядилась практично. Грань триста лет искали в золоте и серебре и, к сожалению, никому не пришло в голову поискать ее в железе и меди. Мне – пришло. Так что судьба на моей стороне вполне честно.

– Да, вам пришло, – сказал Иван Архипович прежде, чем старик успел открыть рот. – Именно так, Петр Алексеевич. Мы ведь и приехали отдать должное вам. В одиночку, без архивов рода и без наставника. Это, воля ваша, талант. – Он отпил чаю и поставил чашку бесшумно обратно на блюдце. – Редкий талант. В таком неожиданном… сосуде.

– Иван Архипович хочет сказать, что вы молодец, – перевела Любовь Ильинична. – Он всегда говорит так, что хочется переспросить. Столичная привычка, не обращайте внимания. А скажите, голубчик, родители ваши чем занимались? Тоже торговали?

М-да. Гудимов и его спутницы тоже пришли ко мне не с открытым сердцем, но те хотя бы старались: держали лицо, взвешивали слова, работали над собой. Эти трое даже не пытались.

Вежливость сидела в них, потому что они не умели по-другому. Но из-под нее с первой минуты, не таясь, глядело одно и то же: «Ты нам не ровня». Им было лень притворяться перед лавочником, и сама эта лень говорила о раскладе больше любых слов.

– Отец был музыкантом, – сказал я. – Мать – поэтессой.

– Как… славно. Я обязательно изучу, через кого из них к вам пришла наша кровь.

– Любовь Ильинична у нас знаток родословных, – сказал Федор Кузьмич. – По части чужих предков ей нет равных. Но про своих она рассказывает реже.

– Про своих мне рассказывать скучно, Федор Кузьмич, там все записано. Зато вот у вас по материнской линии такие просторы для беседы… закачаешься.

Старик медленно повернул к ней голову. Иван Архипович поднял ладонь на вершок от скатерти.

– Мы утомили хозяина дорожными разговорами, – сказал он. – А между тем у нас ведь к нему дело, и дело радостное.

Я разлил чай по второму кругу и приготовился слушать «радостное».

– Видите ли, Петр Алексеевич, в обычном порядке все происходит иначе, – начал Иван Архипович. – Сперва человека вводят в род. Обряд, о котором я скажу позже. И лишь потом, уже своего, его представляют Ложе, зовут на собрания и все прочее. С вами вышло наоборот: вас пришлось представить прежде обряда. Но наследник с живой, привязанной Гранью не может ходить незаписанным, это непорядок. О вас доложено в столицу, вы внесены в книги рода. Осталось привести форму в согласие с содержанием.

– То есть? – уточнил я.

– То есть вам надлежит пройти обряд посвящения, – сказал он так ласково, будто дарил мне что-то. – Внутренний обряд рода Смарагдовых. Каждый из нас прошел его в свое время. Теперь ваш черед.

– И в чем он состоит?

– На месте узнаете, – сказал Федор Кузьмич.

– Проводить будем мы, – сказала Любовь Ильинична. – Все трое, по чину. Сочтите за честь.

– От вас потребуется немногое, – продолжил Иван Архипович. – Прибыть в назначенное место в назначенный час. И иметь при себе перстень. Все остальное будет приготовлено.

– Перстень, – повторил я. – Хорошо. Что-то еще мне следует знать?

Трое переглянулись, и на этот раз я не успел поймать, что прошло между ними.

– Следует, – сказал Федор Кузьмич и поставил чашку. – Не думайте, что это поклоны и свечки. Обряд настоящий. Старый. Тело его переносит тяжело, а держаться придется до конца, за вас его не пройдет никто. Так что выспитесь. Ослабевших там не ждут.

– Федор Кузьмич суров, но прав, – вздохнула Любовь Ильинична. – Впрочем, вы молоды, голубчик. Раз уж вы стали наследником, значит, выдержите без проблем.

Она улыбнулась мне так участливо, что захотелось проверить карманы.

Спрашивать «а если я откажусь» было незачем: ответ я знал и без них. Меня уже нашли и записали в книги. Обратно эту запись не сотрешь.

Наследник, который отказался от обряда, для рода не человек, а неудобство, и неудобство это разрешается просто: тихий визит глухой ночью и перстень, который, как мне уже любезно объясняли, снимается с руки одним-единственным способом, покинет мой палец.