Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Она прыснула, и от смеха ей будто отлегло.

– Да отчего же не познакомить, познакомлю с превеликой радостью. Он завтра как раз придет. Сперва мы в кафе ужинаем с ним, часов в семь, а после ко мне поднимемся. Вот к тому часу и загляни, я вас и сведу.

Пообещав не опаздывать, я простился с хозяйкой, спустился вниз и пошёл в Лавку.

* * *

Назавтра я пришёл в кафе к назначенному времени. Сел в дальний угол, подальше от стойки, чтобы до поры не маячить на виду. За окном валил мокрый снег и тут же оплывал по стеклу, на улице уже было темно, день в декабре короток. Глаша кивнула мне от стойки, я кивнул в ответ. Взял горький и стал ждать.

Долго ждать не пришлось. Дверь стукнула, впустив с улицы клуб холода, и вошёл мужчина, на которого Глаша мне многозначительно показала глазами. С виду самый обыкновенный, чуть постарше хозяйки, с проседью в волосах, спокойный и неторопливый.

Снял шапку, обмёл снег с плеч. Глафира встретила его у стойки, и лицо у неё засветилось, помолодело враз. Они о чём-то заговорили вполголоса, она засмеялась.

Он снял теплые варежки и я заметил на безымянном пальце у него сидело кольцо, тёмного дерева, с тонким резным узором, что вился по всему ободку, необычным, каким-то геометрическим, тут чувствовалась рука неплохого мастера. От кольца ощутимо тянуло магией. Я ловил это своим чутьём, ровный негромкий фон.

Но само по себе это ничего не значило. Мало ли кто что носит на руке. Оберег на удачу в ремесле, памятная вещица, просто сувенир.

Но в эту самую минуту Лавка тихо подала голос.

[Это кольцо – не оберег. Это запретный артефакт, милый.]

Глава 9

Запретный артефакт. Однако это не всегда значило злой. Вещь могла быть безобидной по свойствам, в отличие от запрещенных предметов. Всё-таки это два разных вида артефактов. Запрещенный всегда нес в себе нехорошие свойства.

Вне закона запретный ставило не действие, а способ, которым его делали, дурной и негуманный, и каков он в этом кольце, я для себя уточнять не стал и смотреть со стороны и ждать, чем кончится, тоже не собирался.

Чашку я отставил и поднялся из-за стола. Сапожник всё стоял у стойки, говорил с Глашей вполголоса, и кольцо на его пальце было теперь хорошо видно при свете из окна. Я подошёл и встал так, чтобы он меня увидел, немного загораживая от него Глашу.

– Кто вы и что вам нужно от Глафиры Львовны? – прямо спросил я.

Он поднял на меня глаза, не понимая, чего от него хотят.

– Я… мы с ней знакомы. – Он оглянулся на хозяйку, ища поддержки. – А вы кто будете, простите?

– Пётр! – Глафира заторопилась из-за стойки, на ходу вытирая руки о фартук. – Да что ты, голубчик, что случилось-то? Это же он, я тебе про него только вчера и сказывала! Станислав Семёнович. А это Пётр Алексеевич, добрый наш гость… ой, да что ж это деется, я вас сама свести хотела по-людски, а вы уж сами как-то…

– Станислав Семёнович. – Я смотрел ему на руку. – У вас на пальце кольцо. Это запретный артефакт. Откуда оно у вас и почему вы его носите?

Сапожник побелел разом, до самых губ. Тут же рванул кольцо с пальца, будто оно жгло, отбросил его на пол, подальше от себя, и отдёрнул руку, а потом торопливо сложил пальцами охранный знак.

– Чур меня. Чур, чур. – Голос у него сорвался. – Запретный? Господи помилуй, да я не знал, не ведал такого за ним! Если вы таким занимаетесь и определили его, заберите его, заберите от греха, я к нему и пальцем больше не притронусь! Чем хотите клянусь, не знал!

Испуг был тот самый, обывательский, перед которым «запретное» значит беду и кару. Технически даже артефакт, в который мастер вложил лишь каплю собственной крови, считался уже запретным. Такое широкое толкование было специально введено для того, чтобы невозможно было найти ни одной лазейки в законе, чтобы оправдать производство или использование запретных предметов.

Но в людской молве «запретное» означало непременную жуть да беду, так что реакция Станислава была на первый взгляд вполне нормальной. По крайней мере на искренность она походила больше, чем на игру. Так что сразу бежать за стражей я не стал.

– Я не из службы и звать пока никого не стану, успокойтесь. Но вы мне расскажете, откуда у вас это кольцо. С самого начала и по порядку, – сказал я.

[Правильно! А то ходят к нашей Глашеньке всякие!]

Глафира переводила взгляд с него на меня и обратно, не зная, на чьей быть стороне. Но когда увидела, что Станислав Семёнович напуган не меньше, а то и больше её самой, она перестала метаться, обошла стойку и опустилась на ближний стул. Сели и мы с сапожником, друг против друга.

– Кольцо мне тётка моя подарила, на день рождения, месяц назад. – Он говорил быстро, словно спешил оправдаться. – Сказала, вещь полезная, силой человека наполняет, чтоб и в работе спорилось, и чтоб духом не падал. Я и стал носить. И ведь действительно почуял, что легче мне, бодрее, руки к вечеру не так гудят, и на душе ровнее. Думал, добрая вещь, тёткин подарок. А откуда мне знать было, что оно… что с ним такое неладное.

Кольцо я поднял и теперь вертел в пальцах, всматриваясь в него и оценивая его свойства. Структура читалась ясно и просто.

Кольцо и впрямь наполняло того, кто его носит, жизненной силой, тут сапожник не соврал. Только силу эту оно не творило из ничего: оно тянуло её отовсюду вокруг, понемногу, с каждого, кто оказывался поблизости. Правда, брало скупо, по капле, было не из тех вещей, что высасывают живого досуха и валят с ног.

А дальше всё складывалось само. Станислав Семёнович за верстаком целый день, и через мастерскую его идут люди, клиенты приходят и уходят, и с каждого кольцо снимает самую малость, по чуть-чуть, так что никто и не замечает.

А с Глафирой они встречаются раз в несколько дней и на весь вечер, а то и на всю ночь, и с неё та же по каплям набегает на целые ведра истощения, пока не оборачивается упадком сил и унынием. Канарейка попадала под кольцо примерно в тех же масштабах, но с маленькой птицы накопилось достаточно, чтобы превратиться из недомогания в полноценную хворь.

– Вот она, твоя беда, Глаш. Все подтвердилось. И птицы твоей тоже. – Кольцо я положил на стол перед собой. – Эта вещь наполняет того, кто её носит, а силу для того берёт с тех, кто рядом. Станислав Семёнович день ото дня бодрел, а вы при нём вяли, и канарейка с вами заодно.

Глафира охнула, прижала ладонь ко рту. Взгляд её метнулся к Станиславу Семёновичу, и в нём стоял уже другой вопрос, недобрый.

– Глаша, да я не знал! – Он подался к ней через стол, чуть не опрокинув чашку. – Клянусь, не знал и не думал! Решил, само оно так устроено, мне на пользу, и в мыслях не держал, что тебе через него худо. Я ж в этих делах ни уха ни рыла, я сапожник, моё дело колодка да дратва. Да разве я тебе во вред хоть на ноготь…

– Я вас и не виню, Станислав Семёнович, – сказал я. – Похоже, вы и правда ничего не знали. Но оставить так это дело нельзя. Кольцо откуда-то взялось, и кто-то его выточил и оживил. Стало быть, надо к вашей тётке, узнать, где она его взяла. На родню вашу бежать с заявлением я не спешу, для начала просто поговорим с ней.

– Я с вами пойду, – сказал он, не раздумывая. – Тётя моя, Ольга Петровна, женщина простая, швея бывшая, на пенсии, с внуком сидит. Никакая она не колдунья и не магичка. Она и не поняла небось, что мне дарила, ей доброго хотелось.

– Тем нужнее с ней повидаться. Завтра сможете?

– Завтра смогу. С утра в мастерской побуду, а к полудню весь ваш.

– Тогда к полудню зайдите в мою Лавку. Оттуда вместе и двинемся.

* * *

Завтра Станислав Семёнович пришёл в Лавку ровно к полудню, и мы, прихватив Асю, отправились к его тётке втроём. Жила Ольга Петровна одна, в небольшой квартирке на третьем этаже, прибранной по-хозяйски до последней половицы.

Пахло у неё пирогами и чистым бельём, на подоконнике сохли вымытые горшки, в углу под чехлом стояла старая ножная швейная машина, а на спинке стула висела недовязанная детская кофтёнка.

Сама Ольга Петровна оказалась женщиной лет шестидесяти пяти, чуть полненькой, бойкой и хлопотливой, с живыми глазами и быстрыми руками.

– Славик! – всплеснула она руками, ещё толком не отворив дверь. – Заходи, заходи, родной, и со знакомыми! Ну что ж ты давно не заходил, я уж и не упомню, когда в последний раз! Проходите, проходите, гости дорогие, чего ж на пороге топтаться, раздевайтесь да к столу.

Не успели мы и пальто снять, как нас усадили за стол, придвинули блюдо с пирожками, ещё тёплыми, накрытыми полотенцем, и принялись разливать чай, не спрашивая, будем мы или нет.

На злодейку Ольга Петровна не походила ничем, и в квартире чутьё моё ничего недоброго не находило, бытовая артефактная мелочь у всех под рукой была одна и та же. Пирожки и чай я на всякий случай прощупал восприятием, пока тянулся за своим, чисто. Потом тронул Асю за локоть и шепнул ей на ухо.

– Проверь угощение. На яды.

– Уже проверила, – так же тихо отозвалась она, отложив надкушенный пирожок. – Чисто всё. Бабка как бабка.

Ольга Петровна между тем разлила чай по чашкам и подсела к нам.

– Тёть Оль, – начал Станислав Семёнович, отставив чашку и собравшись с духом. – Ты помнишь то кольцо, что мне на день рождения дарила? Деревянное такое, с резным узором. Откуда оно у тебя взялось?

– Кольечко-то? Помню, как не помнить, сама ж выбирала. – Она и не насторожилась, наоборот, обрадовалась случаю поговорить. – На рынке я его взяла, на нашем, куда всегда за овощами и за зеленью хожу. Там в углу, у самого выхода, ларёк новый открылся, незадолго до того, со всякими деревянными штучками. Колечки, серёжки, фигурки резные. Не задаром, понятно, а всё ж по карману. У тебя как раз день рождения подходил, я и приглядела тебе колечко, подумала, тебе, мастеровому человеку, в самый раз будет, по руке. Продавец сказал, поносить его надо сперва не снимая, чтоб оно в полную силу вошло да заработало. Сам приятный молодой человек, обходительный, вежливый. Только бледненький уж очень, болезненный с лица, я ещё про себя подумала, не застудился ли, бедный, или травами какими лечится от хвори. А что такое-то, Славик, не так с кольцом чего вышло?

Ниточка вела прямиком к ларёчнику. Кольцо, судя по всему, было его собственной работы, его рук, и бледность, про которую мимоходом обмолвилась Ольга Петровна, тоже ложилась в общую картину невероятно складно.

– Да всё хорошо, тёть Оль, не тревожься, – мягко проговорил Станислав Семёнович, переглянувшись со мной. – Просто узнать хотелось, где такая работа делается. Спасибо тебе, доброе колечко выбрала.

Мы допили чай, похвалили пирожки от души и стали собираться. Ольга Петровна непременно нагрузила племянника свёртком, сунула пирожков и Асе, и долго ещё махала нам рукой из дверей, пока мы спускались по лестнице.

На лестнице, у выхода, я придержал сапожника за рукав.

– Простите, Станислав Семёнович, что я на вас так насел при Глафире. Я за неё беспокоился, оттого и резко вышло.

– Да полно вам, Пётр, что вы. – Он покачал головой и улыбнулся через силу. – Я бы на вашем месте первым делом тоже меня бы заподозрил. Вы доброе дело делаете, незнакомым людям помогаете.

Я пожал ему руку и отпустил домой. Дальше дорога нам с Асей лежала на рынок.

Рынок был крытый, тесный, с длинными рядами под низким бревенчатым сводом, гудящий говором и стуком, пахнущий мокрой капустой и рогожей. Угловой ларёк, у самого выхода, мы нашли быстро, как Ольга Петровна и сказывала.

На прилавке его, на расстеленном холсте, лежали деревянные колечки, серьги, браслеты, подвески, всё тёмного дерева, в том же тонком узоре, что и кольцо Станислава Семёновича. За прилавком, ссутулившись на табурете, сидел молодой парень, действительно очень худой и бледный, с тёмными тенями под запавшими глазами. На вид ему было не больше двадцати пяти.

Я остановился у прилавка, будто приценяясь, и неспешно прошёлся взглядом по разложенному товару.

[Запретные, милый. Почти всё, что тут лежит. Тот же узор, та же рука, что в кольце.]

Бледность мастера я отметил про себя, но разгадывать её вслух не стал даже сам с собой, незачем. Чем оплачена такая работа и отчего сам резчик день ото дня тает, я уже понимал и без слов.

– Хороший товар. – Я поднял глаза на парня. – Сам режешь?

– Сам. – Он чуть оживился, приподнялся. – Что приглянулось? Недорого отдам.

– А приглянулось мне вот что. – Я понизил голос так, чтобы слышал он один. – Либо ты мне сейчас, не сходя с места, рассказываешь, откуда у тебя весь этот товар и зачем ты его делаешь, либо я зову стражу, а следом за ней МОЛОТ. За изготовление и торговлю запретными артефактами. Выбирай.

Парень дёрнулся, лицо у него застыло, кровь отлила и от бледного лица. Он сунулся было вбок, выскользнул из-за прилавка и хотел броситься в проход между рядами, но налетел грудью прямо на меня, которому было достаточно просто шагнуть вбок и перекрыть ему путь.

– Тихо, тихо. – Я придержал его за плечо, без всякого нажима, просто чтобы стоял. С учетом его худобы и слабости это было несложно. – Последний раз предупреждаю. Либо я сейчас кричу стражу на весь рынок, либо мы с тобой отходим в сторонку и разговариваем как люди. Вещи твои не больно мощные, людям от них большого вреда нет. Потому даю тебе шанс оправдаться. Не упусти его сдуру.

Парень обмяк под рукой, перестал рваться. Постоял, тяжело дыша, оглянулся на пустой ряд, на свой ларёк, потом молча, обречённо задёрнул полог, навесил замок и сунул ключ в карман. Мы отошли от рядов к глухой бревенчатой стене, где никто не толкался.

– Захар я. – Он смотрел в пол, теребя край рукава. – Дед у меня был колдун, слабенький совсем, на один ранг, ну на два, мелочью всякой торговал по соседям. Помер позапрошлой зимой, а мне от него наследство досталось, бумаги его да книжки. И среди них чертежи. Вот этих самых вещей. Их из дерева режут резцом, обычным, а оживляют… – Он запнулся, сглотнул. – Силой самого мастера. Кровью его да жизнью. Маг я небольшой, слабый, а вот на это меня хватает, много тут силы и не надо.

– А делаешь зачем? – спросил я.

– Учусь я. На артефактора, в Институте Веденеева, на первом курсе. – Он сглотнул опять, голос дрожал. – Родители только первый год мне и потянули оплатить, денег больше нет, дальше, говорят, сам выкручивайся, переходи на стипендию. А я не вытягиваю, силёнок не хватает, отстаю от других. До Института где только не пробовал подрабатывать, и грузчиком, и в лавке, ничего не клеилось, не моё. А вот это вот выходит, руки сами знают, как с артефактами работать. Не хочу я бросать учебу. Ну я и стал помаленьку делать эти артефакты и продавать. На второй год учёбы уже наскрёб, и на третий почти, думал ещё на два курса добрать и завязать насовсем. Мне ж самому противно таким торговать, вы не подумайте. Я ведь настоящим мастером хочу стать, понимаете? Честным. А не вот этим вот из-под полы.

Я слушал его и видел, что он не лжёт, ни в едином слове. Вещи он и впрямь делал слабее, чем мог бы при таких чертежах, нарочно глушил их в полсилы, чтоб и людям большого вреда не выходило, и чтоб не бросались никому в глаза.

Передо мной явно стоял не злодей, а загнанный в угол мальчишка, которому досталось дедово наследство не по росту.

– Слушай меня внимательно, Захар. – Говорил я ровно, не повышая голоса. – Трудности твои я понял. Поэтому сделаем с тобой так. Есть у меня в Заречье знакомый мастер, Кирилл Шепелёв, держит небольшую мастерскую, бытовая артефакторика, ремонт, мелкие заказы. Человек дельный и честный. Я тебя ему порекомендую в подмастерья, скажу за тебя слово. И при деле будешь, и заработок, и ремеслу настоящему у живого мастера поучишься, практика в любом случае тебе в учебе пригодиться. А запретным торговать ты прекращаешь, сегодня же, и навсегда. Совсем.

– А вы… – начал он, не смея поверить.

– А я буду тебя проверять, время от времени. У меня в Веденеевском тоже подмастерье учится, тоже на первом курсе, кстати. Илью знаешь?

– Федотов?

– Да.

– Кто его не знает, – фыркнул Захар. – Звезда курса. Лучший студент.

Было видно, что он завидовал, но тут уж было ничего не поделать.

– Вот я его попрошу над тобой шефство взять.

Захар аж поперхнулся.

– Я его на десять лет старше, акститесь!

– Ты уж не обижайся, но мастерство от возраста не зависит. А возьмёшься опять за старое, донесу на тебя прямиком в МОЛОТ, у меня там знакомый детектив работает. Один раз тебе шанс даю. Понял меня? – строго спросил я.

– Понял. Понял, спасибо вам. – Он вскинул на меня глаза, и в них стояли слёзы. – Завяжу, вот вам слово моё, завяжу хоть сейчас. К вашему этому Шепелеву пойду, в ноги поклонюсь, что хотите. Спасибо, что не выдали!

Товар из ларька я забрал весь, до последней резной фигурки, и кольцо Станислава Семёновича было при мне же. С Асей мы вернулись в Лавку уже в синих сумерках, когда зажигали фонари.

Тем же вечером я отправил весть Жарову. Кольцо и всё, что вышло из ларька, ушло к нему наутро без лишних слов. Марк провёл всё по-тихому, как умел.

Назавтра мне предстояло выбраться в Заречье, к Аркадию Тихоновичу, уговорить его взять нового подмастерье. А у Глаши с Станиславом теперь все должно было пойти на поправку. И у них, и у их птички.

* * *

Николай Ростовцев приехал под вечер двадцать седьмого декабря, и по тому, как он вошёл, я понял, что дело скверное. Обычно собранный и скупой на движения, теперь он был на взводе. В руке он держал сложенный вчетверо лист с тяжёлой сургучной печатью и мял его так, будто хотел и показать, и спрятать разом.

– Пётр. Простите, что без предупреждения, не до приличий мне сейчас. – Он положил письмо на стол передо мной и придавил ладонью. – Прочтите. Я весь день с этим хожу и не знаю, что делать. Может совет дадите какой, не знаю даже.

Письмо было от дома Морозовых. Официальное, на плотной кремовой бумаге, с оттиснутым в углу гербом и округлыми вензелями.

Дом Морозовых извещал, что ожидает вердикта Ростовцевых по предложению о назначении Виктора Петровича Морозова младшим партнёром компании «Перевозки Чёрного Льва», и просил с ответом не затягивать.

– Я был уверен, что Виктор после всех судов про вас, Ростовцевых, забыл, – сказал я, нахмурившись.

– Мы все так думали. – Николай не сел, заходил вдоль полок, не находя себе места. – Никаких документов мы не готовили, ни о чём таком и речи не вели, с акционерами после его обвинений вообще ничего не обсуждали. А теперь вот это. И самое скверное, давит уже не он один. Давит весь дом Морозовых, всем своим весом.

Род у Морозовых был графский, как и у Ростовцевых, но на том всё родство между ними и кончалось. Денег и связей у Морозовых было столько, сколько Ростовцевым и не снилось. Захоти такой дом дожать и так шатающийся после всего произошедшего в последние полгода род, ему и шантаж был бы без надобности.

– Вы во всей этой истории были изнутри, Петр, видели и знаете Виктора ближе, чем я. К тому же человек вы крайне незаурядный, я уже давно это понял. Вот и подумал, что, может быть, появятся у вас какие идеи, что мне в голову не пришли.

– Что же, – вздохнул я. – Давайте подумаем.

Глава 10

Я махнул рукой и мы поднялись на второй этаж и сели в кабинете. Николай, помолчал, собираясь, и разложил передо мной, как оно всё устроено.

– Виктор у нас в «Чёрном Льве» акционер мелкий, пакет у него тоже крошечный. – Он говорил ровно, по-деловому. – Но и такого пакета по уставу нашей фирмы довольно, чтобы метить в совладельцы. Ни устава, ни закона он не нарушает, всё чисто. А дом Морозовых подкрепил его предложение своим, приложил бумагу о сотрудничестве и посулил «Чёрному Льву» спонсирование, такие деньги, каких мы отродясь не видели. Откажем, и выйдет, будто мы от выгоднейшего партнёрства нос воротим из одной спеси.

– Ну, как бы, это ведь ваше дело, нет? – повёл бровью я.

– Вы ведь понимаете, что дело не только в предложении. – Он потёр лицо ладонью. – Я никак не поручусь, что в ответ Морозовы не пустят в ход всё то, что Виктор за годы насобирал на отца. Смерть матери. Хищение у инвесторов. И хуже того, хищение у империи.

– Понимаю, – кивнул я. – И разве у вас нет вариантов?

– Выход у меня есть, один, на самый крайний случай. – Голос у него сел, он смотрел на стол. – Сказать им в лицо, что отец давно отошёл от дел, я теперь глава фирмы, я ничего не знал. Тогда весь спрос будет с отца, а с меня и с фирмы взятки гладки. Только это уже не штрафы и не позор. Это тюрьма, и надолго. Выходит, я своими руками отца за решётку отправлю.

– Возможно, это и будет его способ искупить свою вину за все, – протянул я без всякого злорадства, просто подводя итог тянувшейся линии ошибок графа Ростовцева.

– Я думал об этом, признаюсь. Но он только-только жизнь начал заново: перед Варей повинился, с Анной этой разобрался, характер свой… – он запнулся, – поумерил. На это я пойду в самую последнюю очередь, когда уж совсем к стене припрут. Либо он в тюрьму, либо мы всем домом ко дну. Третьего пока не вижу.

– А Чернов? – спросил я. – Барон. Он же у вас в деле сидел не один год, воровал, мы с вашим отцом его за руку поймали и прижали. Может, через него?

– Чернов вёл перевозки да персонал. – Николай качнул головой. – К казённому подряду его и близко не подпустили бы, не по чину. На него не спихнуть ни рубля.

Еще минут пять мы накидывали друг другу варианты, но сами же их отметали. Тупик, со всех сторон тупик.

[Как жаль, милый, что вся помощь графа Огарёву нипочём не покроет того, что он крал у государства.]

Неожиданно я зацепился за эту тихую мысль, оброненную будто невзначай, и она вдруг развернулась во мне целиком, от начала до конца.

– А ведь хищение у инвесторов и хищение у государства это две совершенно разные истории, – проговорил я.

Я приглядывал за тяжбами Виктора, без удовольствия наблюдая, как его адвокаты разваливают одно обвинение за другим. Обвинений против него оставалось много, и самое тяжёлое, про казённые деньги, никуда не девалось. Так что судиться ему предстояло долго, но тихо это дело, как с Савельевым, явно не смогло бы кончиться. Но пока в памяти людей был свеж этот скандал, на этом можно было сыграть.

– Что вы имеете в виду? – поднял взгляд Николай.

– Мы опередим их. Заявим сами, первыми, пока они только собираются. – Мысль шла легко, я едва поспевал её выговаривать. – Подадим вашего отца ровно таким, какой он на самом деле есть, просто опустив часть правды. Согрешил, да: жену вовремя не уберёг, инвесторов обобрал. Но раскаялся, и не на словах: он ведь разыскал Огарёва, поставил калеку на ноги. К тому же вернул людям деньги до копейки, а сейчас передал дело вам. Вот вам покаяние, живое, в делах. А про господряд, про казну, мы будем молчать. И если после этого Морозовы сами вытащат казну на свет, чтобы вас дожать, то при уже подмоченной репутации Виктора это ударит не по вашему отцу, а по самому Виктору. Подумайте, как это выглядит со стороны. Человек, которого только что прилюдно уличили в подлогах, шантаже, кражах и прочем вдруг обвиняет ещё одного, и как раз того, чью фирму ему до зарезу хочется прибрать. Кто ему поверит?

Николай долго молчал, не поднимая глаз, перекатывая в голове сказанное.

– А ведь это может сработать. – Он медленно поднялся. – Но тут надо с умом повернуть, найти верного человека, не абы какого писаку. Спасибо вам, Пётр Алексеевич. Знал ведь, что не зря к вам через весь город ехал.

Мы простились у дверей, и он уехал в ночь, в метель.

Когда дверь за ним затворилась и стук колёс растаял, Лавка тихо спросила:

[Скажи, милый. А это честно, вот так умалчивать? Оставить виноватого без настоящего наказания. Он же правда крал, его не подставили, как ильиного Олега.]

– Честным я это не считаю, тут ты совершенно права. Скрывать правду нехорошо, как ни поверни.

[И всё-таки скрываешь.]

– Пострадавшим вернули всё, до последней копейки, да ещё и с процентами сверху, никто из инвесторов в накладе не остался. А за казённое, которое, кстати, тоже вернул, граф расплачивается теперь иначе, не деньгами. Тем, что заново, с нуля строит жизнь, потеряв почти всё, что имел, и понимая теперь, до самого дна, что он натворил и чего уже не вернёшь.

[Это не то же самое, что отсидеть за решеткой.]

– Не то же. И соразмерным я это, по совести, не назову, ты опять права. – Я посмотрел в тёмное, залепленное снегом окно. – Но Николай прав в другом, и это другое для меня перевешивает. После того как человек проделал внутри себя такую работу, по-настоящему, сажать его уже не хочется. Осознание вины, искупление, попытка исправить хоть что-то из того, что можно, и тюрьма – это разные вещи. Первому я рад от души. Ко второму отношусь максимально ровно, без торжества, но и без охоты.

[Понимаю, милый. Мне просто надо было услышать это от тебя.]

Больше мы в тот вечер об этом не говорили. Я погасил лампу и поднялся к себе.

* * *

Через два дня, под самый канун Нового года, когда город уже пах хвоей и морожеными яблоками, я развернул за прилавком утреннюю газету и на целом развороте увидел свой собственный совет, развитый Николаем куда дальше и куда смелее, чем я ему предлагал.

В статье говорилось напрямую: сперва в совладельцы «Чёрного Льва» рвался сам Виктор Морозов, а теперь, не добившись своего, того же в открытую требует уже весь дом Морозовых.

Расследование очевидно вёл нанятый Николаем журналист, но подано всё было грамотно, без откровенного пиара или перетягивания одеяла, расписыванием вполне реальных фактов, «всего лишь» чуть подстроенных под нужную идею.

Тут было и интервью графа Ростовцева, и Николая, и даже барона Чернова. Чернов, надо полагать, играл против Виктора по графскому наставлению, через силу, но тут он был сам виноват.

Отдельной вставкой шло интервью Анны. Журналист, как пить дать, опросил её, не объяснив толком, к чему всё это затеяно, и она искренне пожаловалась ему на жизнь: живёт теперь хуже некуда, ничего у неё не осталось от прежнего, скучает по большому дому и по балам.

А журналист аккуратно повернул её жалобы по-своему: вот, мол, до чего довёл себя и жену этот человек, всё распродал, лишь бы искупить давнюю вину. Хорошо выкрутили, подумал я, не сумев сдержать улыбки.

Тут же лежала вся история: и про покойную Елену, первую жену графа, которую он когда-то не сумел и не захотел вовремя уберечь, и про Огарёва. Огарёв тоже давал интервью, и рассказывал, как граф сам явился к нему, повинился в глаза и поднял калеку на ноги.

А ещё хитрее было сделано вот что: ни один из этих случаев искупления в статье не имел при себе даты, ни числа, ни года. И у читателя само собой складывалось, будто граф кается уже давно и помногу, не первый год.

А под самый конец вся статья оборачивалась прямым уколом Морозовым. Журналист с негодованием возвращался к начальной теме статьи про желание Морозовых протиснуться в управление «Черного Льва». Заявлял, что подобное желание с высокой долей вероятности было вызвано падением доходов после начала всех тяжб против Виктора Морозова, из-за чего роду потребовался еще один источник дохода.

И в самом конце выворачивал, что такие как Виктор могут что угодно придумать, чтобы добиться желаемого, даже (О УЖАС!), заявить, что граф воровал еще и у самой империи. Но это было бы верхом наглости и бесчестия с их стороны.

Просто гениальный твист.

Чуть позже от нескольких клиентов я выяснил, что те же самые статьи, слово в слово, вышли в то утро и в других газетах, во всех, до каких Николай сумел дотянуться. Не поскупился, раструбил на весь город разом.

А вечером того же дня, едва стемнело, к Лавке подкатила крытая повозка на мягком ходу. Человек в тёплой ливрее, до приторности вежливый, вошел в лавку, снял шапку и передал, что меня покорнейше просят пожаловать в загородное поместье Морозовых, и что повозка целиком в моём распоряжении.

Лавка тут же начала меня отговаривать.

[Не езжай, милый. Прошу тебя. Это их дом, их земля, их люди. Опасно.]

Я покачал головой, отвернувшись от посланника, чтобы он не видел, что я говорю:

– Будь Морозовы из тех господ, что решают дела ножом в тёмном переулке, я бы давно об этом знал. Записную книжку Виктора я прочел до последней строчки, и за все месяцы тяжб против него не всплыло ни единого такого случая. Не их это был почерк, не их манера. Они давили деньгами и законом, а не сталью.

[Всё равно мне это не по душе.]

– Я поеду, – сказал я тихо и снял с крючка пальто.

Дорога заняла около часа по укатанному снегу. Поместье оказалось действительно большим. За высокой чугунной оградой тянулась аллея под фонарями, а в глубине стояла тёмная громада дома в три этажа, с колоннами у входа и освещёнными окнами по всему фасаду.

Меня провели через просторный двор и впустили в зал. Я был уверен, что звал меня Виктор, и его и ждал. Но навстречу из глубины зала вышел не он.

Это был его отец. Граф Пётр Викторович Морозов, мужчина под пятьдесят, до того похожий на сына, что я узнал бы его и без всякого представления, по одному лицу: те же правильные черты, те же высокие скулы, только всё крупнее и тяжелее, налитое возрастом и властью.

Светлые волосы, ещё не тронутые сединой, аккуратные усы и короткая борода. И осанка человека, который за всю свою жизнь ни разу не усомнился, что перед ним полагается вставать.

Он отпустил слугу одним коротким движением кисти и заговорил лишь тогда, когда тяжёлая дверь за тем затворилась и мы остались в зале вдвоём.

– Граф Пётр Морозов. – Он не подал руки, просто назвался. – Вас сегодня звал к себе мой сын. Я об этом узнал и рассудил, что прежде, чем вы увидитесь с ним, нам с вами стоит поговорить самим. С глазу на глаз.

– Хорошо, но я скажу прямо, без обиняков. – Я выдержал его взгляд. – Разбираться вам нужно вовсе не со мной. А с вашим сыном. А если вы все эти годы про его дела знали и его покрывали, то и сами с ним заодно.

Он приподнял бровь, и в углах его губ дрогнуло что-то, на гнев решительно непохожее. Скорее любопытство.

– А вы не боитесь, Пётр Алексеевич, – произнёс он негромко, – что эдакие слова в моём доме сочтут прямым оскорблением дворянина? И поступят соответственно?

– Не боюсь, граф. Во-первых, мы здесь одни, без свидетелей. А во-вторых, я знаю, что попытками строить из себя оскорбленное достоинство и вызовами к барьеру, ни вы, ни ваш сын себя не утруждаете, не тот у вас размах. Вы, наоборот, прямоту цените выше расшаркивания. Оттого я и говорю прямо. К тому же, думаю, я бы разочаровал вас, если бы начал лебезить и заискивать.

Граф усмехнулся, коротко, одними губами, и без всякой злости.

– Уникальный вы персонаж, Пётр Алексеевич.

– Так зачем вы меня позвали, граф? – спросил я.

– Во-первых, – он не спешил с ответом, разглядывая меня без стеснения, – мне хотелось взглянуть, что вы за человек. Который меньше чем за год наворотил столько в моей семье и делах.