Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Он снял перстень с печаткой и уколол себя в палец, не поморщившись, только отвернул лицо в самый момент надреза. Тёмные капли легли на латунь одна к одной, и я кивнул ему на стул.

Дальше начиналась самая тонкая часть работы.

Резец вошёл в металл сквозь свежую каплю. Кровь не размазывалась и не сохла, как ей положено: она шла за остриём, втягивалась в канавку, заполняла её и темнела в ней, становясь частью рисунка.

Линия за линией я довёл сопряжение: восемь коротких дуг, замыкающих управляющий контур на корневой слой, и одну длинную, главную, вдоль самого корешка. На последней дуге пластина под пальцами едва заметно потеплела.

Я вставил монокль. Контур был завершен. Полный, живой, и цвет его был теперь тот же, что у корневой сетки под переплётом записной книжки: они узнали друг друга.

– Книжку, Антон Григорьевич, – попросил я.

Он подал её обеими руками. Я наложил пластину поверх старого переплёта, выровнял по корешку и обжал крепёжные лапки по кромке, одну за другой. Латунь села плотно, как будто там и была.

Сквозь монокль было видно, как слои совместились: корневая сетка потянулась вверх, тронула новый контур, помедлила и приняла его. Вентиль встал на трубу.

[Село. Чисто село, милый. Посмотри на сопряжение: ни одного захлёста.]

Я снял монокль и положил книжку на верстак перед хозяином. В новой обложке она стала тяжелее и строже.

– Теперь слушайте внимательно, – сказал я. – Пользоваться этим просто, но просто не значит сразу. Кладёте ладонь на обложку, на металл, и мысленно приказываете тексту остановиться. Не просите. Приказываете. С первого раза может не выйти: контур должен привыкнуть к вашей руке, а вы к нему, это вопрос навыка, как свистеть. Поэтому не тревожьтесь и не торопитесь. Заодно и проверим работу. Без результата я вас отсюда не выпущу.

– А запустить обратно как? – уточнил он.

– Тем же способом, приказом писать. Но это потом. Сначала научитесь её останавливать.

Мерцалов сел к верстаку, открыл книжку на последней странице, по которой неспешно бежала строка, и положил ладонь снизу, на латунь. Закрыл глаза. Лицо его напряглось.

Я смотрел на страницу.

«Я положил ладонь на холодный металл и велел строкам остановиться. Стой, сказал я ей. Остановись. Я приказываю тебе остановиться. Я приоткрыл один глаз, чтобы проверить. Строки бежали дальше, и сердце мое устремилось бежать вместе с ними. Только бы получилось. Только бы получилось, ведь не может же быть, чтобы всё это…»

– Не вышло, – глухо сказал Мерцалов, не открывая глаз.

– Я вижу. Это нормально. Ещё раз. Не уговаривайте её. Вы хозяин, она вещь.

Он вдохнул, выдохнул и попробовал снова. Строка дрогнула, замедлилась, и я уже было решил, что готово, но она выправилась и побежала дальше:

«Во второй раз мне показалось, что она услышала. Что-то подалось под ладонью, как дверь, которую толкнул, а она заперта изнутри. Я испугался своей надежды и, кажется, от этого всё испортил.»

– Близко, – сказал я. – Она вас слышит. Третий раз. Спокойно.

Мерцалов расправил плечи, и желваки у него встали твёрдо, он плотно зажмурился, видимо чтобы на этот раз не появилось соблазна подглядеть.

«Я собрался, как перед прыжком в холодную воду, и в третий раз велел ей: замри. Замри, кому гово»

Строка оборвалась на полуслове. Прошла секунда, другая, пятая: ни одной новой буквы.

– Всё, – сказал я. – Открывайте глаза. Получилось.

Он открыл глаза и долго, не дыша, смотрел на застывшую посреди слова строку. Потом осторожно, одним пальцем, тронул бумагу, словно проверял, не обожжётся ли.

– Стоит, – сказал он.

– Стоит. И будет стоять, пока вы не велите ей продолжать. Страницы ваши, Антон Григорьевич. И всё остальное теперь тоже ваше.

Он встал, и его наконец отпустило: плечи опустились, лицо ожило, и весь он сразу стал на десять лет моложе того человека, что три дня назад мялся у моего прилавка.

– Я ведь, Пётр Алексеевич, почти что прощаться приходил, – сказал он. – Себе я в этом не признавался, а вам признаюсь: шёл к вам, а в голове прикидывал, как дела передать и кого душеприказчиком звать. Очень боялся. Стыдно сказать, как боялся.

– И зря стыдно. Бояться тут было чего, ваш страх смотрел в правильную сторону. Зато теперь у вас в руках, я бы сказал, уникальная вещь: ею можно писать самые честные мемуары на свете. Захотели, включили. Передумали, выключили.

Мерцалов усмехнулся, впервые за наше знакомство, и усмешка у него оказалась хорошая.

– Об этом я ещё подумаю. Честность, знаете ли, хороша в меру. Особенно в мемуарах. Сколько я вам должен?

Я назвал честную цену. Он отсчитал не торгуясь, выложил деньги на верстак ровной стопкой и сверху, помедлив, положил визитную карточку.

– Контора Мерцалова, торговое посредничество. Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится из того, что возят или достают, вы знаете, к кому идти. В любое время и вне очереди.

Мы вышли в зал. У дверей он обернулся, приподнял шляпу, и колокольчик звякнул ему вслед. Через витрину было видно, как он идёт по набережной: шагов через десять он остановился, достал книжку, открыл, заглянул и спрятал обратно. И пошёл дальше уже другой походкой.

[Хороший был случай. Жаль только, книжку унёс: я бы почитала.]

– Напишет мемуары, купим первый экземпляр.

Глава 19

Ярмарка заняла городской парк целиком. Поверх заснеженных аллей развернулись ряды балаганов и палаток, между столбами повисли гирлянды флажков, выцветших за много зим, и флажки эти трещали на ветру.

Над лотками стоял дым: в одних пекли, в других кипятили сбитень в медных баках. Пахло жжёным сахаром и горячим тестом. Где-то в глубине рядов играла шарманка, перекрикивались зазывалы, и у жаровен грели руки те, кто уже нагулялся. По расчищенным дорожкам в обе стороны стекал народ, нарядный, по-воскресному неторопливый.

Мы вошли вчетвером со стороны набережной: я под руку с Варей, за нами Ася с Сёмой. У самого входа кувыркались акробаты в коротких полушубках с блёстками; снег под ними был затоптан до самого льда, и сальто они крутили с него, как с трамплина.

Чуть дальше фокусник тянул из рукава бесконечную алую ленту, и мальчишка в первом ряду заглядывал ему за спину, проверяя, где у ленты конец. Возле дощатого помоста кривлялись двое клоунов, и детвора вокруг визжала от восторга.

– Сначала еда, – сказал Сёма и потянул носом в сторону лотков.

– Мы час назад завтракали, – сказала Ася.

– Так то завтрак.

– А это что будет?

– А это ярмарка, – со всей важностью ответил Сема.

Ася открыла рот, подумала и закрыла: крыть было нечем.

– Давай сначала все-таки аттракционы? – просто предложила она.

– Ладно. Еда никуда не денется, – мирно согласился Сёма, помолчав. – Я подожду.

– По рядам еда встретится первой, еще на подходе к аттракционам, – подытожил я.

– Вот видишь, – сказал Сёма Асе, тут же снова вернувшись на свои старые рельсы.

Шарманка тем временем доиграла одно и завела другое, такое же.

[Слышишь шарманку, милый? Вторая труба западает. Её лет десять никто не чинил, бедную.]

Я усмехнулся. Варя поймала усмешку и подняла бровь.

– Что?

– Шарманка фальшивит, – сказал я чистую правду. – Профессиональное.

– И тебя это веселит?

– Меня это умиляет. Столько лет не чинена, а играет.

– Сейчас ты пойдёшь её чинить.

– Удерживай меня.

Варя взяла меня под руку покрепче, и мы пошли по рядам, никуда не торопясь: торопиться в этот день было некуда. Сёма шёл первым, и толпа расступалась перед ним сама, а мы двигались следом, как за плугом. Зазывалы кричали с обеих сторон разом, и каждый обещал такое, чего больше нигде во всём свете не покажут.

Силомер встретился первым: дощатый помост, столб с разметкой до самого верха и тяжёлый молот на длинной рукояти. Колокол на верхушке был начищен до сияния: звонил он, судя по всему, нечасто.

Удар по наковальне подбрасывал груз вверх по столбу, и кому хватало силы, у того груз доставал до колокола на верхушке. Вдоль разметки шли надписи, от обидного «Попробуй ещё» внизу до «Богатырь» под самым колоколом. Смотритель зазывал прохожих:

– А ну, кто силён! Колокол звонит, ярмарка слышит, приз даём!

– Иди, – сказала Ася Сёме.

– Зачем?

– Затем. Хочу посмотреть.

Сёма посмотрел на столб с сомнением, на молот с уважением. Молот он взял так, как берут чужой инструмент: осторожно, примеряясь к весу. Перехватил рукоять раз и другой, повернулся к смотрителю.

– Бить сильно? – спросил он.

– Бей, милок, как умеешь, – разрешил смотритель.

Зря он это сказал.

Груз взлетел по столбу и грянул в колокол так, что тот завертелся вокруг оси. Планку с отметкой рекорда снесло, сам груз заклинило под верхушкой, и внутри столба отчётливо хрустнуло. Эхо пошло гулять по рядам. От соседних лотков начали оборачиваться, и вокруг помоста стала собираться публика: даровое представление на ярмарке чуют издалека.

Смотритель схватился за голову.

– Сломал! Ну кто ж так бьёт, оглашенный!

– Я не ломал, – виновато сказал Сёма и аккуратно прислонил молот к помосту. – Просто ударил.

[Надеюсь, колокол им было не очень жалко.]

– А рекорд? – спросила Ася. Голос у неё подрагивал. – Рекорд-то он побил?

– Рекорд! – смотритель всплеснул руками. – Да у меня тут механизм, барышня! Где я вам посреди зимы мастера найду?

Мастер стоял прямо перед ним. Руки у меня по старой памяти чесались заглянуть внутрь: судя по звуку, там соскочила собачка храповика, работы на полчаса. Но чинить ярмарочные силомеры в свой выходной я не нанимался, а потому просто отсчитал ему на починку. Смотритель повеселел на глазах, пересчитал и спрятал деньги куда-то в недра кармана.

– Засчитан рекорд! – объявил он во всеуслышание. – Засчитан, и побьют его нескоро! Только… не пытайтесь больше, пожалуйста.

Публика одобрительно загудела. Из задних рядов попросили повторить. Смотритель замахал руками так, что чуть не слетела шапка.

Ася отвернулась и давилась смехом в варежку.

– Сёма, – сказала она, отсмеявшись, – ты первый человек на моей памяти, которого так вежливо попросили больше не быть сильным.

Сёма пожал плечами. Спорить с очевидным он не привык.

Зал кривых зеркал стоял через два балагана: дощатый коридор, обитый изнутри тёмной тканью, и дюжина зеркал в простых рамах. В первом же стекле Варя вытянулась под потолок, а я расплющился в лепёшку. У следующего мы поменялись: я взлетел верстой, Варя осела вширь, и муфта у неё сделалась размером с бочку.

Дальше нашлось зеркало, в котором моя голова уезжала в плечи целиком, и зеркало, в котором ног у меня стало заметно больше двух. Висело среди них и одно честное, обычное: возле него никто не задерживался. В широком угловом зеркале мы с Варей поместились вдвоём, и вышла пара хоть куда, оба изгибающиеся волной, будто пустынные миражи.

– В целом похоже, – оценила Варя, после чего не выдержала и засмеялась в голос, запрокинув голову. Такой её смех я слышал редко и про себя отметил, что надо бы почаще ее смешить.

Марину я водил в такую же зеркальную комнату лет сорок назад, в другой жизни. Дочь тогда дохохоталась до икоты, и уводить её пришлось за руку, спиной вперёд: отворачиваться от зеркал она отказывалась.

Сёма в одном зеркале вышел толстым коротышкой, в соседнем совсем уж колокольней, и долго переводил взгляд с одного отражения на другое, выбирая, которое обиднее. Ася за его спиной отражалась сразу в двух зеркалах, и оба ей не нравились.

– Не смешно, – сказала она, глядя на себя, круглую.

– Очень смешно, – сказал Сёма, глядя туда же.

– Сёма!

– Молчу.

Балаган по соседству был расписан черепами и зелёными рожами, и вывеска над входом обещала ужасы, от которых стынет кровь. Из дверей как раз выбирались две барышни, смеясь и держась друг за друга. Ася остановилась.

– Детский лепет, – заявила она.

– Тогда заходим, – сказал я.

Внутри было темно. Коридор петлял между фанерными стенами, под ногами поскрипывало, из глубины подвывало на два голоса, и второй голос явно простыл. Бутафория была простая: фанера, марля да фонарики за цветными стёклышками. Пугало это ровно настолько, насколько зритель сам соглашался пугаться.

Из первой же ниши нам навстречу вылетело нечто белое, в простыне и маске.

Ася взвизгнула. И тут же, со злостью, сообщила простыне:

– Привидений не существует!

Простыня, не ожидавшая отпора, убралась обратно в нишу.

Из-за поворота высунулось второе, с зелёными светящимися глазами.

– Привидений! Не существует! – объявила ему Ася уже громче.

На очередном вое кто-то взял Асю сзади за плечо. Ася подпрыгнула, совершенно по-девичьи, чего я от нее слышал еще реже, чем от Вари заливистый смех, взвизгнула.

– Это я, – пояснил Сёма.

– Руку. Убери. Руку! – потребовала она.

К третьему пугалу она подходила первой, набрав воздуха заранее, и выкрикивала своё коронное заявление раньше, чем оно успевало высунуться. Четвёртое предпочло не высовываться вовсе. Где-то за фанерой простывший голос чихнул, сбился и завыл снова, но уже без души.

Сёма шёл позади всех, пригнувшись под низким потолком и старался держаться к Асе поближе. Места он занимал полкоридора, и ряженым приходилось протискиваться из ниш боком. Одному он от неожиданности сказал «извините».

Мы же с Варей шли как по музею. В самом тёмном колене коридора Варя нашла мою руку. Боялась она вряд ли, но руку я на всякий случай сжал. Первая же простыня, вылетев на меня, наткнулась на вежливый интерес и сникла.

– А подсветка хорошая, – вполголоса оценила Варя, разглядывая зелёные глаза в нише. – Стёкла подобраны со вкусом.

[Простыня и маска с фонариком. Милый, у меня в подсобке стоят вещи пострашнее.]

На выходе Ася поправила шапку, одёрнула пальто и сказала, ни к кому не обращаясь:

– Я же говорила. Детский лепет.

Голос у неё после коридора был заметно севший.

Сёма закивал, пожалуй, чересчур охотно.

Лоток со сластями нашёлся на углу ряда, и пах он на десять шагов вокруг. Печёные яблоки в карамели сидели рядком на лучинках, и карамель на морозе застыла до стеклянного блеска. Орешки в сахаре грелись на жаровне, кульки для них были свёрнуты из старых афиш.

На моём кульке значилось «…небывалое предст…», и обрывалась афиша на самом интересном месте. Сёма навис над всем этим богатством и взял два яблока сразу. С первым он расправился, пока лавочник заворачивал орешки, и Ася молча отобрала у него второе, про запас.

Лавочник, шустрый малый в фартуке поверх тулупа, посчитал скороговоркой, ссыпал мне в ладонь медь и повернулся к следующему покупателю. Меди не хватало ровно на полтину.

Я взвесил монеты на ладони. Считают скороговоркой там, где не хотят, чтобы пересчитывали: эту науку я выучил задолго до этого мира.

– Любезный… – начал я.

Сёма молча шагнул и встал у меня за плечом. Тень от него легла на весь прилавок.

Лавочник поднял глаза, потом поднял их ещё выше, похлопал фартук и нашёл полтину с такой скоростью, словно всё это время держал её наготове.

– Обсчитался, – сказал он несчастным голосом.

– Бывает, – посочувствовал я.

Шатёр гадалки стоял чуть на отшибе, между рядом и старыми липами парка: полосатый, с расшитым звёздами пологом и жестяной луной на шесте. Вывеска обещала судьбу и тайны сердца, причём буква «д» в судьбе смотрела в другую сторону, что было не так чтобы сильно заметно, но цепляло мой глаз хуже любой орфографической ошибки.

Из-за полога тянуло свечным дымом, доносился голос нараспев, слов было не разобрать, и в такт ему позвякивал бубен: внутри уже кому-то ворожили.

Магию в этом мире чинили и продавали на вес, её можно было взвесить, измерить щупом и внести в опись. Но будущим торговали здесь ровно те же люди, что торговали им в моём прежнем мире, и ровно с тем же успехом.

[Спроси у неё, что у тебя сегодня на ужин, милый. Проверка дешёвая, зато безотказная.]

Полог откинулся и выпустил немолодую купчиху, очень довольную. Бубен внутри смолк, переводя дух.

– Чушь же, – сказала Ася, останавливаясь у полога.

– Чушь, – согласился я.

– Полная, – подтвердила Ася с удовольствием. – В том и смех. За правду я бы полтину пожалела. Сёма, пошли зайдём.

– Ась. – Сёма попятился и упёрся спиной в соседний лоток. – Может, не надо? Бабка вон. С бубном.

– Бубен тебя не съест.

– Бубен-то не съест… – Сёма помялся. – А вдруг она чего узнает?

– Что узнает? – нахмурилась колдунья.

– Ну. Чего не надо…

– Сёма. Она всем одно и то же поёт!

Сёма вздохнул так, что качнулся полог, и сдался.

– А вы? – спросил он у нас с надеждой, как зовут с собой свидетелей.

– Я в судьбу не верю, – сказала Варя. – Скучно жить, если всё заранее решено. И вон там тир. – Она смотрела через дорожку, где у соломенных щитов раздавали луки. – Лучный. Пойдём? Я сто лет лука в руках не держала.

– Мы к тиру, – сказал я Асе. – Встретимся здесь же.

– Угу, – Ася уже приподнимала полог гадалки. – Сёма!

Полог опустился за ними, и изнутри сейчас же зачастил бубен.

– Бедный Сёма, – сказала Варя, когда мы отошли.

– Ничего. Ася его в обиду не даст. Она это дело никому не уступит.

Тир оказался нехитрым: три соломенных щита с бумажными мишенями да связка гнутых луков на барьере из жердей. Стрелы были ученические, с тупыми наконечниками, и солома вокруг мишеней была избита ими в труху.

За три попадания в яблочко полагался приз, о чём сообщала табличка над щитами; писал её, судя по почерку, человек, уверенный, что трёх в яблочко не бывает. Смотритель в заячьем треухе выдал нам по пять стрел и отступил от греха в сторонку.

Луки были казённые, гнутые кое-как. У моего тетива стояла с перекосом, и я первым делом её поправил: не удержался.

Стрелять это, впрочем, не помогло. Первая стрела ушла выше мишени. Вторую я положил по левому краю, третью по правому, к четвёртой я, кажется, начал понимать, чего лук от меня хочет, но пятая снова ушла куда-то вверх.

– Не ваше, – посочувствовал смотритель.

– Не моё, – согласился я.

Варя взяла лук. Повертела в руках, примерилась. И вдруг встала в стойку, поставленную явно не вчера: спина ровная, локоть точно на линии. Пальцы сами нашли тетиву, плечи опустились. Выдох, и тетива щёлкнула.

Стрела легла в кольцо у самого центра.

Варя посмотрела на мишень. Потом на лук в своих руках.

– А не забылись уроки, – сказала она тихо.

Наложила вторую стрелу, уже не примериваясь.

Вторая воткнулась рядом. Третью она послала почти не целясь, и смотритель крякнул: третья встала ещё ближе к центру. Четвёртая и пятая встали туда же.

Смотритель привстал и оживился ещё на второй стреле, после четвёртой заёрзал, а после пятой сдвинул треух на затылок и почесал макушку.

– Девушка, вы, часом, не из цирка? – поинтересовался он.

– Что вы. – Варя опустила лук и посмотрела на мишень с тем же недоумением, что и он. – Мне в детстве давали уроки: осанка да немного стрельбы. Несколько занятий. Я была уверена, что всё забыла.

– Оно и видно, что забыли, – смотритель покосился на мишень. – Кучно-то как забыли.

[Милый, не вздумай с ней ссориться. Еще одного хозяина я могу и не найти.]

Я кашлянул в кулак, сдерживая смех. Варя, кажется, отнесла это на счёт мороза.

Выигрыш смотритель выдал со вздохом: бумажку с печатью, по которой у сладкого лотка полагался кулёк орешков. Отдавал он её так, словно отрывал от сердца.

– Заходите ещё, – сказал он без всякой радости.

За орешками вернулись к тому же лавочнику. Узнал он нас ещё на подходе, печать на бумажке изучил с обеих сторон. Я взял приз, и дополнительно купил ещё один кулек орешков, и сдачу лавочник на этот раз пересчитал при нас дважды, вслух.

К шатру мы подошли вовремя: Ася как раз выныривала из-под полога, мрачная. Сёма выбрался следом, согнувшись в низком проёме, красный, и принялся изучать снег у себя под ногами.

– Ну? – спросил я. – Что говорит судьба?

– Чушь, – отрезала Ася.

– Это было ясно заранее. Подробности?

– Перебьёшься.

– Полтину-то она хоть отработала?

– Трижды, – сказала Ася с чувством. – Такого вранья я давно не слышала. Свечки, бубен, рука над блюдцем. Голосом завывает.

– Сёма? – перевел я на него взгляд.

Сёма покраснел гуще и посмотрел на Асю. Ася закатила глаза.

– Ладно. Всё равно вытянешь. – Она кивнула на шатёр, набрала воздуха и выдала скороговоркой: – Мне эта провидица нагадала, что я сегодня же разденусь перед незнакомым мужчиной.

Варя прыснула и тут же сделала серьёзное лицо. Получилось не сразу.

– А Сёма, – закончила Ася с мстительным удовольствием, – сегодня же поцелует незнакомую женщину.

– Я не буду, – твёрдо сказал Сёма.

– Конечно, не будешь, – успокоила его Варя.

– До конца дня, заметьте, – Ася подняла палец. – Не когда-нибудь, а сегодня. Во размах у женщины.

– За полтину двоим пообещали столько, сколько иной роман не даёт за четыре тома, – сказал я. – Щедрая!

Смеялись все, кроме Сёмы. Сёма размышлял.

– О чём задумался? – спросил я.

– Я не задумался, – сказал Сёма, подумав.

[Шарлатанство, как и было сказано. Но за Сёмой я бы сегодня приглядывала.]

Я поперхнулся орешком.

Орешки пошли по кругу, и про гадалку забыли раньше, чем опустел кулёк.

За рядами, на утоптанной площадке, собиралась толпа: давали огненное представление. Над головами летали горящие факелы, и время от времени поверх толпы с гулом распускалось рыжее облако, на секунду перекрашивая снег в закатный цвет. Сёма вытянул шею.

– Глядите, как плюётся! – указал он.

– Огонь как огонь, – сказала Ася, но Сёма уже тянул её за рукав, и она пошла, всем видом показывая, какое это одолжение. Вдвоём они протолкались в первый ряд. Мы с Варей пристроились следом.

Двое жонглёров перебрасывались факелами через головы друг друга. Закончили они разом, погасив огонь о снег, раскланялись, и на круг вышел третий: голый по пояс, блестящий от пота или, возможно, от какой-то жидкости, препятствующей ожогам, с оплетённой бутылью в руке.

Он отхлебнул, поднял факел, и над кругом развернулось первое облако пламени. Толпа ахнула, качнулась назад и тут же, по ярмарочному закону, подалась вперёд вдвое плотнее прежнего. Облака пошли одно за другим, каждое выше предыдущего, и Сёма ухал вместе со всеми, приоткрыв рот.

Пахло горючим, резко и знакомо: в прежней жизни так пахла паяльная лампа. Сзади поджимали, каждому хотелось ближе к огню. Варю я на всякий случай придержал за локоть. Ася стояла со скрещенными руками и смотрела на всё это вполглаза.

Сёма наклонился к Асе что-то сказать. Она повернулась к нему, и в этот самый момент сзади навалились в очередной раз. Я видел, как это случилось, но сделать не успел ничего: между нами было два ряда плеч.

Асю вытолкнуло вперёд, к самому кругу, ровно когда огнеглотатель запрокинул голову и выплюнул очередное облако. Несколько капель сорвались мимо факела и осели тёмными точками на её пальто.

Пола занялась сразу в двух местах. Варя ахнула и стиснула мой локоть. Передние ряды отхлынули от круга.

Ася, впрочем, не растерялась. Рванула пуговицы и сдёрнула горящее пальто с плеч. Швырнула его в снег, прямо под ноги огнеглотателю, и тот так и застыл, с бутылью в руке и с полным ртом.

Сёма подоспел через секунду и аккуратно затоптал то, что ещё дымилось. Пламя пошипело в снегу и погасло. Огнеглотатель, опомнившись, осторожно сплюнул горючее в сторонку.

– Барышня! – старший труппы, в куртке поверх трико, подбежал первым и запричитал на всю площадь. – Барышня, голубушка, простите дураков! Ветром снесло, сами видели, ветром! Целы? Не обожгло?

– Цела, – процедила Ася таким голосом, что старший на всякий случай отступил на шаг.

– Мы возместим! До копейки возместим, вот, извольте! Пять лет работаем, ни искры мимо, ни единой искры!

Деньги он совал не считая. Ася их взяла и пересчитала, не сходя с места. Белая от злости, она подняла пальто, накинула на плечи и двинулась на выход, и толпа вокруг неё раздалась сама собой, без подсказок.

– Ася, – сказал я, когда мы отошли, выждав ровно столько, сколько требовало приличие. – Не хочу показаться суеверным. Но ты только что разделась перед незнакомым мужчиной.

– Совпадение, – буркнула Ася.

– Конечно, совпадение.

К выходу пошли вдоль ряда у проезжей дороги, между лотками. Ася понемногу отходила: деньги труппы оттопыривали карман, и вид после того, как она осознала произошедшее полностью и на трезвую голову, у неё сделался почти довольный.

– Совпадение, – сказала Ася снова, ни к кому не обращаясь.

– Совпадение, – согласился я снова.

– Бывают же совпадения, – поддержал Сёма.

– Вот только попробуйте переглянуться, – буркнула Ася.

Переглядываться мы не стали: себе дороже.

– Я бы на вашем месте до полуночи поостереглась, – сказала Варя Сёме самым светским тоном.

– Я остерегаюсь, – серьёзно ответил Сёма.

– Пальто, положим, совпадение, – рассуждал я дальше. – Но со второй половиной пророчества выйдет осечка. Сёма у нас человек серьёзный, целоваться с незнакомками не станет.

– Не стану, – подтвердил Сёма.

– Вот. Так что все в порядке.

Ася открыла рот, чтобы ответить, но тут сзади послышался дробный топот, и сейчас же закричали.

Я обернулся. По проезду, взрывая снег, с ржанием неслась лошадь без седока, с оборванным поводом, и мчалась она прямо на нас. Народ брызнул от неё к лоткам.

Мы шарахнулись в стороны кто куда. Я дёрнул Варю за собой, к шатрам. Ася метнулась за нами. Лошадь прошла точно между Асей и Сёмой, обдала обоих снегом из-под копыт и унеслась дальше по проезду.

Сёма же отпрыгнул не в сторону центра парковой дороги, а к обочине. И вышло так, что в этот момент мы проходили мимо лотка мастера ледяных скульптур, где среди прочих фигур красовалась девушка в полный рост, прозрачная до синевы.

Её Сёма и снёс, всем телом, с разгона. Оба ухнули за обочину, в мягкий сугроб, со звоном и хрустом, и осколки брызнули по снегу. Шапка с Сёмы улетела отдельно и дальше всех. У девушки отломились обе руки. Сам он приземлился сверху, лицом к её лицу: нос к носу и губы к губам.

Над ярмаркой на секунду стало тихо. Потом грохнул хохот. Хохотала, кажется, вся улица.

Сёма барахтался в сугробе и никак не мог подняться: руки проваливались в снег. Подняться ему удалось с третьей попытки. Встал он мокрый, в снегу с головы до пят и с таким лицом, что хохот вокруг только окреп. Варя прижала ладони ко рту и переводила взгляд с него на скульптуру. Плечи у неё тряслись.

Мальчишка лет восьми принёс Сёмину шапку, держа её перед собой, как трофей, и был вознаграждён орешками.

Подошёл мастер, пожилой, с пешнёй на плече. Оглядел обломки, потом Сёму. Поднял отломанную руку, повертел и положил рядом с хозяйкой.

– Танцевать с ними пробовали, – сказал он. – А целоваться при мне ещё никто.

Я потянулся было за бумажником, но мастер отмахнулся:

– Да чего там. Воды наморожу, новых нарублю. Зато будет что рассказать.

– Я нечаянно, – сказал Сёма сверху вниз.

– Да уж видели, что не свататься лез.

Я повернулся к Асе и кивнул на ледяную девушку, лежавшую в сугробе без обеих рук.

– А вот и поцелуй с незнакомкой.

– Да иди ты, – сказала Ася.

– Заметь, я в гадание по-прежнему не верю. Это просто совпадение.

– Иди. Ты.

* * *

Трое вошли в Лавку под вечер, когда я заканчивал с дневными заказами, и я поднял глаза от прилавка раньше, чем звякнул колокольчик: такую публику слышно было по шагам.

Впереди шла молодая женщина, лет под тридцать. Взгляд её прошёлся по полкам и по мне, всё взвесил и убрал в память. За ней ступал пожилой господин, прямой, как линейка, с лицом человека, которого всю жизнь слушали не перебивая. Замыкала дама лет сорока пяти, в дорогой шубе, с улыбкой светской и холодной, как стекло витрины.

– Добрый вечер, – сказала молодая. – Меня зовут Эвелина Стоцкая.

– Прохор Ильич Гудимов, – представился пожилой.

– Зинаида Матвеевна Корф, – сказала дама.

Без титулов, без должностей.

– Пётр Алексеевич Воронов, – ответил я. – Чем могу служить?

– У нас деловое предложение, Пётр Алексеевич, – заговорил Гудимов. – Мы представляем общество, заинтересованное в поставках артефактов определённого рода. Ваша мастерская нам рекомендована. Подробности здесь.

Он достал из внутреннего кармана визитную карточку и протянул мне через прилавок. Плотный кремовый картон, тиснение. Я потянулся за ней почти машинально, как тянулся за тысячами визиток до того…

[Стой! Не трогай!]