Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Что ж, по крайней мере честная валюта.

– Условия принимаются, – сказал я вслух. – Открывайте.

Граф взялся за штурвал. Запор провернулся с длинным ржавым стоном, и бронированная дверь подалась внутрь, в темноту.

– Дальше я не пойду, – сказал граф. – Буду ждать тут. Постучите в дверь четыре раза, когда закончите. – Он помедлил. – Очень надеюсь услышать этот стук.

За дверью стояла темнота, и темнота эта пахла. Железом, плесенью, холодной пылью и поверх всего зверьем: густым, застарелым псиным духом, въевшимся в самый камень.

Ася засветила над ладонью шар синего огня и подняла его над головами. Из темноты проступил коридор: длинный, прямой, с потолком в трубах и проводке, со стенами, крашенными когда-то в казённый зелёный цвет.

Краска лежала лохмотьями, с потолка свисали погрызенные провода. По штукатурке, на высоте колена и ниже, шли борозды. Четыре параллельные глубокие борозды, потом ещё четыре, и ещё, десятками, сотнями, во всю длину коридора, словно кто-то месяцами ходил тут и точил когти о стены за неимением другого занятия.

Кот пошёл первым. Он ступал на удивление тихо для своих кило, низко неся голову. Литая шерсть его ловила Асин огонь, и уши поворачивались на каждый звук. Звуков, впрочем, было два: наши шаги да редкая капель где-то в трубах.

Первый зал открылся по левую руку: вольеры. Два ряда клеток в полтора человеческих роста, решётки в палец толщиной. Дверцы стояли распахнутыми, внутри темнели истлевшие подстилки, у решёток миски с присохшим окаменевшим месивом. На табличках по клеткам шли номера: сто девятый, двести одиннадцатый, двести четырнадцатый. На некоторых решётках прутья были выгнуты наружу.

Дальше пошли операционные, со столами под широкими лампами, с ремнями на столах. У стены лежала опрокинутая каталка, рядом рассыпался лоток: инструмент, ржавый, назначение половины его я понимал и предпочёл бы не понимать дальше. По полу везде шли следы: широкие, когтистые, кругами и восьмёрками, поверх друг друга.

[Милый. Посмотри налево, на стол с бумагами. Только посмотри, не задерживайся.]

На столе у стены лежали папки. Серые, казённые, с грифом и номерами по корешкам: «Образец 31», «Образец 82», без имён. Верхняя была раскрыта, и с пожелтевшего листа на меня глянула вычерченная тушью собачья фигура в разметке: посадочные места под вживление, аккуратные цифры вдоль хребта. Чертёж как чертёж. Я за свою жизнь прочёл их тысячи. Только размечен был не механизм.

Сёма посмотрел на чертёж через моё плечо и отвернулся. Больше он по сторонам не глядел: шёл и смотрел только вперёд, и желваки у него ходили под кожей.

Мы прошли весь главный коридор, заглядывая в залы. Склад с пустыми стеллажами. Душевая с сорванной дверью. Зверь побывал везде. И зверя не было нигде.

[Он знает, что вы здесь.]

Коридор повернул и вывел к двустворчатым дверям с круглыми окошками. За ними угадывался зал побольше: столы в ряд, перевёрнутые стулья. Бывшая столовая для работников.

Кот у дверей остановился. Шерсть-имитация на его загривке поднялась дыбом, медленно, пластина за пластиной, со звуком, с каким раскрывается веер.

Из глубины зала, из темноты за дальними столами, на нас смотрели два тусклых жёлтых огня. Они мигнули и начали подниматься над полом.

Волкодав. Громадный, мне по пояс в холке, со свалявшейся бурой шерстью, сквозь которую по всему телу проступали артефакты: пластины и оплётки на суставах, тускло отблескивающие металлом и камнем.

Я видел их разом, во всей красе, и от этого делалось нехорошо: контуры шли по зверю гроздьями, врастая друг в друга, и добрая половина их была боевая. Всё то, о чём рассказывал граф, в сборе и на полном ходу.

Глаза у оружия были пустые, с ровным жёлтым светом со дна, и смотрели они сквозь нас.

– Назад к дверям, медленно, – сказал я вполголоса. – Заманиваем его в узкий коридор. Ася, заслон. Сёма…

Договорить я не успел. Зверь снялся с места без рыка, одним длинным стелющимся броском, так быстро, что глаз дорисовал его движение уже с опозданием. Сорок седьмой прыгнул не на Сёму, стоявшего ближе, а через стол, в обход, на Асю.

Грохнуло. Кот встретил его в воздухе.

Килограммы ориалха, выброшенные катапультой, ударили зверя в плечо и снесли с траектории; оба прокатились по столам, ломая столешницы, и расцепились у стены.

Кот вскочил первым. Зверь поднялся следом, мотнул головой и пошёл на нас уже шагом, забирая вбок, и вот теперь он рычал.

– Жги, – сказал я.

Ася выбросила обе ладони. Синее пламя встало от пола до потолка широкой стеной, перекрыв зверю дорогу, загудело, дохнуло жаром. Сорок седьмой не остановился. Он прошёл сквозь стену огня шагом, только шерсть затрещала и завоняла палёным, и по ту сторону стены прибавил ходу.

– Бесполезно! – крикнула Ася, отступая. – Дайте мне время на холод!

Время смог выиграть Сёма. Он шагнул зверю наперерез, и они сошлись: пёс взвился ему на грудь, метя в горло. Сёма принял его на перчатки, поймал за челюсти, верхнюю и нижнюю, и они закружились по залу.

Будь это обычный пёс, хоть вдвое больше, Сёма свернул бы его одним движением. Но этот таскал Сёму по полу, как куль, рвался, бил лапами, и Сёма, упираясь, съезжая сапогами по плитке, держал ему пасть на разрыве и хрипел сквозь зубы что-то новоградско-бранное.

Я уже тоже не стоял на месте, а стрелял. Сгусток за сгустком, в круп, в плечо, мимо Сёмы, и каждое попадание вело зверя в сторону, сбивало с упора, гасило рывок. Кот заходил сбоку и бил в задние ноги, валя, не давая встать в полную силу.

Зверь держал всё. Контур живучести на нём наливался жаром, расход шёл чудовищный, но запаса там было предостаточно.

А потом он извернулся так, как не может изворачиваться позвоночник, вырвал нижнюю челюсть из Сёминой перчатки и достал-таки его.

Клыки прошли по плечу, с разворотом, рванув ткань, пластину и то, что под ней. Сёма взревел, но перехватил глубже, по-борцовски, навалился всем весом и впечатал зверя лопатками в пол.

– Холод! – крикнула Ася, успевшая состряпать из своих склянок и трав оперативный ритуал, и голос у неё зазвенел.

Воздух над зверем побелел. Иней пал на шерсть и на Сёмины перчатки; зверя повело, движения его стали отставать. Кот вцепился ему в загривок и повис всем своим весом. Сёма надавил грудью, кровь с его плеча закапала зверю на морду.

Я уже был рядом, на коленях, с инструментом в одной руке и растопыренной пятернёй другой: где-то здесь была штатная система, ближе к сердцу… вот. Узел с палец величиной, под пластиной на грудине. Я подвёл лезвие из маны инструмента и рассёк перемычку.

Зверь обмяк разом, весь, как обрывается ход у часов со снятым маятником. Жёлтый свет в глазах ушёл на дно и погас, веки опустились. Бок, однако, ходил медленно и ровно: он дышал. Спал, остановленный, где-то очень глубоко и, хотелось бы верить, что без снов.

В зале стало тихо. Только гудело, опадая, остаточное Асино пламя, да тикали у меня в жилетном кармане часы.

[Живы. Все четверо живы. Так, а теперь быстро осмотри Сёмино плечо, быстро!]

Плечо оказалось лучше, чем выглядело: клыки распороли мякоть, но кость и сустав Сёмина броня отстояла. Уже спустя пять минут он сидел у стены, голый по пояс в холодном подвале, и Ася, сдёрнув с него остатки рубахи, промывала рану из своей склянки и отчитывала, не прерывая перевязки.

– Терпи. Сам напросился… – Узел она затянула точно и зло, а поверх повязки вдруг положила ладонь и на секунду оставила. – Жить будешь. Шрам останется.

– Шрам это ничего. Шрам это к разговору, – чуть улыбнулся парень.

Кот обошёл спящего зверя по кругу, обнюхал, сел рядом и остался сидеть, как часовой. Я сидел на корточках напротив и переводил дух. Дело было сделано: образец отключён, цел, заказ исполнен. Оставалось позвать графа. Вот только…

– Пётр Алексеевич. – Сёма смотрел на меня поверх Асиной головы, и лицо у него было такое, какого я у него не видел ещё ни разу. – Просьба у меня. Вы ведь умный, вы придумаете. Сделайте так, чтоб они это больше не начали. Никогда. А то ведь начнут. Граф не начнёт, так после графа кто-нибудь. И опять пойдут клетки. – Он сглотнул. А вы ведь тоже видели, что здесь творилось.

Я думал о том же.

– Дай мне время, – сказал я. – Полчаса.

Глава 22

Я перебрался к зверю и теперь, без боевой горячки, стал разбирать его по-настоящему, контур за контуром. И по всему должно было выходить, что сорок седьмой был обязан умереть, как умерли все: доза вживлений на нём стояла тройная против любого порога. Тело должно было посыпаться раньше. Но этого не произошло. Почему?

[Мне не нравится вон та связка на хребте. Третья пластина от загривка. Видишь, как в неё входят потоки? Их так не ставят.]

– Их так не ставят, – пробормотал я, перебираясь к хребту. – Их так никто не ставит…

Полчаса растянулись на час. Мы шли по зверю вдвоём с Ладой, я водил перстнем и руками, Лавка через часы вела счёт и спорила со мной у каждой развилки, и постепенно из-под гроздьев чужой работы проступила картина, от которой у меня по спине пошёл холодок, никакого отношения к подвальной стуже не имевший.

Контуры сместились. Не все, но многие. Каждый артефакт был устроен уже не совсем так, как когда его только ставили. И в новом своём положении они складывались в новую замкнутую структуру. Замкнутую, самоподдерживающуюся, идеально пригнанную к этому телу конфигурацию.

Она и тащила его сквозь тройную дозу. Дрейф. Крайне редкий, но описанный во многих книгах эффект. В сложных комплексах из нескольких артефактов контуры могли смещаться, занимая более оптимальные траектории, хотя и случалось это раз на тысячу, а то и десять тысяч случаев.

Тело конфигурация вытащила. Однако рассудок сгорел.

Я сидел над спящим зверем и видел всю развилку разом, как видишь её с горы. Вот он, единственный настоящий ключ к «рабочему» варианту: не методики, не дозы, а вот эта случайная, невоспроизводимая удача.

Сейчас её не видит никто: граф не знает, его будущие учёные будут искать в дозах и методиках, потому что про дрейф не написано в папках. Но если копать достаточно долго, на смещённые контуры наткнётся любой добросовестный исследователь.

Снимет схему. И тогда «Стальной Клык» воскреснет, и клетки, как сказал Сёма, пойдут опять, потому что подгонять дрейф под расчёт станут на живых телах, сотнями.

А можно было иначе. Конфигурация после дрейфа держалась на полудюжине ключевых смещений. Вернуть их на штатные места, аккуратно, и зверю это не повредит, он уже слишком сросся с артефактами, так что ему будет все равно.

Просто из него исчезнет ответ. Исследуй потом хоть десять лет: перед тобой будет ровно то, что в папках, тупик, одинаковый со всеми сорока шестью предыдущими и с неизвестным количеством последующих. А дрейф случаен. Дрейф не повторяется по заказу.

– Лада, – сказал я тихо. – Проверь меня. Если я верну вот эти узлы, он не проснётся и не умрёт?

[Не проснётся и не умрёт. Я считала трижды. Делай, милый. И руки у тебя пусть не дрожат: ты сейчас не ломаешь. Ты хоронишь. Это работа уважительная.]

Я работал ещё около часа. Со стороны это выглядело, должно быть, как возня мастера, проверяющего отключение: подтянуть да простучать. Шесть смещённых узлов один за другим вставали на свои штатные, тупиковые места. С последним зверь стал тем, чем значился в папках: образцом номер сорок семь, неудачей, как все.

Разогнулся, и спина отозвалась за все часы на холодном полу. Ася с Сёмой смотрели на меня молча и ни о чём не спросили при этих стенах. Вопросы у обоих были написаны на лицах, и оба приберегли их до дома.

– Всё, – сказал я. – Зовём заказчика.

Граф открыл дверь на четвёртый стук, с фонарём, я провел его в столовую и от двери он оглядел картину: перевёрнутые столы, копоть по стенам, иней, спящий зверь.

– Жив? – первое, что спросил он.

– Жив. Отключён штатной системой, дышит, не проснётся. Можете звать своих исследователей хоть завтра: трогать его теперь безопасно. – Я начал собирать инструмент в сумку, не торопясь, по одному. – Заказ исполнен, Сильвестр Аркадьевич.

Граф подошёл к зверю, присел, тяжело, с одышкой, и долго смотрел. Потом осторожно, одним пальцем, тронул пластину на загривке.

– Как вам это удалось?

– Удалось трудом. – Я кивнул на Сёмино плечо. – И кровью. Подробности ремесла, вы уж простите, оставлю при себе: у мастера, как и у графа, есть свои секреты.

Он поднял на меня взгляд, и целую секунду мы смотрели друг на друга. Спроси он прямо, я бы не сказал ни слова сверх сказанного, и он это понял, и настаивать не стал: в его картине мира секрет мастера был валютой понятной и уважаемой.

– Что ж. – Граф поднялся, отряхнул колено. – Сделка есть сделка. Сведения о столичных Старейшинах будут у вас в Лавке до конца недели. Там всё: имена, расклады и то, чего от вас захотят на самом деле.

Наверху, у повозки, он коротко поклонился Асе, пожал руку Сёме, здоровую, посмотрел на кота. Мне сказал на прощание только одно:

– Вы дороже, чем я думал, Пётр Алексеевич.

Обратный тракт лёг под полозья в ранних синих сумерках. Лес по сторонам стоял уже чёрный. Ася дремала вполглаза, и Сёма долго молчал, придерживая перевязанное плечо, а потом сказал, глядя в лес:

– Зря мы его оставили, Пётр Алексеевич. Вот что хотите со мной делайте. Лежит он там, а они над ним опять с инструментом. Я просил же.

– Сёма. – Я подождал, пока он повернётся. – Скажи мне как огородник. Если из земли вынуть семя, взойдёт грядка?

– Не взойдёт. Чего ей всходить-то.

– Вот я и вынул. – И я рассказал. Про смещённые контуры, про дрейф, про единственное положение из миллионов, в которое артефакты встали сами. Про то, что час назад я разобрал это положение. – Пусть исследуют сколько угодно. Почему сорок седьмой выжил, не узнает никто и никогда. Случай по заказу не повторяется, Сёма. На том и похоронено.

Сёма слушал, и лицо его менялось на глазах: сперва окаменело, когда до него дошло, что я сделал это у графа под носом, потом оно пошло трещинами, и наконец парень расплылся в улыбке так, что стало больно смотреть на его драное плечо, которым он попытался развернуться ко мне всем корпусом.

– Так это что ж выходит. Выходит, всё? Совсем всё? Никаких больше клеток? Ай да вы! – Он покрутил головой и повторил с чувством: – Ай да вы, Пётр Алексеевич. Спасибо. От меня и… ото всех… них. Они сказать не могут, так я за них.

– На здоровье, – отозвалась за меня Ася, не открывая глаз. – А теперь оба помолчите, дайте женщине поспать. Жечь холодом, чтоб вы знали, это вам не дверь плечом вынести.

Сёма притих, посмотрел на неё и заботливо, здоровой рукой, приобнял ее за плечи.

В город въехали каждый со своим. Грозов спал. Повозка катила по пустым улицам, фонари горели через два на третий, окна стояли тёмные. Ася спала уже по-настоящему, привалившись к здоровому плечу Сёмы. Кот сидел между нами, тёплый изнутри. Я смотрел на проплывающие тёмные дома и считал повороты до Лавки.

Повозку осадило так, что нас швырнуло вперёд и тут же вмяло обратно в спинку. Ася вскинулась. Сверху ругался извозчик:

– Тпру-у! Стой! Стой, тебе говорят!.. Вот же зараза мелкая!

Мы выглянули. Лошадь топталась и шевелила ушами, а посреди дороги, в трёх шагах от копыт, стояла собачонка. Мелкая, кудлатая, на коротких ножках, светлой масти, под самый цвет снега, оттого с козел её и углядели в последний миг. Стояла она столбиком и не двигалась.

– Под самые копыта, а! – Извозчик привстал и махнул на неё рукавицей. – Кыш! Кыш, дура! Задавлю!

Собачонка метнулась к сугробу у обочины, прижалась к нему и осталась там, поджав хвост. Видно было, как её трясёт.

– Погоди шуметь, – сказал ему Сёма и полез вниз, держась за борт здоровой рукой.

Подошёл он не сразу. Остановился шагах в пяти, присел на корточки прямо в снег и заговорил тихо, нараспев:

– Тихо, тихо. Никто тебя не тронет. Иди сюда. Ну, иди.

Собачонка отползла вдоль сугроба. Сёма остался где был, только опустил руку в снег ладонью кверху и говорил дальше, всё так же ровно, без единого резкого звука.

Понемногу дрожь в ней унялась. Она вытянула шею, обнюхала ладонь с безопасного расстояния, подобралась ближе, обнюхала ещё раз. Сёма погладил её пальцем по голове, переждал и взял на руки, бережно, прижав к здоровому боку.

Поднёс к повозке, под фонарь. Вблизи собачонка оказалась куда более ухоженной, чем казалось, просто по породе оказалась самым классическим двортерьером, а так шёрстка ухоженная, откормленная, даже постриженная.

Ася нащупала у неё на шее ремешок, светлый, в тон шерсти, оттого мы его и проглядели. К ремешку была приклёпана жестяная бирка.

– Жужа, – прочитала Ася, повернув бирку к свету. – И адрес. Купеческая, восемь.

Сёма посмотрел на меня поверх собачьей головы.

– Слышал? – спросил я извозчика.

– Это ж крюк, барин, – запротестовал он.

– Заплачу я за твой крюк.

Извозчик зачмокал на лошадь и стал разворачиваться.

Ехали недолго. Жужа сидела у Сёмы на коленях и трястись перестала совсем. Кот разглядывал её с сиденья напротив, не мигая; она покосилась на него и теснее вжалась Сёме в колени.

Нужный дом отыскался скоро. Старый, доходный, с лепниной над подъездом. Поднялись на второй этаж, Сёма с Жужей на руках впереди. Я постучал.

За дверью зашлёпали шаги, звякнула цепочка. Открыла женщина в накинутом на плечи платке, со свечой, глянула на нас троих с понятной опаской, потом увидела собачонку и ахнула в голос:

– Жужа! Жуженька!.. Да где ж ты была, мы ж тебя третий день всем двором!.. – Она прижала свободную руку к груди и закричала вглубь квартиры: – Дети! Дети, Жужа нашлась!

В глубине дома затопало, и в прихожую вылетели двое мальчишек и следом девочка в ночной рубашке, заспанные. Сёма едва успел опустить Жужу на пол. Её обхватили в шесть рук, и она разом оттаяла: завертелась волчком, тыкалась носом в ладони и в щёки, и хвост её ходил так, что заносило весь зад.

Мы стояли на пороге и смотрели. Из квартиры на тёмную лестничную площадку ложился тёплый жёлтый свет, и в нём кружилась поднятая всей этой радостью пыль.

– Спасибо вам, – сказала хозяйка, и глаза у неё были мокрые. – Спасибо, родимые. Да вы погодите, я сейчас… – Она оглянулась в квартиру, прикидывая, чем нас отдарить.

Я покачал головой и поднял ладонь. Она поняла, прижала руки к груди и поклонилась нам, низко, по-старому.

Мы постояли ещё немного. Девочка села на пол прямо в прихожей, и Жужа влезла к ней на колени и лизала её в нос; мальчишки тормошили её с двух сторон, и она успевала ко всем. Я думал о другом псе, оставшемся далеко за городом, под землёй, и впервые за эту ночь думал о нём спокойно.

Сёма тронул меня за рукав. Мы кивнули хозяйке и пошли вниз, к повозке, а дверь наверху всё стояла открытая, и по лестнице вслед нам летели детский смех и счастливый собачий визг.

* * *

С утренней почтой в Лавку пришла посылка от графа Залесского: пакет в плотной коричневой бумаге, увесистый, перетянутый шпагатом, с сургучной печатью. Я унёс его наверх, в кабинет, разрезал шпагат и достал толстую папку в твёрдых корках. Дела на столичных Старейшин Грани Изумруда.

Я положил папку перед собой, придвинул лампу, сел поудобнее и успел только откинуть верхнюю корку, когда снизу позвала Ася:

– Пётр! Спустись, у нас гости!

По её голосу было слышно: гости не из простых. Я закрыл папку, так и не прочитав ни строчки, и пошёл вниз.

В торговом зале стояли двое, и снег на их одежде ещё даже не начал таять. Первой я увидел Азалию, ту самую, из Белоречья: очки привычно сидели на лбу, из пучка во все стороны торчали пряди, у ног стоял пухлый саквояж, а сама она глядела на меня смущённо и виновато.

Шагах в трёх от неё, нарочито отдельно, высился представительный господин в цилиндре: в возрасте, с круглым пузиком под добротной шубой, с роскошными усами, переходившими в пышные, ухоженные бакенбарды. Дорогой, солидный и очень злой.

Ася стояла за прилавком и переводила взгляд с одного гостя на другого.

– Пётр Алексеевич! – Азалия просияла мне навстречу так, что смущение на миг слетело с неё начисто. – Вот и я. Приехала, как обещала. Только, кажется, привезла с собой неприятности.

На своего спутника она при этом даже не оглянулась, словно его в зале и не стояло.

– Здравствуйте, Азалия, – я пожал ей руку. – Как вы доехали?

На этом господина в цилиндре прорвало.

– Для вас я, выходит, пустое место⁈ – Голос у него оказался густой, купеческий, привыкший перекрывать ярмарочный гул. – Любезности они разводят! Сперва дело, сударь, а обниматься будете потом!

– Мы с этой барышней не виделись с самого Белоречья, и она моя добрая знакомая, – сказал я спокойно. – Дайте нам поздороваться, дойдёт черёд и до вас. Пётр Алексеевич, хозяин этой лавки. С кем имею честь?

– Брюханов. Иван Кузьмич Брюханов, купец. – Он коротко приложил два пальца к цилиндру, не потрудившись его снять. – А насчёт чести, милостивый государь, это мы ещё поглядим. Ваша добрая знакомая объявила мой товар подделкой. При страже, при всём честном народе, во весь голос. Сорвала мне сделку, опозорила имя. И кто-то за это ответит, уж будьте покойны: либо она сама, либо тот, к кому она прибежала прятаться!

На последних словах он шагнул ко мне, навис, насколько позволял рост, и голос его пошёл вверх, заполняя зал до самых полок. Азалия съёжилась.

– Сёма, – позвал я негромко.

Из подсобки выдвинулся Сёма. Подошёл неторопливо, обогнул прилавок и встал у купца за плечом, молча, заслонив собой полстены вместе с окном. Брюханов осёкся на полуслове, оглянулся, смерил его взглядом снизу вверх, раз и ещё раз, словно надеялся, что со второго раза выйдет поменьше. Со второго раза вышло столько же.

Голос купца осел обратно до разговорного.

[Кричит громко, а глазки бегают. И платок в кулаке мнёт, погляди. Боится твой купец, милый, и боится не тебя.]

– Вот так лучше, – сказал я. – В моём доме разговаривают, а не кричат. Присаживайтесь, Иван Кузьмич, и вы, Азалия, садитесь. Я выслушаю обе стороны, по очереди и без крика. Начнём с вас, Иван Кузьмич, раз уж у вас претензия.

– Извольте. – Брюханов уселся на предложенный стул, поставил трость между колен, сложил на набалдашнике обе ладони и заговорил с напором. – Я везу в Грозов антиквариат. Большую партию, два года собирал её по всем северным губерниям, по усадьбам, по наследникам, по разорившимся домам. Сделка у меня с Грозовским историческим музеем, на полтора миллиона. Бумаги подписаны, задаток внесён, музей ждёт груз к описи. Ехали мы торговым обозом, и эта вот особа, – он повёл подбородком в сторону Азалии, – ехала тем же обозом, попутчицей. На въездном досмотре стража сверяла грузы по накладным. Дело обычное, законное, я к досмотрам привычный. И тут ваша знакомая, которую никто не звал, не спрашивал и близко не подпускал, лезет к моим телегам, хватает мой товар голыми руками и на весь досмотровый двор кричит: фальшивка! Стражники, понятно, уши навострили и арестовали груз целиком, до разбирательства. Сделка стоит. Музей ждать не станет, у музея свои сроки, у них там какая-то выставка. Двадцать лет я имя строил, по кирпичику! И всё, что я теперь потеряю, до копейки, до последнего гроша, оплатит мне либо она, либо вы, милостивый государь, раз уж вы за неё вступаетесь!

Он выговорился и умолк, тяжело дыша. Сёма стоял у стены, сложив руки, и взгляд купца нет-нет да и съезжал в его сторону.

– Вы закончили? – спросил я.

– Пока да.

– Тогда у меня два вопроса. Первый: что вы, собственно, предлагаете? Где и как вы намерены разбираться: в управе, в суде, у экспертов? Назовите место и порядок, и я приду туда с ней вместе. Второй вопрос: есть ли у вас хоть одно доказательство её злого умысла, кроме вашего голоса?

Брюханов открыл рот, закрыл его и побагровел.

– Доказательство у меня одно: арестованный груз и сорванная сделка!

– Это доказательство вашего убытка, Иван Кузьмич. А не её клеветы. Разницу вы, как человек торговый, понимаете лучше моего. – Я повернулся к Азалии. – Теперь вы. Расскажите, как было дело.

И потом уже рассудим, кто прав.