Текст книги "Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Виктор Молотов

Соавторы: Юрий Розин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Голос Лавки ударил так резко, что рука у меня остановилась сама, на полпути к визитке. Я сделал вид, что передумал, и опёрся ладонью о прилавок.

[В карточке магия. И я не могу разобрать, какая. Слышишь, милый? Я. Не могу. Разобрать. Обычную вещь я читаю насквозь, даже не глядя, а тут вижу, что магический узор есть, и не вижу, как он свит. Вреда в нём нет, злости тоже, но не бери такое в руки, не понимая, в чем суть.]

В её голосе, кроме тревоги, была досада, и это я прекрасно понимал: я еще ни разу не видел, чтобы Лавка чего-то не понимала в артефакте, который попадал в ее стены.

– Благодарю, оставьте на прилавке, – спокойно сказал я. – А ещё расскажите, что за поставки вас интересуют?

Трое быстро переглянулись. Гудимов положил карточку на доску, не настаивая.

– Часовые механизмы тонкой работы, – уверенно сказала Стоцкая. – Охранные контуры. Возможно, реставрация старых вещей. Объёмы скромные, а вот оплата щедрая.

– И постоянство, – добавила Корф со своей стеклянной улыбкой. – Наше общество ценит долгие отношения.

– Что же, – развел я руками, – разговор у прилавка такие вещи не решает. Прошу наверх, в кабинет. Там и обсудим обстоятельнее.

Я вышел из-за прилавка к ним. И когда я поравнялся с Гудимовым, тот вдруг развернулся, перехватил мою кисть сухими сильными пальцами и вложил карточку мне в ладонь. Я не успел ничего сделать.

Картон коснулся кожи и вспыхнул, даже учитывая, что я сразу отпустил визитку.

Пламя было зелёное, глубокого, изумрудного тона, без жара и без дыма. Оно охватило карточку целиком, свернуло её в чёрный лепесток и осыпало пеплом на половицы. Ладони моей огонь не тронул, я не почувствовал даже тепла.

Зато кое-что почувствовал Гудимов: к этому моменту Сема уже держал его за отвороты пальто, и держал крепко.

– Объяснитесь, – велел я.

Но они смотрели на пепел. Все трое, и лица у всех троих менялись на глазах: деловая броня сошла, и под ней оказалось что-то среднее между испугом и счастьем. Первой опомнилась Стоцкая. Она отступила на шаг и склонила голову, низко, всерьёз. Корф, секунду помедлив, поклонилась следом.

– Приветствуем Хозяина Грани Изумруда, – произнесла Стоцкая дрожащими губами.

– Пётр Алексеевич, – просипел Гудимов, которого Сема всё ещё держал за грудки. – Отпустите, прошу вас. Я обязан был удостовериться.

Я кивнул Семе. Концы в голове уже начинали сходиться, и то, во что они сходились, мне не больно-то нравилось.

[Милый. Кажется, к нам пришли по адресу.]

Наверху, в кабинете, я усадил их на стулья, сам сел за стол и приготовился слушать. Свет я оставил приглушённым: лица в полутени читаются хуже, зато и собеседник меньше следит за своим.

Рассказывал в основном Гудимов, а женщины лишь добавляли. И чем дальше он говорил, тем тише делалось в комнате…

– Нынешней эпохе, Пётр Алексеевич, около полутора тысяч лет. Её называют Рассветом. А до неё был Серебряный век, и от него остались реликвии, рядом с которыми всё, что умеем мы – это ремесло подмастерья. На заре Рассвета землями, что сейчас именуются Российской Империей, правили восемь древних родов. И у каждого рода был свой артефакт наследия с Гранью: регалия Хозяина и опора его силы, перелитая из реликвии Серебряного века. Их переделывали веками, каждый род под себя.

– Единственный до сих пор уцелевший и не только сохранивший свое могущество, но и приумноживший его, – продолжила Корф. – Это род Диамантовых. Вам он может быть известен под именем Романовы – императорская семья.

– Остальные сгинули: войны, усобицы, резня между своими. Какие-то линии угасли за столетие, какие-то держались дольше. Род Смолиных вымер бесследно, до последнего человека, и Грань его утрачена. Но у прочих кровь не прервалась. Остались потомки. Дальние, перемешанные с простыми родами.

– И эти потомки собрались в общество. В Ложу Граней. Потомки шести родов, без династии и без Смолиных. Вход по приглашению, свои правила, свои отделения в больших городах. Мы ищем своих, Пётр Алексеевич. Потомков, которые не знают о своей крови. И ищем Грани, которые лежат неузнанными.

– Сколько же их найдено? – поинтересовался я.

– До недавнего времени мы знали три. Жемчужная Грань рода Перловых и топазовая Грань Хрисолитовых. И еще третья, аквамариновая Грань Лазоревых. Вот эта наша давняя рана. – Гудимов поморщился. – Камень есть, а силы в нём нет: артефакт, оправа, в которой Грань только и работает, утрачен много лет назад, а с самим Хозяином вышла история тёмная и невесёлая. Считайте, что эта Грань у нас и есть, и нет её вовсе.

– Интересно выходит, – подметил я вслух.

– А месяц назад мы почувствовали новую. Четвёртую. Изумрудную, перстень. – Гудимов подался вперёд, и глаза его блеснули. – Кто-то открыл тайник, сохранившийся с времен, когда Смарагдовы еще были сильны, и сумел пробудить камень и привязать его к себе. След был слабый, мы месяц вели его по городу. Он привёл сюда.

– А карточка?

– Старый способ удостовериться. Огонь рода. Он узнаёт кровь и привязку и не ошибается никогда. – Гудимов покосился на свою ладонь и впервые за вечер усмехнулся. – Обычно карточку человеку дают, а не вкладывают силой. Прошу простить мне эту вольность, но это была вынужденная мера. Чтобы Грань нашлась, да ещё сразу с живым Хозяином, который поднял её своей рукой, не зная о Ложе… такого не бывало никогда.

Дальше пошло то, чего я и ждал.

– Через четыре дня Грозовская Грань собирается в клубе, – сказала Стоцкая. – Это закрытый дом, только для своих. Собрание будет в честь обретения перстня. Мы просим вас прийти, Пётр Алексеевич. Одному, без сопровождающих: таков порядок.

– И что от меня ожидается? Клятвы, взносы, обеты? – сразу спросил я.

– Ничего, – Корф позволила себе улыбку чуть теплее стеклянной. – Вы Хозяин, а не проситель. Это Ложа будет искать вашего расположения, не наоборот. Придите, посмотрите на нас. Решать вам и только вам.

– Кто у вас принимает решения?

– Глава Грани. Вы познакомитесь с ним на собрании.

Я кивал, запоминал. Но был один момент, который я должен был сразу прояснить:

– Привязку перстня можно снять? Чисто теоретически. Передать его, скажем, другому потомку.

Пауза вышла короткая, но она была. Они явно поняли, к чему я спросил. Гудимов посмотрел на меня, и по лицу его прошло выражение, которого я не сумел прочитать до конца. Что-то в нём было от сожаления, а что-то от очень старого, привычного знания.

– Можно, – сказал он. – Смертью носителя. Иного способа нет.

– Понятно, – сказал я. – Благодарю за откровенность.

Проводив их вниз и заперев за ними дверь, я постоял у прилавка. Пепел от карточки так и лежал на половицах тёмным пятном.

Считать я умел. Если рядовых членов в одном Грозове десятки, то в столице их сотни. У рода Смарагдовых тоже немало членов.

Перстень, по их сведениям, лежал в тайнике для кого-то из них, ждал много лет, и тут на него возьми и свались двадцатитрёхлетнее недоразумение с лавкой на набережной. А снимается перстень, как мне любезно объяснили, вместе с жизнью.

[Я бы на их собрание не ходила.]

– Я бы тоже, – сказал я. – Но уже поздно. Они меня нашли, и спрятаться обратно я уже не могу. Кто не играет, тем играют. Будем значит играть.

Четыре дня спустя, собираясь, я снял перстень и убрал его в тайник под полом мастерской. Идти в гнездо Ложи с их же святыней на пальце было бы слишком щедрым подарком.

Часы я, однако, взял: канал с Лавкой стоил любого риска, а рубин в крышке за камень рода там сочтёт разве что тот, кто станет разглядывать его в упор. Слишком велико было бы совпадение. Я опустил их во внутренний карман жилета, поглубже, и пристукнул сверху ладонью.

[Веди себя там прилично. И ешь что-нибудь, эти приёмы всегда длиннее, чем кажутся. Хотя нет. Лучше ничего не ешь. И ничего не пей.]

– Слушаюсь, – улыбнулся я уголком рта и пошёл за пальто.

Клуб стоял в тихом переулке: тяжёлый особняк без вывески, окна в плотных шторах, у дверей фонарь и двое в одинаковых тёмных шинелях. Когда мы подошли, один из двоих вгляделся в меня и тут же открыл дверь со словами:

– Добро пожаловать, Петр Алексеевич.

Это скорее напрягало, чем было приятно. Благо, кроме этого он не сказал ничего и я спокойно прошел внутрь. Тут все выглядело дорого и было негромко.

Дубовые панели, ковры, глушащие шаг, потолки в два человеческих роста; зал, в котором человек сорок по моей прикидке, и все они обернулись на меня, когда я вошел.

Я пошёл сквозь них, раскланиваясь, и приглядывался. У каждого, у всех до единого, было при себе по камню. Не как украшение, а одним предметом: у кого брошь, у кого кулон, у кого булавка в галстуке.

Белый жемчуг, оранжевый янтарь, синий аквамарин, красный рубин, жёлтый топаз. Зелёных камней я насчитал три, и владельцы их стояли в разных концах зала.

Знакомиться ко мне двинулась вся толпа сразу, и пошло как по писаному. Только вот представители изумрудной грани пока не спешили.

– Дольский, Эраст Поликарпович, – представился господин с топазовой булавкой, мягкий, ухоженный, с банкирским рукопожатием обеими ладонями. – Безмерно рад. Если вашей Лавке когда-нибудь понадобится кредитная линия, любые условия, без формальностей.

– Стахович! Илья Стахович, – пророкотал широкий человек с рубиновой печаткой, стискивая мне руку. – Заводы Стаховича, слыхали? Литьё, прокат. Понадобится металл, особые сплавы, что угодно, день и ночь для вас открыто!

– А я ведь ваш коллега, – доверительно сообщил сухонький старичок с янтарным кулоном. – Артефактная лавка на Мельничной, тридцать лет торгую. Как же я рад, что это оказались вы, голубчик. Я ведь к вам и заходил однажды, посмотреть, кто таков. Обращайтесь запросто, по-соседски.

И так далее, и так далее… Мне жали руку, мне предлагали кредит, металл, протекцию, ложу в опере и домашнего доктора. Люди, видевшие меня впервые в жизни, светились мне навстречу, как родному племяннику, приехавшему в гости.

[Милый, я понимаю, что ты и сам видишь. Но я скажу. Когда столько чужих людей разом тебя любят, проверь, на месте ли бумажник.]

Я улыбался, благодарил и держал спину. Враждебности я бы не испугался: это честная вещь, с ней понятно, как быть. А вот эта дружная, без единой фальшивой ноты сыгранная любезность настораживала меня всерьёз. Так встречают вещь, которая всем нужна.

В какой-то момент гул стих сам собой, и по тому, как он стих, я понял, что выходит хозяин.

Он был грузен. Тяжёлый, оплывший книзу человек за пятьдесят, с полным лицом и совершенно не подходящими к этому лицу глазами: маленькими, быстрыми, цепкими. Двигался он с ленцой большого зверя, которому некуда торопиться. В зажиме для галстука у него сидела крупная белая жемчужина.

– Граф Залесский, – шепнул мне под руку давешний старичок с янтарём. – Сильвестр Аркадьевич. Глава нашей Грани, род Перловых. Двенадцатый год бессменно.

Граф встал посреди зала, обвёл собравшихся взглядом и заговорил. Голос у него был под стать корпусу, низкий и плотный, и нёс через зал без всякого усилия.

– Друзья мои. Я не любитель речей, и вы это знаете. Скажу коротко. Века мы собираем то, что осталось от наших родов. Имена. Кровь. Память. И то, что дороже памяти. – Он выдержал паузу. – Жемчужная Грань вернулась к нам двести шестьдесят лет назад. Топазовая сто сорок один год. Третья, аквамариновая, нашедшаяся первой еще когда Империя не была Империей, обернулась бедой, о которой здесь знают все и не любит говорить никто. С тех пор мы стояли на месте, и многие из нас успели поверить, что новых не будет вовсе. Сегодня я счастлив сказать им: будут. Найдена четвёртая из шести, Изумрудная Грань, и не просто найдена, а пробуждена, привязана, жива! Прошу приветствовать: Пётр Алексеевич Воронов, Хозяин Грани Изумруда!

Зал зааплодировал, негромко и дружно. Я наклонил голову в одну сторону, потом в другую.

А сам считал. Ложе ведомы три Грани. Жемчужная и топазовая, живые, при Хозяевах в столице. Третья, аквамариновая, есть, если я правильно понял Гудимова, больше формально, то есть использовать ее силу ее Хозяин не может без самого артефакта.

При этом в тайнике под полом мастерской лежал перстень, изумрудная Грань, четвёртая, та самая, ради которой меня сегодня и чествовали. В жилетном кармане тикали часы, и рубин в их крышке был Гранью Яхонтовых, о которой в этом зале не знал никто.

А серебряный браслет с пустым треугольным гнездом, тот, что я когда-то нашёл и отдал Илье, скорее всего приходился оправой той самой Аквамариновой Грани.

Выходило, что у меня одного было, по сути, столько же этих артефактов, сколько у всей Ложи вместе взятой. И весь зал, аплодируя, об этом не подозревал.

Говорить дальше остался граф, и из его слов, между здравицами, проступило для меня то, чего я не успел спросить у троих. Почему за века такая сила людей не собрала свои Грани сама.

Ритуал поиска, которым я нашел перстень, оказывается, бил недалеко, в пределах города или около того, и искать им можно, получается, лишь возя живую Грань с места на место, из губернии в губернию.

При этом рода, владеющие Гранями Жемчуга и Топаза, как выразился граф с тяжёлой усмешкой, «не пришли к согласию относительно очерёдности».

В переводе с графского это значило, что Перловы скорее закопают серьги, чем дадут другим искать с их помощью своё. Так они и сидели многие годы: с ключами и без единой двери, которую согласились бы отпереть друг для друга. Часы к тому же скорее всего экранировали силу спавшей до недавнего времени Лавки.

Вот тебе и тайное общество, настолько погрязшее во внутренних распрях, что не смогло отыскать за столетия то, что я нашел в первые пару месяцев в этом мире. Когда аплодисменты сошли на нет, мне, по всем законам жанра, было предоставлено ответное слово. Я вышел на середину и взял паузу, дав залу разглядеть меня как следует.

– Господа. Я в вашем кругу человек новый и говорить буду как новый: коротко и по делу. Мне не нужно долго слушать вас, чтобы понять: к большому сожалению для всех, и меня в том числе, за многие годы в этом зале накопилось множество конфликтов. Старые обиды, новые деловые разногласия, семейные распри – все это невозможно куда-то деть и просто отмахнуться – я это понимаю тоже. Но, как я и сказал, среди вас я новый человек. И у меня нет никаких предпочтений или, наоборот, антипатий. Если вам понадобятся мои услуги – приходите ко мне, если захотите что-то предложить мне, как деловому партнеру – приходите тем более. Насколько я успел понять, Хозяева Граней в вашей Ложе – далеко не последние люди. – По залу прошёл короткий смешок, и я переждал его. – Так давайте сделаем так, чтобы Ложа Грани в прекрасном городе Грозове, в котором, так уж получилось, появился новый Хозяин Изумрудной Грани, начала постепенно избавляться от всех противоречий, чему я постараюсь всячески способствовать. – Это был пряник, но, пожалуй, стоило показать и кнут. – Но хочу вас предупредить. Мое обещание радушия не означает, что это радушие будет сохраняться несмотря ни на что. И, если что, я буду полностью готов начать уже собственный конфликт с тем, кто посчитает, что моя молодость и неопытность могут стать причиной относиться ко мне несерьезно.

Секунду зал молчал. Потом захлопали, и захлопали уже не вежливо, а всерьёз. Правда, многие из них в этот момент скорее всего посмеивались над наивностью молодого парня, посмевшего так нагло говорить подобные вещи в лица акулам Грозова. Что же, посмотрим.

[Аплодируют. А мне почему-то захотелось пересчитать ложки.]

Да, Лад. Прекрасно тебя понимаю.

Официальная часть растворилась в фуршете, и общие любезности тут же начали отвердевать в конкретные дела. За год Лавка нажила в городе имя, и публика, как выяснилось, шла на вечер с готовым домашним заданием: справки обо мне навели все.

– У меня от деда шкатулка с секретом, никто вскрыть не берётся…

– Партия охранных контуров для конторы, двадцать штук, сроки не горят…

– У нас в имении орга́н, представьте, с тысяча сотых…

Я раздавал обещания посмотреть, записывал имена и чувствовал, как вокруг меня за один вечер нарастает сеть, какой иной мастер не наживает за десять лет. Каждая нитка этой сети была одновременно заказом и поводком, и я старался брать нитки так, чтобы заказов выходило больше, чем поводков.

Сквозь толпу ко мне пробилась пожилая дама с изумрудной брошью у горла, маленькая, прямая, с молодыми тёмными глазами.

– Верещагина, Аделаида Кирилловна, – сказала она и взяла меня за руку обеими руками, по-родственному. – Род Смарагдовых, голубчик, наш с вами род! Дайте-ка я на вас посмотрю. – Посмотрела, и глаза у неё заблестели. – Сорок лет я в Ложе. Сорок лет наш род ходит на эти вечера смотреть, как чествуют чужие находки. Я уж не чаяла дожить. Спасибо, что нашлись, Пётр Алексеевич. Вы кушайте, тут стерлядь хороша, и держитесь меня: я вам про всякого здесь расскажу такое, чего вам сам про себя не расскажет никто.

Она просидела при мне с полчаса, и щебет её стоил иного досье.

– Вон тот, с аквамарином, это Лапин, он Дольскому должен столько, что здоровается с ним раньше, чем тот войдёт. А эти две дамы в жемчугах друг с другом восемь лет не разговаривают, обе из-за места в правлении, и обе на него так и не сели… Кушайте, кушайте, я вам не мешаю.

Я кушал, слушал и мотал на ус.

Второй изумруд представляться не подошёл. Он стоял поодаль, у колонны: сухой господин лет пятидесяти, носил перстень с зелёным камнем на правой руке, бокал держал в левой, и смотрел на меня поверх него долгим, нехорошим взглядом. Когда нас случайно свело у стола, он слегка поклонился и отошёл к своей колонне.

– Это Тенишев, Олег Глебович, не обращайте внимания, голубчик, – шепнула Верещагина, проследив мой взгляд. – Он большой сторонник одного из Старейшин, так что вы ему как кость поперек горла. Но не переживайте, он безобидный. А вон там…

К концу вечера я знал Грозовскую Грань едва ли не лучше, чем иной её член. И чем яснее становилась картина, тем меньше она мне нравилась: слишком многим я тут был нужен и слишком по-разному.

Гости начали разъезжаться, когда ко мне неслышно подошёл распорядитель.

– Его сиятельство просит вас задержаться, – сказал он вполголоса. – На два слова.

Два слова граф говорил в отдельном кабинете, при коньяке, к которому сам не притронулся. Залесский усадил меня в кресло напротив, сел сам, и кресло под ним основательно охнуло.

– Говорить буду прямо, Пётр Алексеевич, без светской пудры, вы человек дела и я человек дела. – Он сцепил пальцы на животе. – Сегодня вам надавали просьб и обещаний на год вперёд. Я хочу, чтобы моё дело вы сделали первым.

– У очереди, Сильвестр Аркадьевич, есть начало, – сказал я. – И в начале её стоят те, кто обратился раньше. Чем вы намерены брать: чином или ценой?

Граф усмехнулся одними глазами.

– Ценой. И цена моя такая, какой вам никто здесь не даст. – Он подался вперёд, и кресло охнуло снова. – К вам поедут знакомиться столичные Старейшины Грани Изумруда. Собственно, они уже поехали, так как о перстне им уже сообщили. И вы пойдете на эту встречу слепым: вы не знаете ничего о них. А я знаю. Сделайте моё дело первым, и перед их приездом вы будете знать о них всё, что знаю я: чего ждать, чего опасаться и о чём они вам не скажут ни при каких обстоятельствах.

Вот, значит, как. У сегодняшнего радушия имелось дно, и хозяин дома только что, не торгуясь, показал мне его краешек: сам факт, что о Старейшинах надо знать, «чего опасаться», стоил всех вечерних улыбок.

– Хорошо, согласен, – ответил я. – Что за дело?

– Не здесь. – Граф поднялся, давая понять, что разговор окончен. – Приезжайте ко мне в поместье. Скажем, через три дня, я пришлю адрес и подорожную. И вот ещё что, Пётр Алексеевич. – Он посмотрел на меня своими маленькими цепкими глазами, и взгляд этот был уже без всякой усмешки. – Дело может оказаться опасным. Подготовьтесь как следует. И я говорю это не для красного словца.

Глава 21

Предупреждение графа я принял всерьёз: человек с такими глазами не пугает для удовольствия. И утром я уже сидел в кабинете у Жарова.

– Мне нужно оружие, Марк. И защита. Еду на несколько дней за город по одному частному делу. Сам не знаю, чем оно обернется.

– За город, значит. По частному делу. И дело такое, что просишь у МОЛОТа оружие. – Жаров побарабанил пальцами по столу. – Рассказать, конечно, не можешь.

– Дело чужое. Чужих дел не пересказываю.

– Угу. – Он встал, отпер железный шкаф в углу и принялся выкладывать на стол. – Как консультанту, я могу выдать, но под расписку, с возвратом. И ещё, если из этого придётся стрелять по людям, я хочу узнать об этом от тебя, а не из сводки. Договорились?

– Договорились.

Он мне доверял, а потому лишних вопросов не последовало. Знал, что я не стану использовать оружие из-за пустяка или нарочно кому-то вредить.

На стол легли две вещи. Первая походила на короткий тяжёлый пистолет, только без ствольного отверстия: вместо него тускло светилась линза.

– Манапистолет. Бьёт сгустком чистой маны. По человеку это как оглоблей поперёк груди: сшибает, глушит, кость, может, сломает, но не более. Заряд на двенадцать выстрелов. После разрядки магазин восстанавливает ману сам за несколько часов, но запасных магазинов я тебе не дам. Взводится вот так. – Жаров показал, я повторил. Рукоять легла в ладонь непривычно: за восемьдесят без малого лет жизни оружия я в руках почти не держал. – Вторая вещь.

Вторая вещь была свёрнута в рулон и на вид походила на стёганый жилет из тонкой серой ткани.

– Поддоспешник. Надевается под сорочку, на голое тело. Магический удар держит до известного предела, – он указал на цифры, написанные сзади поддоспешника. – Предел проверять не советую.

– Мне нужно два, – попросил я. – Со мной едет помощник.

– Не наглей, Петр. – Жаров посмотрел на меня спокойно. – И так тебе даю то, что только детективы МОЛОТа и частные охранники князей носят. Остальное докупай у частников. И вот ещё. Рекомендую пристрелять пистолет где-нибудь за городом. Оружие, которое осваивают на месте, опаснее для хозяина, чем для цели.

– Дельный совет, спасибо, учту.

За эти два дня я успел съездить на стрельбище три раза. Стрелял по мешкам с песком и по мишеням, пока сгустки не стали ложиться туда, куда я смотрю, привыкал к жилету, который поначалу давил под мышками. Сёме я тем временем купил у частного оружейника защиту потяжелее. Найти кованые пластины на кожаной основе, его размера само по себе было той еще задачей, и к ней взяли артефактные перчатки: толстые, со вшитыми в тыльную сторону пластинками, дающие хвату столько силы, что в первой пробе Сёма смял дверную ручку в Лавке, как хлебный мякиш. Хотя мне кажется, что она поддалась. Ведь обычно её ничем не пробьёшь.

– Виноват, – сказал он тогда, разглядывая ручку.

– Ничего. Зато примерно понятно, что будет с тем, кого ты в них возьмёшь, – отозвался я.

[Не переживай, Семушка, я починю.]

Вечером перед выездом мы собирались в зале. Ася переносила вниз свои склянки и перебирала их в саквояже по одной ей понятному порядку. Сёма сидел на ящике и мял новые перчатки, разрабатывая кожу. Кот Хоня ходил по залу кругами, отчего половицы чуть поскрипывали, и заглядывал в каждый собранный тюк.

– Чует, – сказал Сёма с уважением. – Что не на ярмарку едем, чует.

– На ярмарку, – отозвалась Ася, не поднимая головы от саквояжа. – Только призы там кусаются. Сёма, если что, кота можно кидать в противника.

– Кота, Ась, кидать не надо, он сам на кого хочешь кинется.

– Вот и я говорю: самостоятельный снаряд, мечта артиллериста!

Я слушал их и проверял своё: часы во внутреннем кармане, перстень на пальце, камертон, инструмент в плоском несессере, манапистолет в кобуре под пальто. Жилет уже сидел на теле под сорочкой.

[Ничего не говори. Я знаю, что вы справитесь. Просто привези мне всех обратно, слышишь? В том же количестве и примерно в той же комплектности.]

– Слышу, – сказал я. – Постараемся даже без царапин.

[Без царапин не бывает. Бывает без похорон. На это и уговор.]

Выехали мы затемно, наняв на весь день крытую повозку с молчаливым извозчиком. Полсотни вёрст зимнего тракта это полдня пути: сначала пригороды, потом голые поля с перелесками, потом лес встал по обеим сторонам сплошной стеной, и дорога пошла просекой, почти полностью белой.

Кот лежал в ногах и грел всех четверых по очереди. К полудню лес расступился, и за ним, у самой опушки, открылось поместье: тяжёлый каменный дом, ограда, ворота с гербом.

Граф встретил нас на крыльце, и я не сразу узнал в нём давешнего клубного хозяина. От той ленивой барственности осталась одна комплекция: передо мной стоял сухо-деловой человек в тёплой рабочей тужурке, и поздоровался он со мной так, как здороваются с приглашённым мастером, без чинов и без фуршетного мёда.

– Доехали, хорошо. Это ваши люди? – Он окинул взглядом Асю, Сёму и кота, на Хоне взгляд задержался, но вопросов граф задавать не стал. – Тоже хорошо. Идёмте, время нынче дорого.

Повёл он нас не к дому, а в обход, через парк, по тропе, протоптанной в снегу одной парой ног. Тропа упёрлась в строение, которое я сперва принял за сторожку: каменный домик в одно крошечное окно, дверь железная. Но ещё шагов за десять почувствовал благодаря перстню: на домике лежала защита, многослойная, какой не всякий банк удостоит своё хранилище.

Граф достал из тужурки ключ, большой, размером с хорошее зубило, и отпер дверь. За ней была винтовая лестница, штопором уходившая в землю, в темноту, и из нее тянуло ровным мёртвым холодом.

Спускались мы долго. Граф шёл первым с фонарём, ступени отзывались под ногами глухо, и по моему счёту мы ушли метров на двадцать вглубь, когда лестница кончилась коротким коридором. Коридор упирался в дверь. Дверь была бронированная, со штурвальным запором, как на корабле.

[Двадцать метров камня над головой и одна дверь. Мне это место уже не нравится, милый.]

Я кивнул, зная, что Лавка поймет этот жест.

У двери граф остановился и повернулся к нам с фонарём в руке. Свет снизу делал его тяжёлое лицо ещё тяжелее.

– Прежде чем я её открою, есть одно условие. Что бы вы там ни увидели, об этом не узнает никто и никогда. Ни власти, ни Ложа, ни ваши близкие. Нарушите слово, и наша сделка мертва: никаких сведений о Старейшинах вы не получите, а получите в моём лице врага. Это касается всех четверых. – Он покосился на кота и поправился: – Троих.

– Принято, – ответил я. – Теперь моё условие, Сильвестр Аркадьевич. Мы подписывались на работу, а не на самоубийство. Прежде чем эта дверь откроется, вы расскажете, что за ней. Всё и без украшений. Рисковать мы готовы, класть головы за ваши секреты нет. Не устроит рассказ, развернёмся и уедем, и я верну вам слово вместе с делом.

Граф посмотрел на меня, на Сёму, занявшего полкоридора, на Асю, которая ответила ему самым скучающим из своих взглядов. И кивнул.

– Справедливо. Рассказ будет недлинный, но начать придётся издалека. – Он поставил фонарь на пол, и тени по стенам выросли до потолка. – Мой отец активно спонсировал и армию, и ученую сферу. Четверть века назад он вошёл в один казённый проект на стыке этих двух граней. Проект назывался «Стальной Клык». Боевые псы со вживлёнными артефактами. Сила, скорость, выносливость, живучесть. Всё то, на что у обычной собаки не хватает тела. Замысел был по-своему гуманный: пусть в пекло первым идёт зверь, а не солдат.

– И проект упёрся в стену, раз я про подобное ничего не слышал? – догадался я.

– Упёрся. – Граф невесело усмехнулся. – В предел вживления. До известного порога организм артефакты терпит. За порогом начинается распад: мышцы, нервы, всё сыплется. Сколько ни бились, порог не сдвинулся. Боевой единицы не вышло, казна закрыла дело. А отец закрыть не смог. Он перевёз часть работы сюда, под поместье, нанял нескольких человек из проекта и продолжил частным порядком. Здесь лаборатория. Он вёл её до самой смерти, умер в своей постели, от старости, три года назад.

– А собаки? – спросил Сёма из-за моей спины. Голос у него был нехороший.

– Собак, принимая наследство, я велел осмотреть. То, что я увидел… – Граф впервые за разговор подбирал слова. – Это были уже не собаки, молодой человек. Это были мучения на четырёх ногах. Я распорядился прекратить их страдания, всех до одной. Людей распустил с подпиской о молчании, лабораторию законсервировал. Но полгода назад, при консервации уже второй очереди, рабочие вскрыли потайную камеру, о которой не знал даже я. Кто-то из ученых держал там один экземпляр отдельно. Образец номер сорок семь.

Он помолчал. Потом продолжил:

– Сорок седьмой выжил там, где легли все. Принял полный курс вживлений, набрал расчётную силу. Цель проекта, достигнутая полностью. С одной поправкой: он безумен. Не зол, не одичал, а именно безумен, необратимо. Рабочих, которые его выпустили, он подрал так, что смотреть было жутко, но благо все выжили. Комплекс заперли. С тех пор он там один. Есть ему не нужно, артефакты питают его сами. Полгода я ищу человека, способного с ним справиться, но не нахожу никого подходящего.

– Справиться, – повторил я. – Уточним терминологию. Убить?

– Отключить. – Граф выделил слово. – Он, Пётр Алексеевич, давно уже наполовину артефакт, и в нём заложена штатная система отключения. Усыпить, остановить, как останавливают механизм. Не убивая.

– Зачем?

Вопрос повис в холодном воздухе. Граф поднял фонарь, и тени съёжились обратно.

– Затем, что живой работающий образец это доказательство, что проект не был безнадёжен. Безумие можно изучить и снять, стабильность докрутить. С таким доказательством работы отца можно предъявить военному ведомству как успех, а не как преступление, и возобновить проект.

– Любопытно выходит, Сильвестр Аркадьевич, – сказал я. – Собак вы добили из человеколюбия. Но этого зверя, безумного и мучающегося не меньше тех, велите сохранить, чтобы проект, который их всех погубил, можно было однажды продолжить. Если вы и вправду не хотите его продолжения, отчего не избавить от мучений и сорок седьмого? Было бы и милосерднее, и проще: на мёртвого зверя нашёлся бы исполнитель в первый же месяц.

Граф выдержал мой взгляд не моргнув.

– Оттого, что сохранить образец не значит снова мучить. Он не страдает в обычном смысле: его рассудка больше нет. А если его изучить, то и возобновленные эксперименты уже перестанут быть такими негуманными, ведь все будет куда проще и для людей, и для животных. Я не учёный и не палач, Пётр Алексеевич. Я наследник, разбирающий завалы, и разбираю их теми средствами, какие есть.

Сказано было гладко, и в свою пользу он, возможно, даже верил искренне. Только гуманизмом тут не пахло: пахло собственной шкурой, добротно выделанной и очень дорогой её хозяину.