Текст книги "Иприт"
Автор книги: Виктор Шкловский
Соавторы: Всеволод Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
– Известно ли господину министру внутренних дел, – говорил в это время в парламенте пламенный оратор, – что в главной каторжной тюрьме, с нарушением акта о неприкосновенности личности, содержится уже три недели недопрошенный медведь? Известно ли господину министру, что по неопровержимым данным этот медведь родился в районе Архангельска в период английской оккупации и поэтому может считаться английским гражданином? Известно ли также, что медведь вообще существо бессловесное и поэтому не может быть обвинен в пропаганде? – Оратор сел.
Небольшая комната заседания парламента была набита до отказа.
Все места были заняты, человек сто депутатов стояло в проходе. Очевидно, был большой день.
Министр вежливо ответил, что он даст ответ через две недели…
– Казнь назначена на сегодня, – закричал кто-то с мест для публики…
В этот момент слово попросил один из крупнейших представителей консервативной партии.
– Известно ли господину министру, – начал он, – что упомянутый уже предыдущим оратором почетный медведь по имени Рокамболь является не только английским гражданином, но и тайным благотворителем и что им внесено 3 000 000 фунтов стерлингов в английский банк на предмет переоборудования зоологического сада. Общественное мнение мира взволновано. В Америке состоялись уже митинги протеста… Морган недоволен. Форд взволнован, и небеса могут отомстить нам…
Но покинем парламент, нам нужно спешить. Сейчас проснется Рокамболь, и мы не увидим твердости нашего героя в его последние минуты.
Бежимте со мной бегом, читатель…
Вы спрашиваете, что это наклеено на всех стенах? Это плакаты с портретами печального Рокамболя в цепях с надписью: «Мы требуем правосудия!»
Бежим.
Из-за стены тюрьмы уже слышен звон колокола… Значит, казнь сейчас…
Прокурор, палач, два тюремщика и священник вошли в камеру медведя.
– Идемте, сэр, – сказал прокурор тихим голосом, – правосудие должно совершиться.
Рокамболь вздрогнул и проснулся. С трудом поднялся он на четвереньки и, влача кандалы, тяжело пошел…
О, бесконечная лестница ожидания смерти!..
К маленьким окошкам дверей одиночных камер всюду прижимались арестанты, следя за последним путем своего товарища.
Колокол звонил беспрестанно.
Но вот и комната казни.
Распределительная доска на стене, странное медное кресло и медный колпак сверху.
Тюремщики бросились на Рокамболя, тот отстранил их и сам сел в кресло.
– Сэр, – простонал священник, – не желаете ли вы исповедью облегчить свою душу?
Рокамболь отрицательно покачал головой.
– Мерзавцы, – кричал Хольтен в кабинете главного представителя одного газетного треста – Бульмера, – мерзавцы! Деньги берете, а помилования нет! Сволочи! Я скуплю ваши акции и выгоню вас всех в шею.
– Не волнуйтесь, господин негр, – вежливо отвечал маленький, черноволосый и плюгавый человек в черепаховых очках и с тремя самопишущими перьями в кармане пиджака, – не волнуйтесь, мы нажали все кнопки в парламенте, взволновали всю Англию, арендовали специально на две недели три радиостанции, организовали общественное мнение Америки, удвоили свой тираж, привлекли на свою сторону шотландцев… я не знаю, чего еще можно добиться за два миллиона? Если медведь будет освобожден, мы пустим тогда зеленую ракету, если его казнят, мы пустим две красных и устроим ему пышные похороны…
– Похороны, – зарычал негр, – похороны, я закопаю тебя с ним в одну могилу!.. – И Хольтен сжал горло журналиста своими сухими мускулистыми руками.
– Отпустите мое горло, – написал Бульмер самопишущим пером на манжете душащей его руки негра, – я придумал.
Хольтен опустил от изумления руки.
– Виндзорский дворец, – сказал Бульмер, беря в руки телефонную трубку, – сэра Гельмсфорда к телефону, спрашивает Бульмер… А, это вы, граф. Послушайте, если вы не желаете, чтобы я раздул ваш бракоразводный процесс, и не желаете читать каждое утро подробное сообщение о некоторых ваших привычках, то добейтесь немедленно у короля помилования медведя, срок – пятнадцать минут, дорогой граф… Да, да, позвоните сами. Мне понравился ваш темперамент, негр, – сказал Бульмер, кладя трубку и откидываясь на спинку кресла, – для вас я пожертвовал сенсацией, – это будет стоить еще триста тысяч лично мне.
– Хорошо, вы получите чек на понедельник в случае удачи, – холодно ответил Хольтен…
– Все исправно, – сказал механик, включая рубильник, чтобы проверить проводку доски.
Синие искры завыли между контактами.
В воздухе запахло озоном.
Рокамболь сидел с ногами в кресле. Медный колпак уже покрывал его лоб. Медведь дышал тяжело и порывисто.
В это время над городом взвилась зеленая ракета.
– Слушаю, – сказал прокурор, подходя к телефону.
– Остановите казнь, – раздался голос, – Рокамболь помилован. Король желает его видеть.
– Ура! – вскричал один из тюремщиков и упал в обморок.
– Разрешите вас снять в этом положении, дорогой сэр, – попросил механик, подходя к Рокамболю с фотографическим аппаратом и щелкая затвором. – Спасибо, моя семья благодарна вам за вашу любезность, сэр… Этот снимок будет хорошо оплачен.
Я никогда не был на приемах у королей.
Видел издали одного короля, и то румынского.
Вот почему я не могу подробно описать, как вымытый и надушенный Рокамболь был принят королем Англии.
Мне известно только, что Рокамболь вел себя с полным достоинством и самообладанием.
Из Виндзорского замка, в закрытом автомобиле медведь был отвезен в Лондон. Во избежание стечения толпы шторы у автомобиля были спущены.
Автомобиль домчался до одного из лучших кварталов города – сада, находящегося в окрестностях Лондона и остановился у белоснежного коттеджа.
Хольтен выбежал навстречу Рокамболю.
Друзья обнялись и долго плакали друг у друга на плече. Только глубокой ночью заснул Рокамболь в своей комнате перед камином.
Портрет Словохотова, написанный во весь рост, украшал стену спальни.
Медведь спал тревожно, стонал, просыпался, подходил к портрету и нюхал Пашкины ноги на полотне.
К утру низ портрета был слизан.
ГЛАВА 34
Наполненная БЕГСТВАМИ. Да как же иначе быть, ведь все время продолжается война. Но кроме бегств там есть и КЕДРОВЫЕ ЛЕСА
В стол находок города Ипатьевска явилась миловидная киргизка.
– Я ищу мужа, – сказала она.
– Его имя и приметы, – бесстрастно спросил чиновник.
– Он белокур…
Ее прервали.
– Разве он не исполняет декрета об обязательном бритье?
– Простите, он был белокур.
– Такая примета отпадает сама собой. Дальше. Его имя?
– Он… Ахмет Доктаев, – выпалила она залпом.
Стоявший у соседнего окошечка горбатый китаец и человек с остатками рыжей огненной растительности на голове переглянулись. Взгляд этот не был взглядом догадки, скорее всего – взаимной симпатии, тяготения по охоте. Так охотники на тигров… Впрочем, извините, ни один из нас не видал охотников на тигров.
– Так. Ахмет Доктаев. Дальше.
– Он любит гребенки…
– Странно.
– Да, он коллекционер гребенок… и очень любит женщин. Он изменял мне, по крайней мере…
– Простите, гражданка, мы не уполномочены вмешиваться в вашу семейную жизнь. Дальше.
– От губ до конца подбородка идет шрам.
– А, вот это примета…
Китаец взволнованно отошел и проговорил про себя:
– Кюрре…
А рыжий человек, в котором нам необходимо узнать водолива Евгения Сарнова, перебил его шепот своим:
– Словохотов. Любит женщин, шрам и белокур… Словохотов.
Чиновник сказал киргизке:
– Зайдите завтра и все сведения получите.
Китаец думал: «Напрасно я тогда упустил киргизку из вида. Он, по-видимому, вернулся в аул».
Водолив, почесывая рыжую голову: «Следы заметает, дескать, пропал, а сам в ауле кумыс пьет».
И результат таковых размышлений:
Жаркий день осени. Рельсы словно растапливаются от проносящихся по ним поездов, наполненных солдатами. Стальные ласточки самолетов оберегают небо от набегов.
По пыльной заброшенной тропинке едет верхом заплаканная женщина. Позади ее, верстах в двух, с двумя ищейками крадутся китаец и водолив. Огорченные соперничеством погони, они почти не разговаривают друг с другом. Ищейки забегают вперед, кувыркаются, сгоняют сусликов и бесцельно лают в степь. Наконец белые пятна аула блеснули далеко на склоне горы. Всадники пришпоривают лошадей. Наконец-то Пашка Словохотов будет в руках водолива. Наконец-то бог Рек будет в руках Син-Бинь-У. Но внезапно из-за холма выскакивают три автомобиля. Маузер сверкнул на усталом солнце.
– Ни с места!
И нескладно скроенное лицо немецкого колониста нависло угрюмо над маузером. Их тесно окружили. Ищейки же продолжали бежать вперед с короткими взлаиваниями. Скоро они скрылись из вида.
– Ваши мандаты! – проговорил китаец.
– Мы за вами давно следим. Вы все около наших селений бродите. Табуны выслеживаете по ночам, и лошади такие же.
– Лошадей мы только что купили. Граждане, пропустите, мы выслеживаем важного преступника.
Из автомобилей раздался крик:
– Не слушай, Гольц, конокрадов! Они наговорят…
– Бей их, Гольц!
И уверенный немецкий кулак опустился на голову китайца. Син-Бинь-У кубарем скатился с лошади. Вслед за ним упал водолив.
– Убью! – закричал он.
Били немцы основательно, так же, как строят свои скирды. Водолив со слезами завопил:
– Пощадите!
Немцы, как известно, от сытой жизни приобрели некоторую сентиментальность. Здесь же она помогла им перевести дух. Они вытерли опрятными платками кулаки от нечистой крови конокрадов.
– Одну лошадь мы у вас возьмем, а другая очень заметная. Еще по ней и нас возьмут за конокрадов. Мы вас к хвосту привяжем и пустим, пускай она придет к своему хозяину с подарком.
Их связали рядом за ноги и притянули к хвосту. Большой белый конь лягнул и поскакал по тропе.
– Хорошо бежит, – сказали колонисты, глядя ему вслед.
– Да, бежит недурно, – еще раз оглядываясь с автомобилей, заключили они.
Мы забыли прибавить, что на всех встретившихся и сражавшихся были противогазовые одежды, несколько затруднявшие движения. Они затрудняли драку немцам, они задержали несколько смерть двум путешественникам, привязанным к хвосту белой лошади. Оправившись от встряски по щебню тропинки, водолив приподнял голову и проговорил:
– Син-Бинь-У, потеснитесь.
Китаец упал на свой противогаз и катился, словно на салазках.
– Вы тоже имей!.. Свой лежи!..
И водолив не замедлил последовать его совету.
– Только бы не вздумала она по камушкам поскакать, – сказал он, задумчиво глядя в хвост лошади. – Вы не думаете, Син-Бинь-У, о хорошей узде на это животное?
– Э, – меланхолически протянул китаец, стукаясь носом в пыль, – все равно помирать… узда без узда.
– А все-таки я предпочел бы управлять своей смертью. Ой!
– Не пугай, Сао, лошадь… понесет…
– У меня шип в нос попал.
– Терпила!
Только что водолив хотел вывести заключение, что Христос был не еврей, а судя по терпению его – китаец, длинный женский визг послышался впереди их.
Лошадь шарахнулась в сторону. Это подле своей тележки кричала молочница, испугавшись странных всадников. Повернувшись, белый конь мотнул их, как котенок мотает привязанную к его хвосту бумажку, и ударил о колесо тележки. В этом-то и заключалось счастье путешественников.
Водолив схватился сначала за колесо, а затем перевалился внутрь тележки, без зависти втянув туда и китайца.
Молочница с воплями сопровождала скачку своей тележки, а водолив бормотал:
– Кабы да хвост подлиннее и запах бы от него послабже, да можно было во время скачки распить бидончик молочка…
Конь шел медленнее, он, по-видимому, проголодался и скоро свернул в сторону. Он, лениво лягаясь, жевал сухую траву, а путешественники никак не могли придумать, как бы им освободить свои руки, туго стянутые выше кистей.
Вдруг конь захрапел. Острая морда волка показалась из-за холма. Конь понес, и тысячи самых мелких, как песок, и крупных, как баржа, ругательств густым слоем наполнили пустыню. За первым волком появились еще.
«Видно, газы не так-то уж легко убивали хищников», – так бы мог подумать водолив, если бы мозг его имел время думать.
Мозг его, слабо прикрытый тонкой покрышкой, тщетно бился о бидоны, пытаясь вопреки воле своего хозяина выскочить. Вдруг пальцы водолива нащупали в жилетном кармане что-то четырехугольное. Это был нож бритвы «жиллет», употребляемый им для очинки ногтей и карандашей. Он с трудом вытащил его и перерезал свои путы, освобожденный хвост лошади водопадом взметнулся кверху. Тележка остановилась, а волки кинулись на лошадь.
– Теперь осмотрим пространство, – проговорил водолив, подымая на ноги китайца.
– Делево ползла, – указал китаец на волков. – Нас кушай, когда конь скушай.
И они залезли на дерево.
ГЛАВА 35
О НЕОЖИДАННОЙ ВСТРЕЧЕ
Водолив и китаец ползли по вершинам деревьев. Волки, быстро проголодавшиеся, с воем мчались внизу. Через просветы листьев можно было разглядеть только их желтые блестящие клыки, похожие на окурки папирос.
Со стороны Ипатьевска слышались глухие взрывы.
– Должно быть, погиб Ипатьевск, – нехотя проговорил водолив, подгибая под себя сук, дабы перепрыгнуть на другой.
Китаец ответил с такой же тоской:
– Та-а…
И дальнейший путь они продолжали молча.
Вдруг сучья на соседнем дереве затрещали, и дерево словно обрушилось.
– Выше подымайся, – закричал водолив, взглянув вниз. – Газы. Снаряд.
И они быстро вскарабкались вверх.
Вой волков обрывался на полноте.
Листья деревьев внизу свертывались и опадали на землю. Трава разлагалась на глазах.
Тишина, как в дупле, охватила весь горный лес.
Может быть, вторая случайная газовая бомба могла окончить их жизнь так же спокойно, как она окончила волчью. И они продолжали путь по-прежнему.
Изредка они видели в небе голубые самолеты, но затем и этот мир отошел в сторону, и только одна листва шелестела у них среди пальцев, да смола окрасила в черно-коричневый цвет их ладони. Они быстро научились управлять своими телами. Ветви словно плелись под ними. Спали они, свивая гнезда среди дубов, а питались желудями. Но вот стали попадаться просеки. Затем пошел кедровый лес. Запах мощных великанов кружил им головы. Им казалось, что трудно победить такие махины.
А внизу заманчиво блестели желтые песочные тропинки, по которым изредка пробегала лисица или шарашился неумело медведь. Однажды водолив подстрелил из револьвера козулю, и они слезли вниз.
– А далеко мы умахали, должно быть, Син-Бинь-У?
– Та-а…
– Здесь, поди, ни войны, ни людей…
– Та-а…
– Здесь мы с тобой Робинзонами заживем. Наберем сейчас на всю зиму кедровых орехов, груздей насолим и начнем варить самогон.
– Та-а…
– Если разбить тут палаточку на манер лесных подвижников и отдохнуть годика два…
Вдали мягко шелестел песок. «Это, наверное, волна лесного озера лениво билась в берег», – так подумал водолив.
Но из-за поворота на просеку выскочил автомобиль, и человек с маузером в руке крикнул им:
– Велосипедиста со шрамом на подбородке не видали?
Китаец подпрыгнул к нему.
– Как ты сказал?.. А…
Водолив ошеломленно глядел на пустое сиденье машины: там лежала связка летучих мышей, издали похожая на связки винных ягод.
– Едят? – спросил он с опаской. – Уже едят.
Человек с маузером нехотя ответил:
– Это так… случайно, подвернулись, с нашей фабрики. Вы не беспокойтесь, они теперь спят. Так не видали такого?
– Кюрре? – спросил китаец.
– Словохотов? – воскликнул водолив.
Комиссар Лапушкин ответил, указывая на автомобиль подъезжавших монахинь:
– А по-моему, просто дезертир от них. Однако как похитившего казенный самолет имею полное право арестовать и доставить по принадлежности.
Китаец и водолив влезли в автомобиль монахинь, и поездка продолжалась дальше.
Не будем описывать их дальнейших похождений в этой поездке, но скажем кратко: о велосипедисте со шрамом на подбородке не было слышно.
Если люди едят хлеб, даже белке стыдно питаться орехами.
Тем паче представителю великой китайской республики.
А чтоб есть хлеб, надо его зарабатывать. Это вам подтвердит и кодекс законов о труде, если вы мне не верите.
Китаец Син-Бинь-У, памятуя декрет об обязательном бритье, открыл парикмахерскую в кедровом лесу, в плантациях, где собирали орехи, необходимые для приготовления поглотителей газов.
Еще опыт войны 1914–1918 годов показал, что лучшей защитой от газов оказались маски с угольными респираторами, предложенные Н. Д. Зелинским. В таких масках вдыхаемый воздух проходит через несколько слоев угля.
Уголь этот приготовляется особым способом для придания ему большей «активности».
Опыт показал, что лучшим углем являются продукты обугливания крепких пород и обугленная скорлупа кокосового ореха. К концу войны североамериканское правительство принимало ряд мер для получения драгоценного кокосового сырья. Было организовано даже общество, занимающееся пропагандой широкого потребления кокосовых орехов.
Немцы пользовались для своих респираторов простым древесным углем обычных пород, но их маски часто поэтому оказывались неудовлетворительными. Не имея своих кокосовых плантаций, СССР произвел опыты использования безграничных запасов сибирского кедрового ореха, скорлупа которого, как оказалось, дает весьма ценный уголь.
Одновременно с этим добывалось кедровое масло высокого качества. Вот чем объясняется то оживление, которое так поразило наших друзей в глухой тайге, в новом центре кедрового промысла.
В поселок рабочих, собирающих кедровые орехи, однажды въехал велосипедист. Он весь был в болотной глине, облепленный мухами и страшно истощавший.
Дежурному милиционеру не было дела до его истощения, он обратил внимание на его густую белокурую растительность.
– Пожалуйте бриться, – указал он рукой на парикмахерскую.
Оборванец вяло бросил велосипед. Он сел в кресло, и парикмахер, который теперь не употреблял вопросов – «побрить? постричь?», налил кипятку в чашечку. Оборванец вздрогнул, увидав в зеркале лицо – парикмахера. Но было поздно. Бритва уже коснулась его намыленной шеи.
В это время дверь отворилась, и вошел приятель парикмахера, водолив Сарнов. В руке у него блестел револьвер. Лениво поздоровавшись, он спросил:
– Не знаешь ли мастера хорошего по ружейной части, что-то очень машинка моя отдает?
– Сейчас, – ответил китаец, – побрею.
– Ну, брей, а я посижу пока, подожду…
ГЛАВА 36
О любви человека, душа которого ранена, и О НОВОЙ БИТВЕ НАД НОВОЙ ЗЕМЛЕЙ. В конце главы Наташа, несмотря ни на что, выполняет данное ей приказание
Полярное лето уже кончилось. Синие пятна незабудок на фоне шиферных скал казались кусками неба, просвечивающими сквозь тучи.
– Аэроплан, – доложил самоед, подходя к Нетлоху, гуляющему с Наташей.
– Хорошо, – ответил Нетлох, – скажите всем, чтобы приготовили ружья, – и, обратясь к Наташе, прибавил: – Друг мой, вы знаете ли, что это конец?
– Конец?
– Да, конец, по крайней мере, нашей части; англичане не станут возвращаться напрасно. Очевидно, они обезопасили себя и от наших газов и от наших лучей. Не надо нервничать. Мы будем еще драться. А Советский Союз имеет и без нас источник азота. Его приготовляют в Донбассе и в Кузнецком районе, и около Ипатьевска. Даже нашу задачу регулирования теплого течения решат и без нас… Нам остается только драться как можно дольше и как можно лучше.
– Я люблю вас, – произнесла Наташа неожиданно для самой себя.
– Я знаю, Наташа, но не надо об этом говорить. Я никого не люблю. В детстве меня ранила вещь, на которую я не должен был бы обращать внимание: тайна рождения. Как рассказать вам, русской, здесь, на Новой Земле, и перед смертью, что я бежал от жизни потому, что мой отец оказался не моим отцом и даже друг моего отца оказался не моим отцом… Но всего я не могу сказать даже тебе. Я англичанин, Наташа, и во мне сильна гордость расы. А сейчас я ношу глупое имя. Моя странная фамилия, это прочтенная сзади наперед фамилия моего действительного отца. Я бросил родину, лабораторию и бежал в Россию – в другой свет. Я забился сюда к полюсу, к моржам, отрезал себя от мира и нашел здесь новое дело и новое мировоззрение. Разумом я понимаю, что моя обида ничтожна, что я должен забыть ее. но гордость расы в моей крови… Быть мулатом для меня позорно… Называйте сейчас меня Робертом, Наташа.
– При чем тут любовь, Нетлох?
– Я ранен женщиной, я не простил своей матери своего рождения, и я не хочу любить. Простите меня, Наташа, старого человека на Новой Земле. Мы, англичане, люди старой земли, у нас, когда чинят мостовую, то приходится сверлить землю буравами, потому что мостовая у нас на фундаменте. И наши предрассудки и навыки тоже на фундаменте. Прощай же, Наташа, аэропланы приближаются. О, если бы я мог поднять над своим домом красный флаг с буквами Английской советской республики. Я сейчас буду сражаться с англичанами во главе отряда людей Новой Земли. Я завидую сейчас самоедам, Наташа. И знаете что? Я вас люблю.
Звуки сирены известили говорящих, что пора надеть противогазы.
– Еще слово, Наташа: когда я погибну, постарайтесь доставить этот пакет с документами профессору Шульцу в Фрейбург. Вам надо бежать сейчас же, берите лодку и бегите во льды, на Север… путь в Россию будет отрезан.
Сирена проревела еще раз.
– Прощайте, Наташа, – крикнул Роберт, поцеловав женщину в губы быстрым поцелуем, и сам надел на нее противогаз.
Наташа плакала, чувствуя на зубах холод загубника. Слезы туманили стекла шлема.
Хор взрывов потряс воздух.
В воздухе уже дрались аэропланы Новоземлинского отряда Доброфлота с тучей аэропланов противника.
Самолеты стреляли друг в друга из пулеметов и орудий, старались ударить противника своими шасси, временами сцеплялись по двое и тяжело падали вниз.
Вот пал последний самолет Новой Земли.
Противник начал приземляться и готовиться к десанту.
Высоко в небе и в стороне от битвы сторожевой аэроплан Дюле следил за северным побережьем острова.
Лейтенант видел землю через просветы в дыму. Уже горели нефтяные фонтаны, снег кипел от огня, пар смешивался с черным дымом в густые клубы.
Дюле видел бой уже не раз и сейчас не очень интересовался общей картиной.
Но вот маленькая лодка отчалила от обрывистого берега, сверху она кажется миндалиной.
Это, вероятно, гонец.
Лодка спешит к ледяному полю, нужно перехватить.
Спокойно, как ястреб на полевую мышь, нырнул в воздух аэроплан вслед лодке. Вот колеса шасси уже подпрыгивают по неровности ледяного поля. Лодка видна у края, она пытается пройти узкими проходами через лед.
Не уйдешь…
Сопротивление новоземлян казалось уже было подавлено. Громадные грузовые аэропланы, до сих пор державшиеся вне поля действия, сейчас тяжело приземлились, высаживая сотни людей.
Но тут затрещали выстрелы винтовок и автоматических ружей.
Укрывшись за скалами, самоеды, дети зверобоев, стреляли холодно и метко.
Раненых не было, все убитые были убиты только в сердце или в глаз.
Но по сигналу атакующих с неба спускались все новые аэропланы, и ураганный огонь сверху подавлял всякую возможность сопротивления.
– Во имя Новой Англии и Новой Земли, – сказал Роберт и замкнул контакты.
Остров вздрогнул, изогнулся, как кошка, желающая прыгнуть, и взлетел в воздух.
– Наташа! – вскричал Дюле, узнав гонца.
– Глядите, – ответила она.
Взрыв взметнул черную пыль стеной. Стена достигла стаи аэропланов и упала вместе с ними на землю.
Но луч взрыва не захватил аэроплана Дюле.
– Летим! – вскричала Наташа и первой вскочила в аэроплан.
Было пора. Громадная, высотой в сорокоэтажный дом волна шла от места взрыва к ледяному полю…
Дюле без слов занял место наблюдателя. Аппарат взвился в воздух, и в то же мгновение лед под ними лопнул, как стекло, заскрежетал, забурлил, и ледяная пена обрызгала колеса шасси.
– Я лечу во Фрейбург, – сказала Наташа, не повернув головы к Дюле и не выпуская руля.
ГЛАВА 37
В ней рассказывается о человеке, который плывет ПО ТЕЧЕНИЮ ТЕМЗЫ, и о ДРУГОМ, КОТОРЫЙ СПОКОЕН. Глава кончается описанием состояния Рокамболя
Темза имеет два течения: в часы отлива она течет к морю, в часы прилива обратно – к городу.
Долго может плыть, возвращаясь обратно, кусок дерева, брошенный с корабля.
Но это плывет не дерево… Это утопленник. Уже давно река то доносит его почти до побережья, то возвращает обратно, к портам, к городу, в котором он работал и изменил.
Никто не плачет об этом человеке, даже те, кто послал его на центральную дымовую станцию шпионом, уже забыли его.
Он плывет вниз и возвращается к городу обратно… Долго еще будет плыть он, пока не поймает распухшее тело какой-нибудь бедняк-охотник за утопленниками, за их жалким платьем и премией, объявленной в газете.
Напрасно будет следить тот человек за объявлениями: никто не ищет его добычу. Этот рабочий пропал навек, у него украдено даже имя. Смит Пуль не погиб для света, нет, под его именем работает на станции усердный и ловкий рабочий. Он молчалив немного… Даже повторная прививка бессонницы, делаемая всем рабочим при поступлении на завод, не сделала его разговорчивым.
А это странно, отсутствие сна делало всех нервными, это ослабляло сдерживающие центры, и все были озлобленно болтливы.
Но Смит Пуль молчал. В краткие минуты отдыха он вытаскивал свою записную книжку и делал свои вычисления… Небось учился, хотел выбиться в люди… В самом деле, кто хочет умереть простым рабочим? В Англии это все равно, как желать умереть в рабочем доме.
Смит Пуль хороший работник, он достоин повышения, он не пьет, не таскается с женщинами, гуляет редко в Гайд-парке и всегда один.
Иногда он покупает цветы: красные розы и георгины – и отправляет их туда, в город богатых. Странный букет, странный адрес.
Ну, это его дело.
Смит работает в машинном зале, механиком у дизеля, дышащего спокойно и ровно.
И сам Смит всегда спокоен.
В его дежурство в машинном зале никогда не бывает никаких происшествий. Раз только внезапно заснуло трое рабочих.
Было арестовано все правление треста «Бессонница», но следствие не дало никаких данных.
Только у секретаря правления мистера Канолифа в книжном шкафу нашли полное собрание сочинений Льва Толстого.
Канолиф оправдывался тем, что Толстой хотя и был русским, но никогда не состоял в рядах Третьего Интернационала, и что читал он книги только для практики в языке.
Но все же временно он был задержан, само его участие в аресте Тарзана было заподозрено.
Ведь медведь оказался богатым и верноподданным, не оклеветан ли хозяин?
И мистер Канолиф попал в камеру, прежде занятую Рокамболем. Плачь над бедным Канолифом, читатель: авторы романа решили не освобождать его.
Бедный Канолиф, как он страдал от блох, оставленных Рокамболем.
Но и сам Рокамболь в своей роскошной вилле не был счастлив.
День и ночь проводил отощавший медведь перед камином, нюхая воздух и жалобно рыча. Хольтен не мог без слез смотреть на своего друга. Он достал из зоологического сада, почетным опекуном которого Рокамболь был назначен королем, ему медведицу. Но медведь, увидя нового гостя, так зарычал, что все поняли, что на медвежьем языке это значило «вон!».
Обиженную медведицу увезли обратно в ее клетку, а Рокамболь опять впал в свою беспокойную тоску.
Только Смит Пуль спокоен в этой краткой главе, его вычисления близятся к концу.
Берегись, Лондон!
ГЛАВА 38
ХОРОШО МОРЕ ОКОЛО НЬЮ-ЙОРКА
Главное – в нем никогда не бывает холодно потому, что его отапливают снизу трубами.
Народу купается в этом море так много, что берег кажется пестрым, как лоскутное одеяло, столько людей в желтых, красных и голубых костюмах лежит на песке.
В воде играют в пятнашки, катаются на особых каруселях, строят слона и беспрерывно снимают друг друга в фотографии.
Над водой и берегом стоит, если нет ветра, запах пота и пудры. Мусору столько, что вы ложитесь в песок, как в пепельницу.
Но даже богатые люди прилетают сюда на гидроплане выкупаться, потому что здесь шумно и много женщин. Среди этих сотен тысяч купающихся людей никто не обращает внимания на белокурого стройного человека в светлом костюме.
Но молодой человек не был тщеславен. Казалось, что он даже наслаждался своей неизвестностью, спокойно ел бананы, потом надел полосатый купальный костюм и сел обжариваться на солнце.
– Увы, – сказала его соседка, женщина лет двадцати, одетая в яркий желтый костюм с черной отделкой и сидящая перед маленьким переносным радиоаппаратом. – Увы, – сказала она, явно обращаясь к своему соседу, – он не отвечает.
– Это очень невежливо с его стороны, – ответил человек в полосатом костюме.
– Да, я разговаривала с ним до самого Ла-Манша, а теперь он не отвечает уже два дня.
– Дорогая, зачем он вам, все равно даже ваш прекрасный аппарат не даст вам возможности танцевать с ним и есть мороженое на его счет на расстоянии, а я приглашаю вас исполнить купальное шимми.
– Но помните, только шимми, – ответила женщина, и через минуту они танцевали модный танец, так близко прижимаясь друг к другу, что, очевидно, им оставалось только после этого ехать или в гостиницу, или купаться в нагретой воде.
Они выбрали третье. Сели есть мороженое.
– Чудесное мороженое, – болтал молодой человек, облизывая ложку, – и главное, без всяких фокусов.
– Нет, знаете, я ела настоящее чудесное мороженое в день явления Кюрре… Ах, это было не мороженое, а мечта… Святое мороженое…
Но и не святого мороженого женщина съела столько, что ее спутник начал жаться и хмуриться.
– Как ваша фамилия? – спросила дама, не обращая внимания на настроение своего спутника.
– Смит, – ответил тот, считая правой рукой деньги в кармане.
– В таком случае моя Брук, – это фамилия из сегодняшней газеты. Нельзя, дорогой, называть себя Смитом, я уже разговаривала на этом пляже сегодня с шестью Смитами. Я бы прогнала вас, но мне нравится ваша манера держаться. Вы немец и студент-корпорант. Я узнаю по шраму… Я очень люблю немецкую дворянскую молодежь.
– Да, я сын немецкого графа, – охотно ответил Смит.
– Граф Смит? – смеясь проговорила мистрис Брук. – Послушайте, милый, поедемте кататься на автомобиле, я буду вас тогда называть графом весь день, даже если вы не граф, а бухгалтер…
– Я больше чем граф! – вскричал Смит. – Я… – Он осекся и вдруг вскричал: – Едем.
«У этого приказчика есть деньги», – думала мистрис Брук, сидя в роскошном автомобиле с букетом белых роз в руках. Вероятно, он ограбил кассу.
– Шофер, – крикнул в это время Смит, – где здесь можно достать вино?
– Вино лежит под подушкой вашего сиденья, мистер, – охотно ответил шофер, – я сейчас сделаю остановку…
И через несколько минут все трое пили вино на маленькой зеленой лужайке парка…
– В путь! – вскричал, вставая, Смит.
– Я уже поднял парусиновый верх, – ответил шофер.
– Девочка, – нежно произнес Смит, – я не люблю целоваться в автомобиле, а для прописки в гостинице у меня слишком громкая фамилия – едем к тебе.
– Муж уехал на два дня, – ответила мистрис Брук, – едем.
– У тебя есть муж, кроме Смитов? – удивленно произнес мужчина. – Все равно – едем.
Лестница дома, в котором жила прекрасная незнакомка, показалась Смиту крутой. Наконец, дверь… обычная обстановка американской средней семьи.
